Грани будущего

Сначала вокруг было темно и тихо. Ни звуков, ни ощущений, ни тела, лишь чернота да пустота… Затем волнами начали накатывать воспоминания, мысли, чувства. Стало так больно, что захотелось кричать, и Гермиона попыталась, но вместо этого, как во сне, издала лишь невнятный хрип. — Миона, очнись! — голос Гарри доносился издалека, словно из-под толщи воды. Она почувствовала прикосновение к щеке и тут же открыла глаза, хватая ртом воздух и сразу все вспоминая. Мышцы болели так, будто ее прокрутило в мясорубке. Все вокруг плыло, и только размытое лицо Гарри помогло сфокусировать сознание. Было и так ясно, что она вернулась назад, но темный, наполненный аврорами переулок и помолодевший на десяток лет Гарри стали лишним тому доказательством. — Сейчас прибудут колдомедики, — обеспокоенно прошептал он, аккуратно прижимая ее к себе. Гермиона вцепилась в его мантию, борясь со слезами и желанием рассказать ему все сию же секунду. Сделав несколько глубоких вдохов и железным усилием воли взяв себя в руки, она дрожащим голосом произнесла: — Со мной все хорошо, правда. Просто забери меня отсюда. — У тебя кровь на виске, нужно в Мунго. — Никакого Мунго, Гарри! — она с трудом отстранилась и умоляюще посмотрела на него. — Я в порядке, мне просто нужно домой. Пожалуйста… Вздохнув, он кивнул, затем повернулся к своим людям, что-то быстро им сказал и, легко подхватив Гермиону на руки, аппарировал. Уложив ее на диван в их с Роном небольшой, но уютной квартирке, которая сейчас казалась такой далекой и незнакомой, словно прошло много лет с того момента, как Гермиона была здесь в последний раз, Гарри присел рядом и, сосредоточившись на заклинании, залечил ее порез. Потом заварил крепкого горячего чая, дождался, пока Гермиона под его пристальным взглядом сделает несколько глотков, и лишь затем спросил: — Теперь расскажешь, что случилось? Его строгий обеспокоенный взгляд, нахмуренный лоб, запах, который она так отчетливо ощущала с такого близкого расстояния… Удержаться и не коснуться Гарри было неимоверно сложно. А от мыслей, что она вот-вот потеряет его навсегда, разрывалось сердце. — Я шла в «Челси»… — начала она, сглотнув. — Но по дороге на меня напало несколько Пожирателей. Лицо Гарри потемнело. — Ты уверена, что это были они? — Абсолютно. — Но зачем? Почему сейчас? Гермиона отвела взгляд. — Из-за маховика Нотта, который я забрала домой, чтобы поработать с ним на выходных. Глаза Гарри округлились, но он ничего не сказал, лишь сжал челюсти и обреченно покачал головой. — Золотистый налет на асфальте, полагаю, все, что от него осталось? Гермиона угрюмо кивнула. — Не злись, — мягко добавила она, откидывая голову на подушку и касаясь его руки. Гарри тут же сжал ее пальцы в ответ, накрывая другой ладонью. Гнев, вспыхнувший в его глазах, практически улетучился. — Ты подвергла себя опасности, — проворчал он. — Могла бы предупредить, я бы помог… со всем, что ты там придумала. Как чувствовал, что с этим маховиком будут проблемы. — Больше никаких проблем, Гарри, — пообещала Гермиона, чувствуя себя очень уставшей. — Ты посидишь со мной, пока я не усну? Можешь… обнять меня? Она решила, что сегодня имеет право на эту слабость. Но только в последний раз. — Тебя нужно переодеть и уложить в постель, — тихо сказал он, и это прозвучало так, что, даже в ее полусонном состоянии, Гермиона почувствовала мурашки на коже. — Просто побудь со мной, — прохрипела она, сильнее сжимая его руку и закрывая глаза. Он нежно поцеловал ее в лоб, положил руку на плечо и гладил по волосам до тех пор, пока она не начала засыпать. Где-то на задворках сознания послышался хлопок аппарации и обеспокоенный голос Рона. Рука Гарри исчезла из ее руки, и Гермиона почувствовала рядом другой запах, знакомый, родной, но не тот, к которому тянулось все ее существо. Пока Рон переносил ее в спальню, раздевал, накрывал одеялом, она притворилась спящей, хоть по щекам и текли слезы, а вскоре, слишком утомленная случившимся, отключилась на самом деле. Утром она проснулась совершенно разбитой и полной сомнений. Но глядя на сопящего рядом Рона и прокручивая в голове события минувшей недели, так резко и бесповоротно изменившие ее жизнь, в очередной раз поняла, что не сможет притворяться, даже если уезжать ей совершенно не хотелось. Иного выхода просто не было, и этот неоспоримый факт ей следовало признать как аксиому. Кое-как приняв душ и надев на себя первые попавшиеся вещи, она подошла к камину, собираясь перенестись в Атриум. — Эй, детка, ты чего? — Рон поймал ее практически в последний момент, прижавшись к спине и обняв. — Сегодня никакой работы! Я тебя вообще из дома не выпущу, — он уткнулся носом в изгиб ее шеи и сдавленно произнес: — Я так испугался, когда услышал о нападении! Вся наша жизнь пролетела перед глазами, и я понял, как много всего не успел сделать, какими глупыми были все наши ссоры, как сильно я тебя люблю… Я так скучал… Гермиона зажмурилась, не зная, как реагировать и что ответить. Ладонь Рона скользнула по ее животу, притягивая ближе. Его дыхание участилось, когда другой рукой он откинул волосы с ее плеча и прижался губами к шее. На секунду подумалось: а не проще ли так? Пусть все остается, как есть: она будет с Роном, Гарри с Джинни, и, возможно, в будущем, через много лет, они найдут способ все изменить без ущерба для остальных. Тогда ей не придется рушить всю свою жизнь и бросать всех, кто ей дорог. И не будет этой тоски во взгляде Гарри, ведь она не предаст его, навсегда уехав. Да, ей придется страдать, но это затронет лишь ее. К тому же больно ей будет в любом случае, так какая разница, из-за чего? Но потом Рон осторожно сжал ее грудь, и тут же пришло понимание: она не сможет больше быть с ним. Даже если притворится. Даже ради Гарри. Это словно переступить через себя. Отстранившись, Гермиона повернулась к Рону. В его взгляде проскользнула обида, но он быстро взял себя в руки. — Извини, не стоило сейчас… Она коротко кивнула и выдавила из себя улыбку. — Все в порядке, Рон. Но мне правда пора. — Сейчас семь утра, Миона. — Я должна написать отчет. Это была жалкая ложь, в ответ на которую Гермиона получила вполне предсказуемую реакцию. — Как обычно, — Рон недовольно поджал губы и наградил ее колючим взглядом. — Извини, — только и сказала она, разворачиваясь к камину и бросая в огонь горсть летучего пороха. На этот раз никто ее не останавливал. *** Следующие дни прошли как в тумане. Гермиона ходила на работу, разговаривала с коллегами, ловко избегала Гарри и умудрялась изматывать себя так, что засыпала, едва голова касалась подушки. Возможно, Гарри и подозревал, что далеко не все с ней в порядке, но некоторую свободу предоставил. Рон же, наоборот, изводил сначала вниманием, затем — обидами. А Гермиона чувствовала такую огромную апатию ко всему, что иногда и сама пугалась. Ей не хотелось ничего: ни думать о чем-либо, ни принимать решения, ни оставаться, ни уезжать. Вся ее жизнь, казалось, остановилась. Или закончилась. А может, она и вовсе застряла между прошлым и будущим и просто не могла собрать себя воедино. Каждый раз, когда она встречалась с Гарри, ее душа разрывалась на куски. Каждый раз, когда Рон прикасался к ней, она чувствовала безразличие, граничащее с отвращением, вот только не к нему — к себе. Как бы он ни вел себя в будущем по отношению к Лаванде, он все равно оставался ее родным человеком, другом (Мерлин, он всегда был лишь им, почему она не понимала этого раньше?), и не заслужил такого обращения сейчас. Она должна была ему объяснить. Или просто отпустить, выдумав какую-нибудь причину. Пролетело около двух недель, прежде чем Гермиона смогла встряхнуться и всерьез задуматься о том, как действовать дальше. Или, правильнее сказать, окончательно смириться с неизбежным. Наверное, в глубине души она всегда знала, что все закончится ее отъездом. Именно это решение она принимала раз за разом, если верить линейной теории времени. Возможно, оно и было единственно верным, но от этого более легким не становилось. Вечером им с Роном предстоял ужин в Норе, и если поначалу Гермиона решительно собиралась его пропустить, то потом, поразмыслив, решила, что лучшей возможности попрощаться со всеми ей не представится. Даже если прощание будет односторонним, и никто, кроме нее, об этом не узнает. Собираясь на ужин, она впервые с момента возвращения по-настоящему взглянула на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела бледная тень, безразличный ко всему отголосок прежней Гермионы, и это настолько ее шокировало, что она будто вынырнула на поверхность. Или очнулась от кошмара, в который сама же себя и загнала. Она не хотела быть такой. Не хотела вариться в постоянных страданиях и сомнениях. Жить без Гарри, наверное, она сможет. Особенно зная, что он, так или иначе, тоже без нее справится. Пусть это будет неполноценная, совсем не счастливая жизнь, но они оба смогут провести ее спокойно, не разрушив при этом ни все вокруг, ни самих себя. А вот жить, как сейчас, видя его, помня прикосновения, вкус, чувства, которые она могла испытать только с ним — это самая настоящая пытка, которая попросту ее уничтожит. Она и так затянула. Поэтому ужин, несколько дней на сборы — и на этом все. Поначалу она хотела объясниться и с Роном, и с Гарри, и с остальными, соврать им что-нибудь, как-то смягчить побег, но потом поняла, что не сможет этого сделать, если хоть один человек будет знать. Переступая порог Норы и держа Рона за руку, она твердо понимала: это прощание. Жизнь в родовом гнезде Уизли, семьи, которая заменила ей собственную, как и обычно, била ключом. Парящая посуда, непрекращающийся гул голосов, ломящийся от угощений стол в тесной, но такой уютной гостиной. Царящая в Норе суматоха хоть и сводила порой с ума, но всегда ассоциировалось с домом. И пахло здесь так… по-домашнему. Хотя сегодня все же немного иначе. Гермиона втянула воздух, пытаясь определить беспокоящий ее источник, но, так и не разобравшись, в конце концов оставила это занятие. Гарри, который вместе с Джинни сидел за столом напротив них с Роном, весь вечер не сводил с нее пронизывающего взгляда. — Мы так рады, что ты пришла в себя, Гермиона, — проворковала Молли, накладывая ей еще один кусочек своего фирменного рыбного пирога. — История с нападением всех нас расстроила, — с искренним участием добавил Артур. — Я столько раз пыталась с тобой поговорить, — многозначительно заметила Джинни. — Но я рада, что ты наконец пришла в себя. Мне тебя не хватало. — И мне, — шепнул Рон, накрывая ладонью ее колено. Гермиона дернулась от внезапно подкатившей к горлу тошноты и резко поднялась со стула. — Мне нужно на воздух… — бросила она на ходу. — Вернусь через минуту. Оказавшись на улице, она сделала глубокий вдох и лишь затем смогла перевести дыхание. После жаркой, наполненной людьми гостиной майский вечерний воздух приятно холодил кожу. Слегка поежившись, Гермиона обняла себя руками и устремила взгляд вдаль, насколько позволяло зрение. На что она рассчитывала, придя сюда? Что станет легче всех бросить? Что запомнит счастливые лица, а не то мерзопакостное ощущение в груди, которое не покидало ее ни на секунду? Гермиона спрятала лицо в ладонях и горько вздохнула. Неожиданно на плечи легла ткань. Обернувшись, она увидела за спиной Гарри, силуэт которого подсвечивался фонарем над дверью. Он мягко улыбнулся и шагнул вперед, становясь рядом с ней. Гермиона спрятала дрожащие руки под его мантией и снова посмотрела перед собой. Хотелось так много ему объяснить, но она не имела права перекладывать это на Гарри. Иначе все полетит к чертям и всю оставшуюся жизнь она будет корить себя за слабость. — Что с тобой? — спросил он. — И не смей говорить, что ты в порядке. Я же вижу. — Я просто запуталась, — ответила Гермиона после паузы, тщательно взвешивая каждое свое слово. — Я тоже, — выдохнул он на грани слышимости, а после, чуть громче, добавил: — Помнишь, мы хотели поговорить? В тот вечер, когда на тебя напали. Она вздохнула и закрыла глаза. — Этот разговор по-прежнему актуален. — Гарри, не думаю, что… — Ты неделями от меня бегаешь! — тихо прорычал он. Резко развернувшись, Гарри схватил руками ее плечи, заставляя повернуться и посмотреть на него. — Что происходит, Миона? — Ничего, — прошептала она, чувствуя, что к глазам подступают слезы. — Я… я пойду в дом… Но Гарри не позволил. Вместо этого он прижал ее к себе и крепко обнял. Они оба чувствовали, как ее трясло. Гермионе хотелось спрятаться в кольце его рук, утонуть в его запахе, позволить забрать ее печали... Но она знала, что не может этого позволить, и хорошо отдавала себе отчет в каждом своем действии. Отстранившись, Гермиона утерла рукавом нос и быстро, не позволяя себе передумать, а Гарри — снова остановить ее, направилась в дом. Молли перехватила ее в коридоре и утащила на кухню, принявшись задавать странные вопросы о блюдах, которые планировала приготовить, потом о самочувствии и о том, не припасла ли она случайно особенной новости для такого приятного вечера, как это сделала Джинни. Гермиона сначала не понимала, но потом что-то щелкнуло, все наводящие вопросы Молли обрели смысл, и ее буквально пригвоздило к полу от ударившей в голову догадки. — Погодите, вы намекаете, что Джинни беременна, и интересуетесь, не беременна ли я? Миссис Уизли расплылась в счастливой улыбке. А Гермиона еще раз мысленно прокрутила свои слова и застыла, словно молнией пораженная. Сначала в груди кольнуло осознание: Джинни беременна. Это была и радость, и печаль одновременно, и даже несмотря на то, что Гермиона знала о неизбежности этого события, новость все же выбила ее из колеи. Потом в голове плавно вспыхнуло красным: Молли думает, что она тоже беременна. Когда первый шок схлынул, ей захотелось рассмеяться. Конечно, миссис Уизли не знала, что все эти годы Гермиона принимала самое сильное противозачаточное зелье, которое гарантировало стопроцентную защиту и не давало осечек, и что с момента возвращения не позволила Рону к себе притронуться. Едва она подумала об этом, как ахнула, зажав рукой рот. Возвращение. Зелье. Осечка. То запрещенное зелье Гарри, которое она выпила в первый вечер… Оно вывело все остальные зелья из ее организма, а значит, нейтрализовало и противозачаточное. Или нет? Последнее ведь влияло на цикл и действовало на более глубинном уровне. Месячные… Когда у нее должны быть месячные? Гермиона совершенно не помнила, да и дни перемешались настолько, что она сейчас плохо ориентировалась в датах. Так могла ли она быть беременной? Сколько прошло с возвращения? Она почувствовала, что ее колотит, когда Молли схватила ее трясущиеся плечи руками и обеспокоенно заглянула в глаза. — А есть способ… проверить? — прошептала Гермиона. — Есть, — миссис Уизли ободряюще улыбнулась, медленно отпустила ее плечи и отошла к столу. — Вот, свежее, варила вчера для Джинни, — она выудила из ящика небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Просто плюнь туда и посмотри на цвет. Если изменится, значит, беременность наступила. Гермиона всхлипнула, снова зажав рот ладонью. — Давай же, проверь, — ласково прошептала Молли, вкладывая флакончик в ее руку. — Это было бы двойное счастье! Видимо, в глазах Гермионы промелькнуло нечто такое, отчего улыбка миссис Уизли тут же померкла. — Я в уборную, — пробормотала она. — Не говорите пока никому. Молли кивнула и отступила в сторону. Гермиона спиной чувствовала ее взгляд, пока выходила из комнаты, но реакция миссис Уизли волновала ее сейчас меньше всего. Закрывшись в туалете, она дрожащими руками открутила колпачок и добавила в зелье немного своей слюны. Сначала ничего не происходило, затем жидкость забурлила и моментально стала фиолетовой. Это означало… Означало… Гермиона сползла на пол и обхватила голову руками. Тихие всхлипы переросли в смех, затем — в истерику. Если бы не чары, наложенные на помещение, ее бы услышал весь дом, но тогда она даже не вспомнила об этом. Все ее мысли сводились к одному единственному слову: беременна. Вот почему она уехала. Вот почему это должно было случиться. Из этой мысли вытекала следующая: она, так рьяно выступавшая против беременности до тридцати, а то и больше лет, никогда и ни за что не избавится от этого ребенка. Мерлин, она одновременно была так рада, напугана и расстроена, что не могла понять, какая же из эмоций преобладает. Весь ее мир в одночасье перевернулся вверх дном. А может, все окончательно стало на места. Гермиона поднялась на ноги, утерла слезы, умыла лицо холодной водой и решительно посмотрела на себя в зеркало. У ее отражения появился знакомый блеск в глазах. С этой минуты она покончит с отчаянием и апатией, в которых утопала последние недели, снова станет сильной, во всем разберется и непременно найдет новый смысл в жизни. Уже нашла. Вылив зелье в унитаз и прополоскав склянку, прежде чем отправить ее в мусорное ведро, Гермиона сделала глубокий вдох и вышла к Молли. Та по-прежнему ждала ее в кухне, нетерпеливо заламывая руки. — Ну что? Сжав губы и отрицательно мотнув головой, Гермиона отвела взгляд. От разочарования и сочувствия на лице Молли ей стало совестно: все-таки та всегда беспокоилась о ней и считала практически родной дочерью, и Гермионе совершенно не нравилось ей врать, но другого выхода не было. — Ничего, деточка, в другой раз, — Молли успокаивающе похлопала ее по плечу. Вместо ответа Гермиона подалась навстречу и обняла ее. — Спасибо вам за все, миссис Уизли. Вы всегда были так добры ко мне. — Ну чего вы так долго? — внезапное появление Джинни заставило их обоих вздрогнуть. — Ой, я не хотела мешать… — Мы уже идем, — улыбнулась Молли и, засуетившись, вручила Гермионе в руки торт, а Джинни — поднос с пирожными. Когда они вернулись за стол, Гермиона поймала сразу два обеспокоенных взгляда — Рона и Гарри. На последнего она вообще боялась смотреть, поэтому сконцентрировала внимание на Роне, спросив, вкусно ли он поел и не доложить ли ему еще чего-нибудь. Тот так удивился ее вопросу, что на мгновение даже потерял дар речи. — Раз все наконец-то собрались, — Джинни встала со своего места и подняла бокал с тыквенным соком, — я бы хотела сделать небольшое объявление. Гермиона невольно взглянула на Гарри, который напрягся от этих слов, но тут же натянул на лицо улыбку. Поймав ее взгляд, он печально посмотрел в ответ, и столько всего читалось на его лице, что Гермионе вдруг показалось: он знает. О Джинни. И о ней. И о том, что их всех ждет дальше. — Гарри еще не в курсе, но я решила сделать сюрприз всем сразу, — Джинни широко улыбнулась, и Гермиона не могла не улыбнуться следом — настолько та вся светилась. — В общем… скоро у нас будет ребенок! Гарри вздрогнул, моргнул, бросил быстрый надломленный взгляд на Гермиону и тут же вскочил на ноги, обнимая Джинни под всеобщие аплодисменты и одобрительные возгласы. Гермиона продолжала улыбаться, чувствуя, как из глаз текут слезы. Поспешно стерев их с лица, она приказала себе успокоиться и улыбнулась еще шире, потянувшись к Джинни через стол, чтобы тоже ее обнять. Она искренне радовалась за нее. Но также ей было и невыразимо больно. — Выпьем за эту прекрасную новость! — поднял тост Артур и, задумавшись, спросил: — Тогда придется поторопить свадьбу? Гарри вымученно улыбнулся и потянулся за своим бокалом. — Конечно, в любое время, — кивнул он, опрокидывая в себя алкоголь. Гермиона почувствовала, как Рон придвинулся ближе, шепча на ухо: — Как насчет нашей свадьбы, детка? Может, сыграем двойную? — Потом поговорим, — отрезала она. — Сегодня их день, не наш. С трудом дождавшись окончания вечера, Гермиона потянула Рона домой, пригрозив отправиться без него, если он не поторопится. Уже на выходе, когда все они прощались, в окно влетела сова с сообщением для Гарри. — Вызывают на срочное дежурство, — выдохнул он куда воодушевленнее, чем того требовала ситуация. — Не знаю, когда буду, милая, — он быстро поцеловал Джинни в щеку. — Может, останешься у родителей? — Нет уж, подожду тебя дома, — недовольно протянула она, накидывая мантию. Напоследок Гермиона крепко обняла всех, кроме поспешно аппарировавшего Гарри, зная, что они могут больше никогда не увидеться, и позволила Рону перенести их домой. Едва они оказались в своей квартире, как он накинулся на нее с поцелуями, прижав к стене. — Рон, подожди, стой, — она попыталась отстраниться, но тот вошел в такой запал, что остановился, лишь когда Гермиона с силой оттолкнула его от себя. — Да что с тобой такое?! — рявкнул он. — Сколько ты будешь меня игнорить?! Я старался войти в положение, не торопил… Но я ведь не железный! Она тяжело вздохнула и, решившись, произнесла: — Нам нужно расстаться. — Что? — Рон опешил. — В смысле расстаться? Только Гермиона собралась выдать ему первое пришедшее на ум оправдание, как Рон навис над ней, буравя яростным взглядом: — Ты два года носишь на пальце мое кольцо! Я два года жду, когда же ты соизволишь назначить дату и стать моей женой! Тебе не приходило в голову, что я хочу иметь дома семью, а не… — Договаривай, — процедила она. — …холодную ледышку! — выдохнул он, скуксившись. — Но даже это не заставило меня отвернуться. Я ждал, Гермиона, ждал и верил, что рано или поздно у нас все будет, как у людей. А теперь ты заявляешь, что хочешь расстаться? — Мне жаль. Она уперлась ладонью ему в грудь, заставляя отступить, и быстро направилась в спальню. — Тебе жаль?! — бросил он ей в спину. — Я же люблю тебя! Остановившись на полушаге, Гермиона сделала глубокий вдох. Хотелось сказать ему, что он так сильно ее любит, что через месяц женится на другой. Но в то же время она понимала, что это, по сути, не доказывает обратного, и что копаться в чувствах другого человека, пусть и настолько близкого, как Рон, она не имеет права. Особенно сейчас. Собравшись с духом, она медленно произнесла: — Но я не люблю тебя… больше. Последнее Гермиона добавила из уважения к их общему прошлому. Достав дорожную сумку, она принялась быстро собирать вещи, не оставляя себе времени на раздумья. Увидев это, Рон выматерился и первым аппарировал из квартиры. Горько вздохнув, Гермиона все же закончила утрамбовывать самое необходимое, уменьшила сумку до карманного размера и, не раздеваясь, упала на постель, мечтая тут же отключиться. Стоит ли говорить, что она не сомкнула глаз до утра, пытаясь понять, как же теперь жить? Лишь в преддверии рассвета смогла уснуть, твердо решив к тому моменту, что разберется со всем, во что бы то ни стало. Несмотря ни на что, Гермиона Грейнджер оставалась упрямым оптимистом, который верил в то, что ничего не случается без причины и что все, так или иначе, будет хорошо. Жизнь — весы, и если судьба отнимает с одной стороны, то должна прибавить с другой. Именно это с ней и случилось, осознала она, коснувшись рукой плоского живота. И пусть это было чертовски несправедливо по отношению к ней, к этому маленькому нерожденному человечку, к Гарри, который ни о чем не знал… Но если такова цена жизни их будущего ребенка и жизни детей Гарри и Джинни, что ж, Гермиона ее заплатит, не раздумывая. И будет верить в лучшее. *** Оказавшись в Министерстве, первое, что Гермиона сделала — забрала из хранилища артефактов миниатюрный омут памяти и изъятый в ходе одной из облав трансконтинентальный портал. Если она не может вернуть родителям память, то хотя бы поделится воспоминаниями. Возможно, не сразу, но рано или поздно они ей поверят и смогут простить. По крайней мере, она будет на это надеяться. Затем Гермиона достала чистый лист пергамента, зачаровала перо и начала писать послание для самой себя. То самое, которое найдет спустя десять лет в пятом томе «Путешествий во времени». Она долго сомневалась, не добавить ли чего еще, дату возвращения, например, отсутствие которой так ее возмутило, но в итоге не стала менять ни строчки, дословно записав те самые слова: «Все, что происходит, должно случиться. Ты не можешь ничего изменить, поэтому брось искать ответы и не трать драгоценное время даром. Скажи ему, что чувствуешь, и позволь себе быть счастливой». Жаль, что счастье было таким коротким… Но Гермиона отказывалась верить, что на этом их с Гарри история закончится. Она знала, что он попытается ее отыскать и что ей придется его оттолкнуть. Понимала, что будут хорошие времена и плохие, она будет страдать и скучать, и бороться с соблазном найти его и во всем признаться. А через десять лет Гарри вернется в пустой дом на Гриммо и обнаружит, что она исчезла. И она, находясь на другом конце света рядом с их ребенком (Мерлин, от одной только мысли об этом сжималось сердце!), наконец решит взять судьбу в свои руки. Невозможно постичь все грани будущего, особенно когда Гермиона знала, что случится в жизни Гарри, но понятия не имела, что произойдет в ее собственной. Но она верила, что у них еще появится шанс, ведь в ее сердце всегда будет для него место — иначе и быть не может. Сглотнув ком в горле, она аккуратно свернула послание со ставшими невидимыми чернилами и принялась писать еще одно — для Гарри и всех остальных, но особенно для него. Сложно было найти правильные слова, которые хоть как-то объясняли ее решение, поэтому она не стала и пытаться. Лишь написала, что хочет быть с родителями, желает всем счастья и просит ее отпустить. Что она месяцами думала об этом и твердо во всем уверена. И ей жаль, если это причинит им боль, но это ее выбор, который она просит уважать. Когда все срочные дела были завершены, Гермиона посетила Отдел тайн, впервые встретившись с мистером Джонсом, новым хранителем Архива, оставила записку в нужном фолианте и прошлась напоследок по длинным коридорам Министерства, ставшим за столько лет родными. После этого она закрылась в кабинете и отрешенно уставилась на простую черную пуговицу, лежащую на столе. Это был перенастроенный на Мельбурн портал, билет в ее новую жизнь. Стоило коснуться, произнести заклинание — и она окажется на другом континенте. Вдали от дома, от друзей. От Гарри. Признаться, она ожидала встречи с ним еще с утра. И вчерашняя новость, и разрыв с Роном — слишком много всего случилось, о чем он непременно захотел бы поговорить. Но время перевалило за полдень, а Гарри так и не появился, и Гермиона, нервно кусая кончик ногтя, не могла определиться — к лучшему это или нет. Может, это был ее шанс незаметно исчезнуть? Она скосила глаза на конверт с письмом, потянулась к пуговице, но в последний момент остановилась. Нет, уйти, не попрощавшись с Гарри, она не могла. Даже если появление в Аврорате сулило ей встречу с Роном. Гарри нашелся у себя в кабинете. Со сдвинутыми на нос очками и растрепанными волосами, он спал на столе, смяв щекой пергамент. Под его левым глазом расплывался синяк, правое предплечье было перебинтовано, а в кабинете стоял такой дикий перегар, что Гермиона сразу все поняла: это был тот самый день, когда он напился и сделал татуировку. Стоило догадаться раньше. Подойдя к столу и склонившись над Гарри, она нежно провела рукой по его волосам. Он приоткрыл один глаз, моргнул и сонно улыбнулся. — Миона… Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Горло и грудь будто сковало невидимыми тисками, лишь сердце лихорадочно колотилось. Пальцы, которые все еще были в волосах Гарри, соскользнули на его лоб, невесомо пробежавшись по виску и щеке — там, где в будущем появится шрам, задержались возле рта… Словно опомнившись, Гермиона отдернула руку. Гарри пристально следил за ней взглядом. — Я уже ухожу, — прошептала она, прокашлявшись. — Хотела узнать, как ты. И попрощаться. — Как я? — переспросил он. В глазах при этом мелькнуло какое-то обреченное, виноватое выражение. — Сложно. — Все будет хорошо, Гарри, — мягко пообещала она, сжимая его руку. Нужно было уйти — или вовсе не приходить, — но ноги словно приросли к полу. — Будет, — кивнул он, перекладывая ее руку так, чтобы спрятать пальцы в своей ладони. — Просто… — …это было неожиданно, — подсказала Гермиона. — Но ты справишься, я уверена. И станешь прекрасным отцом. На последней фразе ее голос дрогнул, и она поспешила прочистить горло. Гарри заметил ее реакцию, сузил глаза, медленно поднялся на ноги, вставая напротив. — Что-то не так. Я чувствую. Судя по всему, об их с Роном разрыве он еще не слышал, иначе спросил бы прямо. — А я чувствую, что кто-то вчера хорошо погудел, — нервно хмыкнула она, отступая назад. — Миона, — он предупреждающе покачал головой. Гарри всегда умел читать ее лучше всех. Испугавшись, что еще немного, и он догадается, да и просто подчиняясь внезапному порыву, Гермиона подалась вперед и крепко его обняла. Он обвил рукой ее талию и прижал к себе. Они оба замерли в объятиях друг друга, не решаясь сказать ни слова. Это тянулось так долго, что выходило за все возможные рамки. Гермиона знала, что должна уйти, пока не пересекла черту, о которой будет потом жалеть, но не могла сделать и шагу. — Мне пора, — едва слышно выдохнула она, заставляя себя отстраниться. Гарри вздохнул и позволил ей отойти. Уже у самой двери, взявшись за ручку, Гермиона вдруг повернула голову и тихо спросила: — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? И, не дожидаясь ответа, быстро ушла. Она успела уловить вспышку эмоций в глазах Гарри и болезненное выражение его лица, но думать об этом себе запретила. Нужно было срочно добраться до кабинета и активировать портал. Что-то подсказывало Гермионе, что на побег у нее остались считанные минуты: как только Гарри придет в себя, он сразу кинется следом. Схватив вещи и наставив палочку на пуговицу, она в последний раз окинула кабинет взглядом и лихорадочно прошептала: — Портус! *** 2 мая 2004 года Гермиона Грейнджер навсегда покинула Магическую Британию. День спустя в австралийском Министерстве магии зарегистрировалась волшебница Джин Уилкинс, которая с тех пор уединенно проживала в Мельбурне, пока и вовсе не исчезла с радаров. *** 11 января 2005 года на свет появилась маленькая Роза Лили Уилкинс. Ее мама верила, что когда-нибудь сможет дать ей правильную, настоящую фамилию. Конечно же, двойную. *** 20 апреля 2014 года на площадь Гриммо аппарировала миниатюрная женщина с длинными пышными волосами. Остановившись между домами 11 и 13, она дождалась, пока появится скрытая дверь под номером 12, и нетерпеливо постучала. В ее глазах стояли слезы, но на лице читалась радость и безграничная надежда. Мужчина, распахнувший дверь, ошарашенно застыл на пороге, словно не мог поверить увиденному. Потом он бросился вперед, крепко прижал женщину к себе и зарылся лицом в ее волосы, что-то бормоча. Их щеки были влажными от слез, но лица светились от счастья. Они так жадно и долго целовались, так сильно цеплялись друг за друга, словно не виделись целую вечность и больше никогда не собирались этого допускать. А позже, когда мужчина наконец завел женщину в дом, и она протянула ему чей-то снимок, он долго моргал, вглядываясь в фотографию, пока не упал на колени и не заплакал. *** Остатки песка времени, до сих пор витающие в воздухе дома на Гриммо, блеснули золотом и медленно растаяли. Петля времени завершила свой цикл. Будущее теперь принадлежало лишь Гарри и Гермионе, чьи чувства оказались настолько сильны и значимы, что само время создало для них лазейку. А может, не совсем время. Где-то далеко, на совершенно ином уровне бытия, седовласый старик в белом балахоне довольно улыбнулся в длинную бороду. Он всегда говорил, что именно любовь движет историей. Даже если порой ей нужно чуточку в этом помочь.