Глава IV. «Растворяясь в чужих судьбах»
3 апреля 2022 г., 16:52
«Растворяясь в чужих судьбах»
Прошел день. А может два? Руневский отчаялся бродить по улицам Петербурга. Он боролся с огромным желанием вернуться в поместье к Свечникову, молить о прощении, только потому, что больше никого и не осталось. На площади, куда только что вышел Саша, было очень оживлённо. Все кричали, да так громко, что, заткни уши, а всё равно гул в голове останется. Что это с утра пораньше затеяли эти люди? Руневский решил, что не стоит оставаться в стороне, может, эти люди помогут ему? Хотя бы горсткой монет. Подошёл и в этот момент тщательно прислушался к тому, что кричал мужчина, стоящий на коробках: — Разве вам, народ, нравится, что эти люди держат в руках всю власть? Разве вам нравится получать гроши, за ту работу, что вы делаете каждый день, без выходных, прошу заметить! Разве вы такой жизни хотели для своих детей и для себя в старости? — Нет, — кричали все в унисон. Кое-где в толпе замахали руками, кто-то был не согласен со словами выступавшего. — Поэтому я призываю вас вступить в ряды анархистов. Прошу открыто, на этой площади, чтобы все меня услышали! Я не боюсь правосудия, ведь они все давно купили, начиная от торговцев продуктами, и заканчивая местной полицией! — мужчина сорвал с головы шапку и упал на колени. Все замерли и затихли, чтобы услышать, что он говорит. — Молится… Не иначе! — зашелестели голоса вокруг Руневского. — Бедняга отчаялся, — кричали в другой стороне! — Что здесь происходит? — послышался стальной голос сзади. Те, кто был в самом конце толпы, обернулись. — Полицаи! — закричали прямо над головой. И мир вокруг пошёл ходуном. Закружились цветные одежды, люди завопили пуще прежнего. Будто всех их уличили в чем-то противозаконном. Или так и есть? Тогда, как найти объяснение тому, что все резко потеряли голову и забыли, зачем они здесь? Руневского никто не замечал. В этой толкотне можно было заметить лишь кровь, услышать крики, и почувствовать боль. Например, боль от падения, когда тебя сбивают с ног, ты падаешь, ударяясь головой об асфальт и теряешь связь с внешним миром… Куда ты ввязался, дружок?***
— Боже правый, этому парню осталось немного. Пульса нет, не дышит… — лепетала медсестра. Мир разделился на две части, а время, однозначно, на до и после. На до и после того, как Руневский стал ощущать себя чем-то значимым. Лёжа в лазарете, казалось, эта значимость сразу же улетучилась, жизнь покинула тело, такое же слабое, как и душа. Бороться стоило разве что по той причине, что рядом не было никого, кто мог бы оплакивать его смерть. И знает ли Свечников о том, во что он ввязался? А во что он ввязался вообще? Помнил ли он хоть что-нибудь с того момента, как пришел в себя на минуту и смог сделать то самое усилие — сжать руку медсестры? Помнил ли он себя?.. — Врача, господи, врача! Он очнулся! — вновь этот голос. Голос ангела-хранителя, не иначе.***
— Что за представление ты устроил? Почему сбежал из моего дома в тот день? — голос звучал как из бочки, приглушённо, басами. Будто в уши воткнули палки и затолкали их как можно глубже. И первым признаком того, что жизнь тело не покинула оказался не чужой голос, а резкая боль во всём теле, из-за чего всё внутри съёжилось. — О чём ты тогда думал, Саша? — с нежностью обратился к нему голос. — Ты не простишь меня никогда, и я это знаю. Мой поступок страшен, я никогда не смогу оправдаться перед тобой. Не знаю, как ты примешь это, но надеюсь не навредишь себе. — Я… — захрипел Руневский. Рука отправилась на поиски опоры. На её место тут же пришла чужая рука, чужая кожа. Чужое прикосновение. — Ты жив. Спасибо господу, он оставил тебя в живых… — Саша медленно открыл глаза, пытаясь разглядеть во всей палитре цветов лицо тёмного силуэта перед собой. — Кто вы? — пробормотал он, убирая свою руку с чужой. — Владимир Свечников. Саша, мы с тобой давно знакомы, не пугай меня, — фигура взгромоздилась на кресло напротив больничной койки. — Сейчас ты в больнице, после тяжёлой недели. У тебя шок, сотрясение, и многочисленные травмы… — Что произошло, — медленно проговорил Саша. — Не знаю каким образом, но ты оказался в самой гуще событий. В тот день на площади выступали анархисты, пришла полиция. Было много крови и… Жертв. Люди убивали друг друга, лишь бы спастись от правосудия. — И я… — И ты был очень сильно ранен, поэтому мне пришлось сделать… То, что пришлось, — он замолчал. И это молчание длилось долго. Пытка. Тишина настораживала. Сколько дней он пролежал здесь? Как теперь выглядит это хрупкое тело? Страшные шрамы, наверное, много гематом, синяков и ссадин. А Руневский всего лишь любопытный ребенок, оказавшийся не в том месте, не в то время. — Вова, — начал Руневский. — Владимир Свечников, конечно. Я… Сбежал от вас пару дней назад, мне очень жаль. Я хотел вернуться, правда, очень хотел! — Давай ты будешь звать меня дядя Вова, договорились? За твой поступок я простил тебя, — отводя взгляд, ответил тот. Он нарочно не смотрел в глаза Руневскому, что-то здесь нечисто. Свечников затаил какую-то тайну, которую не хочет сейчас раскрывать Саше… — Дядя Вова, всё это — серьёзно? — он поднял руки, указывая на своё тело, будто оно существовало отдельно. — Вся суть ситуации будет тебе известна, когда встанешь на ноги, — с улыбкой на лице проговорил Свечников. — А сейчас отдыхай. Я приду к тебе на следующей неделе. — Обещайте, что заберёте меня отсюда. Очень скоро. — Обещаю, — с горечью в голосе сказал тот и вылетел из комнаты — кто-то еле-еле сдерживал подступающие слёзы.***
— Прошу тебя, Саша, тебе нужно поесть, — молила миловидная медсестра, что недавно стала для Руневского нянькой. — Исхудал совсем… Свечников меня убьет! — с глупой улыбкой, она взяла ложку и протянула ее Саше. — Могу выйти, если тебе неудобно. Он кивнул, и девушка поспешила убраться из комнаты, всё так же улыбаясь своим мыслям. Руневский кисло взглянул на предложенный завтрак и, вздохнув взял в руку ложку. — Ах, чёрт! — выругался Саша. — Что, что не так? — медсестра отворила дверь настежь, влетев в палату. — Все хорошо, просто… Каша горячая, — нашел оправдание Саша. — Хорошо… Не пугай так, я подумала, что тебе плохо! — она захихикала и вновь растворилась, уходя за дверь. Руневский глупо заморгал, глядя на ложку. Я обжёгся, — подумал он, пытаясь собрать свои мысли в одну кучку. Но их было настолько много, что, кажется, сейчас мир Сашеньки расколется надвое, только от одной новости — серебро обжигает. Это то, о чем твердил Свечников? То, что он имел в виду, когда так слёзно молил о прощении, ругал себя и вообще, пытался не встречаться взглядом с Сашей? Если да, то что, черт возьми, произошло? Из-за чего ему пришлось идти на крайние меры и… Превратить Руневского в себе подобного? Кажется, только смерть, стоящая за спиной молодого Руневского в тот момент, могла дать ему ответ.
