City of Stars

Возможно, все это сначала было всего лишь медленным танцем, но не таким, какие танцуют на танцполах с быстрой музыкой или не таким, какие обычно бывают на шумных вечеринках в частных домах богатых полуактеров и недомузыкантов в пригороде Лос-Анджелеса. Как танцуют под джазовую музыку? Чонгук знает это точно — узнал, когда только впервые увидел улыбающегося пианиста в темном подвальном баре где-то рядом с Маллхоланд-драйв, откуда видны голливудские холмы и блестящие звезды, на которые бросают взгляды такие же, как он, пылинки, ищущие себе приют получше и забредшие в долину многих несбывшихся надежд. Он запоминает то, что пианист его не замечает в первый вечер — ни одного взгляда в его сторону, ни одной улыбки, адресованной ему: в тот вечер Тэхён полностью погружается в музыку, сложные блюзовые ритмы и то, что обычно называют горящей страстью, от которой мечутся искорки. А Чонгук полностью погружается в Тэхёна. Тоже с искорками. Тогда-то танец и начинается — независимо от обоих партнеров. Тэхён видит Чонгука пару раз в баре, но по-настоящему разглядывает в первый раз, когда тот поет на вечеринке их общего друга. В честь чего это сборище? День рождения, удачный дебют, шикарные сборы нового фильма? Причины эти тлеют в сравнении с единственным важным воспоминанием этого вечера: оно блестит в огромных глазах Чонгука, который по обыкновению долго и безмолвно смотрит на пианиста. А тот, наконец, долго и безмолвно отвечает на взгляд, сидит за барной стойкой, потягивает безалкогольный коктейль и, кажется, ловит падающую звезду за хвост: им оказывается тихая, припрятанная только для него, Тэхёна, улыбка. Да, тогда их танец начинает кружиться по-настоящему. Забавно, как все по-настоящему становится тогда, когда безвкусная музыка остается за их плечами, а тишина украшается только стрекочущими сверчками и сухими шкребками ботинок об асфальт, который днем плавится от калифорнийской жары. — Ну и где твоя машина? — Чонгук игриво пританцовывает чуть позади, а Тэхён не понимает, отчего тот вдруг так пьян. Чонгук знает — не от выпивки, конечно. От момента. От того, что этот пианист наконец увидел его… то есть… по-другому увидел его. — А твоя? — Ким улыбается, ощупывает ключик в кармане. — А у меня нет машины, — улыбается парень, — и прав нет. — Как же ты выживаешь в Лос-Анджелесе? — Тэхён даже замедляет шаг, оборачивается: разве могут такие, как Чонгук, выжить в этом городе, разве смогут они здесь добиться хоть чего-то? Чуть ухмыляется про себя: наверное, только такие, как Чонгук, и могут здесь добиться чего-то. — Куда тебя отвезти? — Тэхён улыбается — улыбка не может не появиться, когда парень перед ним начинает напевать песенку из давно забытого мюзикла. — Уэст-Обзерватори драйв, — подскакивает ближе, — двадцать восемь два ноля, — добавляет, останавливаясь совсем рядом с высоким пианистом; Чонгук теперь точно знает, что тот никогда уже не станет смотреть на него как-то иначе. Ведь он по-настоящему разглядел его. — Уэст-Обзерватори? — Ким задумывается, поднимает голову к небу, — обсерватория Гриффита? Ты живешь в обсерватории Гриффита? — смеется. — Ты спросил, куда меня отвезти, а не где я живу. Обсерватория на ночь закрывает свои ворота для всех романтиков мира — Чонгук смотрит на полукруглую макушку здания в стиле арт-деко через стальные обшарпанные прутья, смотрит на покинутые газоны, на едва выглядывающие огоньки Лос-Анджелеса, от которых ночное небо подсвечивается красками, какие бывают на дощечатых палитрах художников, рисующих закат. Тэхён смотрит на Чонгука. Клянется самому себе, что если бы они и впрямь сейчас были в мюзикле, то он запел бы и пустился бы в пляс: цветущие магнолии опьяняют не хуже круто замешанного коктейля, хочется глупо танцевать и хохотать — их танец продолжается. Танцуют словами, улыбками, смехом, даже взгляды — и те медленно движутся под низкий ритмичный джазовый голос рояля и контрабасов. И потом они, конечно, танцуют губами. Телами. Тэхён не думал, что пальцы его способны дарить столько же любви кому-то еще, помимо идельно гладких черно-белых клавиш: кожа Чонгука совсем не идеально гладкая, но… пальцы Тэхёна любят ее даже больше. Пальцы Тэхёна любят прикасаться, прижиматься, поглаживать, и если рояль от этого начинал петь в нижней октаве, то Чонгук звучит звонкими нотками, от которых пианист покрывается мурашками и пишет в своей голове клавишный ноктюрн, где солирующий голос там принадлежит Чонгуку. Темные ночи длятся разделенную на двоих бесконечность независимо от места: полупустая небольшая квартирка Тэхёна или захламленная темная комнатка Чонгука — это неважно, когда они вдвоем; в их вселенной можно курить в постели и принимать ванну вместе, в их вселенной можно быть совершенно обнаженными, и на ночь одевать друг друга в сорочку поцелуев. Любое место, куда они приходят, начинает освещаяться звездами, которые блестят в их глазах, а Ким почти разгадывает секрет своего личного счастья: составляющими ингридиентами там вдруг становится голос Чонгука, его мягкая улыбка и бесконечный поток его самых быстрых, сбитых и еще таких наивных мыслей: да, когда-нибудь они обязательно добьются славы, когда-нибудь у них все получится, город звезд примет их, они взберутся на пьедестал, да… обязательно. Тэхён слушает молча, не отвечает. Знает, что это почти невозможно, поэтому просто смотрит на Чонгука в полутьме — звезды всегда больше видно в ночи, а Чон вполне может претендовать на звание его личного Сириуса. И энергия эта почти разрывает Чонгука на мелкие частички: импульс этот обычно достается Тэхёну — переходит к пианисту через долгие мокрые поцелуи, сверкающие признания меж жгучих губ, через тесные прикосновения, через продолжающийся танец меж их телами, но. что до танца душ…? — Город звезд… сияет ли он только для нас? — Чонгук усмехается, смотрит на сияющий Лос-Анджелес перед ними… …И лишь потом замечает, как сияют еще и глаза Тэхёна глядящие на него. В этот раз в обсерваторию Гриффита они не опаздывают, и город ангелов лежит перед ними, как на огромной ладошке, на которой рассыпались здания и домики, за каждым из которых стоит чья-то личная история, уже записанная где-то на небе звездными нитями воспоминаний. Холмы, августовский медленно холодеющий зной и… и все те же блестящие глаза пианиста напротив. — Про город не знаю, — Ким оускает голову, — а вот я для тебя — да. Чон подходит близко-близко, как тогда, когда Тэхён увидел его впервые, но теперь уверенно берет его за руку: мир вокруг них приостанавлливается, даже закат — и тот замирает в персиково-золотистых лучах: Чонгук всегда любил цвет золотого часа и никогда не подозревал, что полюбит цвет кожи Тэхёна даже больше. — Как же плохо быть мечтателями, как мы, — поджимает парень губки, и взгляд его опускается к бетонным истоптанными туристами бежевым плитам, — мы так легко приукрашиваем жизнь несуществующими мечтами и надеждами и так быстро начинаем в них верить, — медленно выдыхает, — оттого больнее возвращаться в реальную жизнь. — Но зачем? — Тэ чуть покачивает головой, — ты показал мне… что жить в таком мире ничуь не хуже, чем в том, что есть на самом деле, — проводит пальцем по тыльной стороне ладони, — наоборот… возможно, это единственная возможность выносить этот мир. Чонгук поднимает голову к розовому небу — там у горизонта оно уже почти синее, темное… у самой кромки где-то далеко шелестит тихий океан, укрывающий собой слезы очередных ничего не добившихся неудачникв — таких же, как Тэхён и Чонгук. Звездочки в глазах почти угасают. — Чонгук, — Тэхён говорит тихо: его слова должен услышать только Чонгук, потому что их существование возможно только благодаря ему… только для него, — я всегда мечтал допрыгнуть до звезд, — улыбается, — но… каждый раз, когда я смотрю в твои глаза, я понимаю, что небеса уже спустились ко мне. Чон воротит головой, будто не верит, но нервная улыбка выдает в нем жгучее желание впитать в себя эти слова так, как обычно он впитвает поцелуи Тэхёна, его прикосновения, его запах, как впитывает каждую нотку его низкого голоса. — Но это так невозможно выносить… — серце внутри груди шевелится, волнуется, насильно вырывается, — я так хочу…быть чем-то большим, чем самим собой, я так хочу… добиться… всего! В нашем мире я совсем забываю о реальности, о том, что… — выдыхает, — Тэхён… так хочу стать кем-то. — Ты уже, — Ким опускает руки на торс младшего, — ты уже все для меня. Чонгук молчит не потому что ему нечего ответить — потому что ответ, возможно, разрушит их вдвоем… потому что ответ разрушит их. Тэхён тоже это знает, как и то, что, возможно, в следующий раз парень не будет молчать: Чонгуку… недостаточно только его. Чонгуку всегда будет мало. Чонгук всегда будет нуждаться в чем-то большем… великом. Граниозном. Впечатляющем. Танец их становится неровным, невидиый пианист фальшивит, а они сбиваются с ритма: Чонгук все для Тэхёна, Чонгук для него вершинка Эвереста; Тэхён для Чонгука — нет, Тэхён для Чонгука базовый лагерь самой высокой горы в мире. Закат невидимой паутинкой света ложится на теплую кожу, Чонгук тянется за молчаивыми объятиями: он знает, что Тэхён его понимает, ведь Тэхён когда-то увидел его полностью, ведь Тэхён знает его лучше всего. И в молчании своем он молится о том, чтобы звезды внутри него угасли: ведь только так… только так нескончаемая жажда иссякнет, только так Тэхён станет для него всем, станет для него самым ярким, самым жгучим, только так Тэхён заменит ядерный реактор, питающийся от его мечт, надежд, стремлений, только так… — Я помогу тебе, — Тэхён шепчет на ушко, — я помогу тебе схватить все звезды, которые только есть, — жмется крепче, — даже если нужно будет подставлять свои пальцы пианиста для твоих тяжелых ботинок, чтобы подсадить тебя, даже если ты будешь взбираться по моим плечам, даже если понадобится нести тебя весь твой путь… — Тэхён… — Даже если мне нужно будет остаться на земле и держать твою стремянку к небесам, — кусает губу, жмурится… …Пока не понимает, что их музыкант исправляется, и они вновь продолжают свой танец: контрабас снова низко поет, роаль снова плавно закруживает уже не только их тела, как делал он всегда. Теперь и души. Чонгук жмется к нему, прячет носик в шее и почти дрожит; Киму хочется укрыть его, засыпать поцелуями, как объятиями, которые может подарить только душа. — Мечты — это ведь… болезнь, — парень обмякает в руках старшего, едва-едва плачет, — новый отказ, потом еще один, всегда находится кто-то лучше… Прикладываешь усилия, а кто-то взлетает без труда… я так устал, — поднимает голову к лицу Тэхёна, тот даже замирает: глазки… они снова почти трескаются от россыпи звездочек, — и так больно падать, так трудно вставать, так трудно снова видеть мир таким, каким он был только тогда, когда я приехал сюда… Но ты… Тэхён… наверное, небеса послали мне тебя. В городе ангелов я встретил своего… если я когда-нибудь причиню тебе боль, никогда себе не прощу… — А я прощу, — Тэхён обнимает теперь за плечи, вжимает подушечки пальцев, — каждому ангелу нужна своя звезда, — улыбается, — моя звезда показала мне новый мир и немного забылась на пути… позволь… — берет за руку, — провести тебя, как ты когда-то меня? Чонгук обхватывает длинные пальцы, и оба они вновь оказываются во власти джазовой музыки, ведущей их… друг к другу.