Маленькие звёзды светят ярко

Жизнь Эндрю нельзя было назвать удачной или той, что соответствовала принятым нормам благополучия: отец — неизвестный мужчина, что не смог позаботиться о качестве презерватива, а мать — дешевая проститутка, целью которой было найти утешение в стенках стриптиз-клуба. Она пряталась от судимости Бога в томных ласках, сопровождающиеся явным перебором наркотиков и алкоголя. Не то, чтобы ее неординарные склонности лежали к танцам на шестах, но ей безусловно нравилось наблюдать за горячими мужчинами в сексуальных костюмах. Кураж способствовал незамедлительному эффекту, заставляющий нутро желать и хотеть. Это можно сравнить с повадками животных во времена их критической течки: смысл не в том, чтобы находиться в подчинении у опытного партнера, а в ощущении того блаженного удовлетворения, растекающегося до самых кончиков пальцев. Если бы она не так охотно следовала за своими же зависимостями, то, возможно, стала достойным членом социума: славилась уважением, силой ораторства и комплиментами, которые не звучали бы в ушах издевательством. Но ее успехи на лучшую перспективу были ничтожны так же, как у певчей птицы иметь свободу. Такое было почти нереальным. По крайней мере, в этой жизни и судьбе — точно. Страсть к алкоголю и к представителям сильного пола стали, надо полагать, главным клапаном ее распущенности; причиной, почему дикие инстинкты отдавались спазмами эйфории в эрогенных зонах. Тильда Миньярд входила в разряд тех самых безумцев-алкоголиков, любящих подолгу быть на веселе, чтобы затем чувствовать сладкие судороги и пленительную ломку в теле. Первые минуты после пробуждения — самые-самые, потому что предоставляли дезориентацию; позволяли забыть дефекты и оттеснить на второй план собственную ничтожность. У обычных людей такое явление называется: «напиться до потери пульса», и это выражение точь-в-точь описывает, как именно мать Миньярдов справлялась с появившимися неприятностями. Надо признать: она — трусливый человек, который боится не сколько отвественности, сколько возникновения проблем. Еще одним существенным минусом Тильды являлась то, что она никогда не встанет в пример для правильных мам. «Домохозяйка» и «любящая жена с супом» — слова противоположности для той женщины, что употребляла в организм разнообразную химию. Она воплощала собой подобие грязных натур, тянущих на себе грех нежелания расплачиваться после ошибочных действий. И пусть Эндрю было совершено плевать, Аарона веско оскорблял факт не счастливой беременности. Кстати о беременности. Реакция женщины на свое положение не являлось стандартностью схожих ситуаций. Она билась в агониях, кричала, била кулаками стенки квартиры. Это пробуждало постоянную нервозность, что сказывалась на здоровье негативно: накатывали волны панических атак, а грудная клетка вздымалась тяжело, словно ее перед этим крепко обмотали стальным канатом; руки вовсе не похожи на человеческие: бледные и тонкие, словно у ожившего трупа. Голос совсем охрип и напоминал стоны умерших людей — такие же пугающие до усрачки. Она пару суток оплакивала несправедливость судьбы, ругаясь то на неизвестного мужчину, то на звериные инстинкты, вызванные дешёвым виски. Самокритично, учитывая, что она сама выбирала такой напиток и наслаждалась телом того мужчины. Самое страшное, что в этот период ей не было дело до растущей жизни в утробе. Ее мысли хаотично крутились вокруг аборта. Она не могла позволить себе иметь детей, хотя бы в силу своего возраста и того, что нет ни денег, ни так называемой «семьи». Финансовый запас оставлял желать лучшего и еле-еле хватал на покрытие налогов, что уж тут говорить про заботу о чужих шкурах. Такое считается уже красным флажком, оповещающий о неполадках. Тем не менее Тильда Миньярд — умная женщина в плане выкручивания, нежели в повседневной рутине, поэтому ее мозг быстро сообразил, что такое ребёнок на самом деле. Покупка детского питания, детской одежды, бессонные ночи на протяжении трёх лет до того момента, когда чадо научится хоть какой-то самостоятельности — обязательная участь, морока, находящаяся на последнем месте в списке желаний Тильды. Однако до аборта дело не дошло. В этом помогло внезапное слово Габриэлы — бабушки Аарона и Эндрю. Она предъявляла покровительство к Богу; религиозная и светская дама, поддерживающая просветления и поощряющая деторождения. На самом же деле в ее «светлости» было допущено целых девять ошибок. Вероятно, если бы Габриэла принимала во внимание прихоти дочери, то сейчас не было тех последствий. Погружённая в работу, она никогда не помогала, а после того, как узнала о зависимостях Тильды — назвала сущим чертом и оборвала все связи. Сейчас же пыл немного остыл. Годы идут, и понимание несчастливой судьбы заставило Габриэлу подумать о том, что в этом есть доля ее вины. Но она наотрез отказалась оплачивать дочери такое несуразие. Она заставила вместо этого рожать в самом первом и глухом роддоме штата, а затем оставить их там. Оставить детей на попечение неизвестных людей - ещё ужаснее, чем аборт, но по принципам бабушки Миньярдов дети вне брака — грех. А Тильда… Разве у неё был когда-нибудь настоящий выбор? Сколько помнила себя женщина — никогда, поэтому ей оставалось лишь говорить «спасибо» за шанс жить в относительном спокойствие после родов. Время текло быстро, а с ним с невероятной скоростью ломалась неравная система. Несмотря на то, что оба ребёнка родились без отклонений, женщина сразу исполнила приказ Габриэлы и бросила близнецов на произвол судьбы. Врачи изумлялись и говорили о том, как Тильде повезло со своим отвратительным здоровьем иметь таких замечательных малышей. Такая излишняя похвала заставляла ещё больше ненавидеть их, так что она даже не потрудилась зарегистрировать новорожденных в системе. А зачем? Это лишнее внимание к себе и к своему жизненному позору. Ее задача — поскорее заместить следы и быть вдалеке от своего же потомства. В такой ситуации человек должен испытывать что-то похоже на стыд, но ей было слишком все равно, чтобы ощущать нечто подобное. Через несколько недель пришла внезапная мысль, что юридически было бы удобно иметь ребёнка. Это приносило свою выгоду: государство выплачивало бы определённые льготы и платила пенсию за статус матери-одиночки, а уголовное право потеряет часть своей силы и не сможет запереть Тильду в тюрьме за кое-какие погрешности. Конечно же, идея звучала заманчиво, и Тильда Миньярд все-таки созрела для одного из близнецов. Спонтанная лотерея на путь в «лучшую жизнь» выпала Аарону. Это не в коем случае не было определённым выбором — женщина использовала детскую считалку, — однако Никки все равно каждый раз смотрит то сочувственно, то сконфуженно в сторону своего кузена, в то время как Эндрю не имел право упрекать, даже если бы захотел. Не новость, что Никки пытался морально поддержать нелюдимого Миньярда, и Эндрю где-то за слоями холодности и чёрствости ценил это, безусловно. Но клетка груди все равно внутренне ревела, разливая необъяснимое раздражение. С тех пор второй близнец — Эндрю Доу был обречён гнить в самых разнообразных приемных семьях. Они обещали ему комфортную обстановку, но… Ни одна из них не отличалась бескорыстной добротой и не была терпелива по отношению к детям. Уже после первого похода в приемную семью Эндрю просек главное правило: в этом мире убей или будь убитым. Ничто и никто не встанет на твою защиту, пока ты сам не научишься защищаться. Наверное, из-за того, что этот урок освоили слишком быстро, слишком рано, то сейчас люди видят именно такого Эндрю Миньярда: жестокого и властного. Именно поэтому его боятся окружающие. Но на протяжении всей юности второму Миньярду было чуждо проявление любви, заботы, ласк и даже власти над собственным телом — оно смиренно лежало на белоснежных простынях двухспальной кровати, чужими и грязными руками придавленное в матрас. Оно было ватным, непослушным: ноги почти что не шевелились под напором огромной туши, а в руки не поступали притоки крови из-за смертельной хватки. Эндрю на самом деле сопротивлялся: кусал зубами плоть и царапал ногтями жесткую кожу, но они всегда были сильнее. Они имели контроль. Он бросил свои попытки сразу после того, как понял, что лучше просто позволить сделать это. Изнасилование — один из этапов жизни: сложный, больной, ломкий, но не смертельный. Ему нужно просто переждать, и все будет в порядке. Нужно просто… Скажем так: это был его единственный выход, не имеющий ещё больше радикальных последствий. И, о да: Эндрю отличался сильным характером и многое мог стерпеть, но самым невыносимом, наверное, являлось неспособность постоять за то, что по праву принадлежит тебе. Тело Эндрю — его тело, и именно ему решать дальнейшее состояние вещей, находящихся в его руках. Захочет — перережет вены. Кто в праве его остановить? Кто в праве запрещать ему это? Таким образом, дело дошло до самоповреждений. Отчаяние и беспомощность — две вещи, по пятам идущие за Миньярдом: начиная с детства и заканчивая их воплощением в самых последних стадиях кошмаров. Постоянные кочевания сравнимы с девятью кругами ада, где хотя бы один из представителей опекунов воплощал неподдельную извращенность педофилии. Унижения, травля, сексуальное насилие… Нет, такое не могло забыться с годами. Такое навсегда оставалось в эйдетической памяти Эндрю. Именно поэтому его руки предательски тряслись, сжимая телефон-раскладушку неконтролируемый силой. Одна из вспышек внезапной агрессии, способная сломать оборудование в считанные секунды, а вместе с телефоном сломать и Эндрю. Дрожь помогала почувствовать что-то, но это что-то самая отвратительная вещь — страх. Страх за абсолютно незнакомого человека. И как это вообще можно объяснить? Сердце, очнись! Разве он может ощущать это? Но тяжёлый узел все равно поселился внизу живота по непонятым причинам. Миньярду всегда было плевать на всех, кроме своей семьи и Кевина, однако даже тогда он не позволял эмоциям захлестнуть разум. Сейчас же его зубы плотно сжаты до скрипа, а челюсть напряженна прямо как в те моменты, когда Миньярд стоит на эксплуатируемой крыше и бросает вниз окурок сигареты. Страх высоты заставляет взбудоражиться, но не более. Сейчас все по-другому: дикий адреналин кипит в жилах, поднимая уровень гнева на пик градусника, пока руки Эндрю хотят разрушать, разрушать, разрушать. Это грозилось плачевной порчей телефона, который, между прочим, сам Миньярд выбирал несколько недель назад. Единственное, что удерживало от броска в чёрную дыру — спокойный женский голос из фостерной системы, сообщающий о находке маленького рыжего ребёнка. Ребёнок — это своеобразное табу Эндрю. Он всегда относился к ним предвзято, однако «ненавидит» — слишком громко сказано для таких маленьких существ, так что просто обходит стороной. Главные причины — шрамы, оставленные прошлым и раздражающая детская нелепость, что до сих пор заставляет Миньярда мученически закатывать глаза. Он не может даже вообразить себе такую несуразность. Только представьте: какая-то малявка легко, без стеснения, способна ляпнуть важной шишке сущий абсурд. Идиотизм, не так ли? Ну, вот такие вот дети. К слову говоря, несмотря на такие существенные нюансы Эндрю знал, как надо правильно слушать, а они знали, как привлечь к себе внимание. Вытекает некий баланс, позволяющий им вместе делить компанию на какой-то промежуток времени. Но, господа, это даже близко не стоит с тем, чтобы самому воспитать ребёнка. Какой же из него хороший опекун? Он не может предоставить самого ценного — любовь, потому что он не умеет любить. Псих, монстр, чудовище, сидящее на антидепрессантах — да кто угодно, правда! - но только не родитель. Его максимум — научить пользоваться ножами и пиздеть плохих мальчиков. На этом его услуги заканчиваются, увы. В любом случае Эндрю силой воли заставляет себя продолжать слушать девушку. — Понимаете, мальчишку действительно потрепала жизнь и ему будет нужна любая помощь от вас. Мы можем сейчас же оформить документы, но на абсолютный процесс уйдёт три дня. Малыш довольно стеснителен, и я предполагаю, что это связано с депривацией, поэтому будет неплохо отвести его к психологу в вашем сопровождении. Ещё пару деталей, которые не менее важны… — голос ещё что-то говорил, всячески пытаясь внушить необходимость взять ребёнка под свое крыло, но Эндрю уже практически не слушал, погружаясь в свой темный комок мыслей. Оказывается инцидент некого Натаниэля Веснински весьма плачевный: японская мафия во главе Ичиро вторглась на территорию, и семья была убита, а сам мальчик, как оказалось, генетически приходился сводным братом для Миньярдов. Эндрю бы даже посочувствовал ему, если бы знал, что такое «сочувствовать». Тем не менее смело можно заявить, что это первая подобная ситуация, вызывающая ощущение вылитой холодной воды за пазухой. Он не знал, что нужно отвечать и как себя вести, когда узнаешь о существовании сводного брата. Шёпот извне лепетал свирепым жужжанием: Бз-Бз-Бз. Ты отвратителен. Бз-бз-бз. Ты такой же, как они. И этот шёпот был невыносим. Эндрю не сразу сообразил, что из его носа течёт кровь, пока маленькая капелька не упала на идеально-белоснежный ковер. Ох, черт… Здесь пригодилась бы помощь Би. — Аарон, — единственное, что сумел выдавить из своего горла Эндрю, нелепо подтирая нос рукой. Позже он обязательно найдет ватку, помочит ее перекисью водорода и воткнет себе в ноздрю. — Прошу прощения..? — У меня есть брат близнец — Аарон. И я думаю, что вам стоило бы позвонить ему. У него больше опыта с детьми. Что ж, это можно считать самой наглой ложью, которую когда-либо говорил Эндрю. Если бы Аарон начал работать воспитателем в детском саду, то этот сад взорвался прямо на следующий день от воплей и гнева Аарона. У него были такие же проблемы со социализацией и агрессией — запоздалый побочный эффект от непутевой матери, а, возможно, распределение генов сразилось и на нем. Но если Эндрю ещё находил в себе тактичность, потому что перед ним стоит маленький ребёнок, неспособный мыслить как полагается, то Аарона это не особо останавливало. Он мог нагрубить или, даже, обозвать идиотом. Его искренняя неприязнь к мелким существам можно было понять: ощутив на себе суровость бытия, он психологически чувствовал себя более комфортно в пространстве без детей. Аарон был слишком зацикленный на своей заднице, чтобы думать о проблемах других. Даже иронично, потому что Аарон — врач, а врачи обязаны волноваться о проблемах своих пациентов. Тем не менее будущая профессия «нормального» Миньярда делает его пригожим для воспитания детей. Несмотря на местах вспыльчивый характер, он сможет гарантировать квалифицируемую безопасность и первую медицинскую помощь в случае ЧП. Ах, ну да. Ещё была Кейтлин. Не то, чтобы Эндрю проникся симпатией к этой простушке, но она могла создать подобие настоящей семьи: с ответственным отцом и любящей матерью. Она могла бы сдерживать порывы Аарона и окружить ребёнка безусловной любовью. А это, пожалуй, самое важное. Основываясь на этом, Эндрю мог с лёгкостью заявить: его близнец и Кейтлин — лучше, что может случиться с этим Натаниэлем. — Я приношу свои глубочайшие извинения, — послышался шорох бумаг с той стороны трубки, — но мы пару часов назад звонили Аарону Миньярду, и он… Не оправдал наших ожиданий. Подождите… Что? Это было явно не тем, что ожидал услышать Эндрю. — Поясните-ка ситуацию, а то тут есть кое-какие недопонимания, — тихо зарычал Миньярд, словно голодный хищник, что увидел зайца перед собой. Сейчас он меньше всего заботился о словах Би про то, что не стоит разговаривать с людьми в таком тоне. — Что значит «не оправдал наших ожиданий»? В трубке послышалось нервное молчание. — Отвечайте! — В…Ваш брат сразу же отказался участвовать в этом и не принял опекунство над мальчиком, заявив, что это вы лучше общаетесь с детьми. Осознание пришло мгновенно, но Эндрю все равно застыл в состоянии, словно ему только что отрезали руку. Эндрю не… Он не может… Почему тогда Аарон не позвонил и ничего даже не сказал про свой отказ? Почему вообще не сказал, что ему звонили с просьбой оформить опеку над младшим братом? Почему? Глубоко вздохнув, Миньярд попытался успокоиться и медленно сел на кожаный диван. Такая подстава со стороны Аарона о многом говорила, но ему совершенно не хотелось в этом разбираться. Сейчас. По правде говоря его вообще ничего уже не волновало: ни окровавленный нос, ни завтрашняя тренировка, ни вопли Кевина, когда тот узнаёт про его отсутствие, ни раздражённый вид Аарона. Ничего. Кроме рыжеволосого ребёнка. — Что будет, если я откажусь? — это был слегка риторический вопрос. Он прекрасно знал ответ, как и то, что будет в случае его отказа, потому что сам был жертвой этой гребной фостерной системы на протяжении многих лет. И знаете что? Она бросалась громкими обещаниями, но на деле не принесла ничего, кроме мук и боли. Однако слова все равно вылетают из его уст прежде, чем мозг успевает что-либо сообразить. Подумать только: в нем до сих пор осталось жалкое чувство надежды на что-то хорошее. — Прошу, не переживайте: мы просто отправим его в приемную семью так быстро, как только сможем. Если вы не готовы нести ответственность за ребёнка — это нормально. О нем позаботятся лучшие родители и воспитатели, которые смогут обеспечить защиту, уверяю. На это Эндрю только сильнее сжал телефон. Ага, как же. «Позаботятся». — Я… Я хочу разорвать этот мир в клочья, потому что тут даже дети только могут, как выбирать себе палачей. Я хочу спасти его от жестокости, но знаю, что сам не лучше. Я уже знаю, что ваша организация — полное дерьмо. Эндрю быстро встал и подошёл к своей сумке, с которой ходил на пары в университете, не обращая внимание на капающую с носа кровь. Он ловко достал из глубины ручку и клочок бумаги, а затем сел на стул около рабочего стола. Его феноменальна память работала отлично, но только не тогда, когда он был слишком взвинчен. Стоит подстраховаться. — Я хочу посмотреть на него. Диктуйте адрес.