Половина от половины

Сделай вдох. Всей грудью. Затем выдохни. И повтори еще раз. Медленно подними голову вверх. Позволь плечам опуститься вниз. Дыши. Чувствуй его. Чувствуй свое тело. Оно говорит с тобой. Говорит, как встать, как сесть. Подсказывает, куда сделать следующий шаг. Оно помнит все. Твое тело ждет, когда ты перестанешь бороться с ним, ища изъяны и огрехи. Вы заодно. Ты и тело. Оно твое. И оно послушается, если ты этого пожелаешь. Тело поймет и без слов. Дай ему музыку – и оно полетит. Балет одурманил мой разум задолго до того, как я научилась облекать свои мысли в слова. Сидя на прохладном паркете нашей гостиной, я с открытым беззубым ртом наблюдала за тем, как ее ступни, увенчанные взбухшими венами, плавно перекатывались с полупальцев на пятку. Мамины ноги совсем не были похожи на мои, крохотные, едва удерживающие меня наверху. Маленькая я, едва научившаяся справляться с гравитацией, готова была упасть вниз, но повторить движения матери, когда она окуналась в воспоминания о сцене, которую давно покинула, но никогда не забывала. Плоть и кости. Синий и розовый. Мягкость и жесткость. Мама танцевала, когда отца не было дома. Я была ее единственным зрителем, но благодарным от всего сердца. Мои попытки присоединиться к танцу смешили нас обеих: я смеялась оттого, что шлепалась вниз, а мама не могла удержаться от улыбки, когда я в очередной раз поднималась, настойчиво хватаясь за ее ноги. Длинные. Тонкие. Но невероятно сильные. Когда я стала старше, мама перестала смеяться. Она лишь улыбалась, не желая обидеть мое стремление к танцу. Позже, когда отец уходил на работу, зрителей не осталось вовсе. Я заняла место “на сцене” рядом с мамой, впитывая взглядом то, что затем пытались повторить мои мышцы. Мои ступни и бедра тряслись, когда мама удерживала мои ноги на станке, сменяя их по очереди. Ее руки ласково, но упрямо давили на мою спину, когда я нагибалась вперед, пытаясь положить голову в арку между своих острых коленей. Мне было больно, но мама говорила, что это еще цветочки. Она осторожно предупреждала меня, порой упоминая волдыри и синяки, которые цвели на ее ногах, сменяя друг друга без остановки. Но мне было все равно. Я была одурманена красотой, что они порождали. Люди видят лишь то, что хотят. Легкую поступь, высоту прыжка, невероятный рисунок музыки, состоящий из десятков движений-мазков человеческого тела. Балет рассказывает историю без слов. Он мысль, воплотившаяся из плоти и кости. Но балериной, как моя мама, я так и не стала. Оказалось, что мое тело, какой бы упрямой ни была моя душа, не подходило к реальности, не имевшей ничего общего с моими фантазиями. Меня даже не допустили к экзаменам: природный подъем отсутствовал, а на подходящую гибкость ушло бы гораздо больше лет, чем могла себе позволить любая серьезная балетная школа. Мама прекрасно знала о том, что примой мне не быть. Она хотела, чтобы я попыталась, каким бы жестким и неприятным ни было разочарование от неудачи. И я никогда не обижалась на ее молчаливые улыбки и попытки, приведшие в никуда. Молчание мамы было приятней, чем безразличие отца. Его не было рядом, когда я сидела и плакала на ступеньках Большого театра, обитых красным бархатом. На самом деле, его не было рядом уже очень давно. Зато была мама. Она обнимала меня за лоб, прижимая к своей плоской, но такой теплой груди, позволяя злиться столько, сколько было необходимо. Она всегда верила в меня. Когда я начала писать, мама ни секунды не сомневалась, что у меня все получится. Но этого было недостаточно. Требовалось поверить в себя. Снова, как тогда, в гостиной, слепой детской надеждой на то, что я смогу сделать нечто невероятное. Красивое. Восхитительное. Потому я решила начать все с самого начала. И, наконец, полететь. На сцену Большого театра Аня Третьякова не выйдет никогда. Ей хорошо и в балетной студии чуть дальше по улице. Я и моя лучшая подруга Маша довольно переглядываемся с разных сторон зала. Последнюю пару занятий наш хореограф Татьяна Николаевна настойчиво разводит нас подальше друг от друга. Обычно она великодушно терпит нашу едва скрываемую болтовню, но сейчас нам следует сосредоточиться на чем-то более важном. Наша студия организовывает отчетный концерт. В конце недели особо смелых и амбициозных ждет отбор на выступление. Я туда не рвалась, но энтузиазм Маши вдохновил хотя бы попытаться. – Отлично, девочки. Вы все прекрасно показали себя сегодня. Аня, Маша, задержитесь на пару минут, хорошо? – Татьяна Александровна отвлекается на вопрос другой ученицы, а мы удовлетворенно падаем на пол, вытягивая горящие ноги вперед. Я опираюсь на ладони, заведенные за спину. Жар от ног достиг моих бедер. Я смотрю на них в отражение, поднимаясь по мокрой груди, обтянутой черным купальником. Щеки красные, серые глаза блестят ярче. Мои короткие, окрашенные в розовый блонд волосы торчат во все стороны недовольным ежиком. Я избавилась от длинных волос еще на первом курсе университета, не позволяя им отрастать ниже плеч. Новая жизнь – новая стрижка. Будто бы это действительно что-то меняет. – Аня? Голос Маши заставляет меня отвернуться от своего отражения. Она подползает ко мне. Ее пуанты стучат по паркету. Сбросив со лба прилипшие с потом черные пряди, она легонько пинает меня по плечу. Ох уж этот ее любопытный лисий взгляд. Разговор, начатый еще в раздевалке, явно не закончен. – Так что, она еще тебе звонила? Алиса. Я подтягиваю к себе одну ногу, чтобы избавиться от пуанта. Ступни опухает спустя пару минут танца, но последствия настигают тебя после. Думая над ответом, я занимаю себя избавлением от шелковых кандалов. Это помогает сосредоточиться. – Да. Пока я ехала сюда. – И ты не взяла трубку? Мотаю головой. Замечаю, что Маша смотрит в зеркало на себя. Она выглядит озадаченной. И такой маленькой на фоне огромного окна за нашими спинами, распахнутого настежь. Но в зале все равно душно. Невозможно. Маша хмыкает. – С чего бы ей снова появляться? Спустя столько времени. После всего того, что произошло. – Понятия не имею. Узел ленты не развязывается. Ни в какую. Я пытаюсь проникнуть в него ногтем, но он не поддается. Ненавижу, когда такое происходит. – Ты рассказывала Марату про нее? – Черт. Нет. Конечно, нет. – Так он не в курсе… Что ты… Я раздраженно шиплю и резко поднимаю взгляд к двери. Татьяна Александровна в коридоре, я слышу ее голос. Все хорошо. Кроме этого узла, что никак не поддается. Маша извиняется и подсаживается еще ближе, подтягивая к себе ноги: – Прости. Хорошо, что Марат не знает. Он не поймет. Когда-то я считала Машу такой же. Той, кто не поймет. Обычная полная семья. Бойфренды, один другого страннее, но все же. Счастливое детство в Нижнем Новгороде, театральный кружок, разряд по спортивной гимнастике и все в таком духе. Но это стереотип. Не бывает “обычных людей”. Есть те, кто готов узнать. И тот, кто не хочет даже слышать. Благо, Маша никогда не была из последних. Мы познакомились в языковой школе, в которой я работаю и курирую ее курс китайского. Маша мечтает уехать в Шанхай, чтобы стать менеджером какой-нибудь танцевальной команды. Я обожаю ее. Просто за то, что она никогда не говорит “нет” непонятному, пока не узнает, из чего оно состоит. В разумных и легальных пределах, конечно. Маше, наконец, надоедает моя возня с узлом. Она нагибается, чтобы помочь. – И что ты собираешься делать? Ленты остаются в ее руках целыми и невредимыми. Она справилась с ними за пару мгновений. Я благодарно улыбаюсь. Снимаю пуант, сжимая челюсти. Конечно, профессионалами нас не назовешь, но боль любителя – тоже боль. – Хороший вопрос. Надеюсь, что у нее все в порядке. – А у тебя? Я обожаю Машу за то, что она заботится обо мне. Иногда мне кажется, что я недостаточно даю ей того же в ответ. – Честно? – Хотелось бы. Освобожденная нога пульсирует, просит о помощи мозг колото-режущими сигналами. Во рту у меня давно пересохло, но пить хочется не из-за литра пота и усталости. – Мне страшно. Потому что не могу думать ни о чем другом. Танцую, а в голове уже строчу ответ, звоню и подбираю слова… Но не игнорирую. Не блокирую. Будто поймала занозу, а вытащить не могу. Маша отбрасывает свои пуанты в сторону. Их стук эхом отзывается в углах танцевального зала. Она сводит ступни пятка к пятке, задумчиво растирая годами растягиваемый подъем. Думает. Тогда, когда в моих мыслях нет ничего, кроме паники, ее глубокая задумчивость действует умиротворяюще. При взгляде на нее в такие моменты я думаю, что не бывает неразрешимых ситуаций. Есть лишь варианты их развития. Мы молчим еще немного. Я прислушиваюсь к голосам в коридоре. Татьяна Александровна входит быстрее, чем я успеваю заглянуть за приоткрытую дверь. Маша поднимается первой, но нагибается ко мне, обхватывая рукой мое ссутуленную спину: – Занозу надо вытаскивать. Этим и займемся. Вместе. Маша верит в каждое слово, которое говорит. А я верю ей. И сейчас мне этого достаточно, чтобы поверить в себя. Через полчаса мы уже сидим в кофейне через дверь от студии и смотрим на вечернюю пробку. Ее красно-желтые огни подрагивают в прозрачной пленке из жары и смога. Мы пьем какао с маршмеллоу, ведь нам есть что отпраздновать. Татьяна Александровна дала добро на наше участие в отборе, и эта радость отвлекает меня от "занозы" и боли, что она вызывает. Но ненадолго. Маша замолкает, а я не успеваю подхватить разговор. Она замечает мой телефон, лежащий на краю столика. Он прикрыт салфеткой. Сомнительный камуфляж. – Правда или действие? – Правда. – Ты боишься Алису? Глоток какао. – Нет. Рука Маши, отодвигающая салфетку. – Ты сказала, что тебе страшно. С чего бы? – Не понимаю, почему она написала сейчас. Сегодня. – Она может тебе навредить? Глоток несуществующего какао. Я делаю вид, что он все еще есть. – Нет. Больше нет. – Что ей может быть нужно? Маша забирает мою кружку. И мой телефон. Я безоружна. – Не знаю. Спрашивает, как дела. В сообщении. – Все просто. Отличные дела. Лучше всех. И уж точно лучше, чем у нее. Поверь, она будет ожидать все что угодно, но не такого ответа. Потому что он ведет в никуда. Введи пароль. Я сомневаюсь, но слушаюсь. Внутри становится свободней, когда Маша начинает читать. Будто что-то освобождается в душе. Мы больше не один на один с тобой, Алиса. Я не одинока. У меня есть друзья. Маша снова задумывается, но быстро приходит к решению. Поднимает взгляд своих лисьих глаз на меня. – Правда или действие? Я не могу сдержать смешка, но Маша все еще серьезна. Обезоруживающе. – Действие. Щелкание моей клавиатуры под чужими пальцами. – “Привет! Все прекрасно”. – И все? – С нее достаточно. И не вздумай писать больше. Я забираю телефон. Действительно. Я бы не знала, что ответить. Сообщение остается непрочитанным. Алиса не в сети. Непохоже на нее. И это просто прекрасно. Она изменилась. И я тоже. Я верю в это. – Аня! Маша шутливо грозит мне пальцем. – Не вздумай. – Окей. Договорились. – В баню ее. Давай лучше про костюмы… И возьмем еще какао. Если занозу оставлять без внимания слишком долго, то она начинает гнить. Ее нужно вытаскивать быстро, но без паники. Иначе потеряешь конец, и зацепиться будет не за что. Правда, занозы может и вовсе не быть. Тебе просто показалось. Просто выйди на свет и присмотрись повнимательней. Ведь ты можешь уколоться, но избежать опасности. Алиса Соловьева набирает сообщение… Новое сообщение от: Алиса Соловьева. Или же заноза уже слишком глубоко в твоей плоти и вот-вот доберется до кости.