Окрылённая

По комнате разливалась тихая чарующая музыка. Она пронизывала каждый уголок квартиры и словно нитями соединяла все элементы в ней воедино.Казалось, что эта музыка была здесь всегда и стоило ей остановиться — хрупкое семейное гнёздышко развалится на мелкие кусочки. — Мамочка! — Ника подбежала к женщине за пианино. — Почему ты всегда играешь эту нудную «Лунную сонату»? Так ведь и со скуки помереть можно. — А что же мне играть? — с улыбкой спросила она. — Не знаю, что-нибудь весёлое. — Весёлое значит. Может быть… Не закончив мысль, женщина коснулась клавиш, но мелодию оборвал детский возглас: — Не хочу Моцарта! — Хм, — задумчиво протянула мать, — тогда давай… Но после первой же ноты Ника снова выразила своё недовольство: — Нет, Дебюсси тоже не подходит! Я хочу слушать тебя, — девочка сделала ударение на последнем слове, заулыбалась и подняла свои большие изумрудные глаза на растерянную маму. — Что ж, думаю, я знаю, что тебе может понравиться. Работа, конечно, сырая, но надеюсь, ты не будешь меня сильно критиковать, — Аврора потрепала длинные пепельные волосы дочери. — Что ты, мамочка, не буду, честное слово! — Тогда мне понадобится твоя помощь. Я всё никак не могу придумать название. Даже не знаю, что-то вроде «На крыльях» или «Крылатая». Послушай, может быть, твоя светлая голова придумает что-то подходящее. — Ничего то ты без меня не можешь, мамочка! Так уж и быть, помогу, — Николь деловито сложила руки на груди и вздёрнула подбородок. — Тогда слушай внимательно, мой маленький гений, — женщина снова потрепала дочь по голове и ласково улыбнулась. Наконец заиграла музыка. Сначала она была тихая и спокойная, словно тонкими пальцами манила слушателя придвинуться ближе, окунуться глубже, полностью отдаться ей. Пауза. Мелодия обрела новый тон: оживлённый, радостный, как будто из снега неспеша выглядывают крохотные белые цветы, лучи солнца пробиваются сквозь чёрные дождевые тучи, а за спиной… Музыка резко оборвалась, и Нике было понятно, что это не лирическая пауза, поэтому она вопросительно посмотрела на Аврору: — Мама? Но женщина не отвечала, она лишь держалась за сердце, а взгляд был направлен куда-то в пустоту. — Мамочка?! — уже встревожено крикнула девочка и начала дёргать юбку Авроры. Сначала пианино, а потом и мать с дочерью стали проваливаться в вязкую чёрную жидкость, словно в болото. Наступила тишина. Жуткая, почти осязаемая, гробовая тишина…

***

Николь подбежала к пианино и осторожно огляделась по сторонам. Было слышно, как Гарвод копошится на балконе, попутно громко ругаясь: это происходило всегда, когда он не мог найти свои сигареты. Воспользовавшись моментом, Ника открыла крышку инструмента и занесла пальцы над клавишами. Со стороны могло показаться, что она действительно играет какую-то мелодию, но девочка лишь невесомо касалась клавиш, не нажимая на них. Её радовала даже такая беззвучная игра, ведь у себя в голове Николь отчётливо слышала, какую музыку создают эти уверенные тихие движения. От удовольствия она даже закрыла глаза, полностью отдаваясь мимолётной идиллии. Удар — крышка пианино резко захлопнулась. — А-а-а-ай! — в комнате раздался душераздирающий детский крик. Кое-как вытащив пальцы из-под крышки и прижав их к груди, Ника заметила рядом с собой высокую мужскую фигуру — это был Гарвод. — Ты же знаешь правила. Тогда почему так легко позволяешь себе их нарушать? Или, может, тебе приносят удовольствие последствия этих безрассудных действий, м? Гарвод говорил спокойно и уверенно, словно только что не он придавил пальцы 10-летней девочке. Его лицо не выражало ни единой эмоции, подбородок привычно был чуть вздёрнут вверх, а руки сложены за спиной. — Прости меня, прости, но я ведь и не играла вовсе, — сквозь слёзы начала оправдываться Ника. — Я… Я больше не буду, обещаю! — Руки, — твёрдо произнёс мужчина, не отрывая взгляд от лица девочки, которая как могла сдерживала крик боли, ведь знала, что за этим следует ещё большее наказание. — Я больше так не буду, прости меня! — уже в истерике кричала она. Потеряв терпение, Гарвод молча схватил Нику за длинные волосы и отшвырнул от инструмента. — Руки! Смирившись с неминуемым, Николь больно закусила губу, опустила голову и протянула руки вперёд ладонями вверх. Гарвод снял с крючка на стене кожаный ремень и занёс его над девочкой, готовясь к удару. — Что нужно делать? — тихо спросил мужчина, глядя на руки. — Считать… Удар. Ремень со всей силой хлестнул по внутренней стороне предплечья, оставляя после себя красный след. — Один, — еле слышно, почти шёпотом, озвучила Ника, ещё сильнее прикусывая губу, чтобы подавить любые звуки, даже малейший писк. Удар. Анатомично точный, ровно по месту первого. Он принёс новую волну невероятной боли, но девочка могла позволить себе только дёрнуться. — Два… Третий, четвёртый и наконец: — Пять… — голос Ники заметно дрожал, но она и не думала опускать руки или, уж тем более, куда-то бежать и кричать. Вслед за предплечьем ремень стал хлестать ладони. Такие же пять точных ударов в одно и то же место. Николь продолжала считать, с каждым разом всё тише и тише. Тут очередь дошла до отдавленных крышкой пианино пальцев. Удар. Ника открыла глаза и вздрогнула. — Очередной сон, — одними губами прокомментировала она. Девушка повернула голову и взглянула на настенные часы — они показывали 6:02. В комнате было довольно темно, но за окном светло-серое с розовыми разводами небо свидетельствовало о наступлении рассвета. Ника закрыла глаза и попыталась заснуть, но её попытки не увенчались успехом. Было принято решение вставать с кровати, так как перспектива лежать и смотреть в потолок девушку совсем не привлекала. Отыскав на тумбочке резинку, она кое-как собрала короткие волосы в хвост, чтоб не мешали. Затем достала из пачки, которая также лежала на тумбочке, сигарету, подожгла её и подошла к открытому настежь окну. Она редко закрывала его на ночь — не любила спать в душном помещении. Улицу застилал туман, фонари ещё не выключили, и только кое-где мелькали фигуры спешащих на работу людей. «Такой редкий момент спокойствия и умиротворения в этом шумном городе, — отметила про себя Николь. — Надо будет обязательно заскочить в медпункт и попросить выписать снотворное». Время от времени она действительно просила в медпункте при академии рецепт на снотворное под предлогом сильного переутомления из-за занятий. Эта причина ни у кого не вызывала вопросов, поэтому получить нужный рецепт не составляло труда. Николь училась на втором курсе в Академии культуры и искусства на факультете филологии, а жила в общежитии при этом самом учебном заведении. Её комната была рассчитана на двух жильцов, но к Нике почему-то никого не подселяли. Она и не хотела узнавать причину, а просто молча благодарила за такой подарок судьбы. Девушка не была особо общительной, не тусовалась в компаниях, а в свои 19 лет имела в окружении только одного человека — Аскеля. Но даже к нему относилась весьма пренебрежительно, как для единственного, кто искренне хотел с ней дружить. Он был её одногруппником, очень весёлым и располагающим к себе парнем. Наверное, поэтому Ника и смогла подпустить его к себе, хотя не так близко, как он бы хотел. Несмотря на то, что Николь всегда огрызалась на него и талдычила, что они никакие не друзья, где-то в глубине души была рада, что Аскель везде таскался за девушкой. Ей почему-то всегда казалось, что парень не так прост, каким старался казаться для всех, что-то было в нём такое, что напоминало Нике саму себя, но она не придавала этому большого значения и, уж тем более, не пыталась выяснить. А может зря? Николь потушила сигарету и снова взглянула на часы — 6:16. «Чуть больше часа осталось, нужно придумать, чем можно себя занять», — подумала девушка, глядя как небо постепенно приобретает больше голубых оттенков. Чтобы скоротать время, Ника достала с полки сборник романов Анатолия Мариенгофа. Сегодня на паре русской литературы они должны разбирать его произведение, поэтому ничего другого, как в который раз перечитать роман девушке в голову не пришло. На самом деле освежать написанное в памяти не имело никакого смысла, ведь она знала его чуть ли не наизусть, но, так как идей лучше не нашлось, она открыла книгу и удобно уселась в кресле рядом с окном. Спустя час Николь начала неторопливо собираться на занятия: приняла душ, с трудом уложила непослушные волосы и стала перед шкафом, подбирая одежду. Конец марта радовал довольно тёплой погодой, поэтому выбор пал на большую чёрную футболку и свободные брюки. Девушка взглянула на своё отражение в зеркале и начала разглядывать руки. — Уродство, — с отвращением прокомментировала она, направляясь к комоду с выдвижными ящиками в дальнем углу комнаты. Николь достала оттуда пару длинных чёрных перчаток и аккуратно надела на свои худенькие руки. Этот аксессуар был неотъемлемой частью образа девушку, никто и никогда не видел Нику без них, а на расспросы по типу «почему ты носишь перчатки даже летом?» не получал удовлетворительного ответа. Девушка складывала в сумку разные папки и тетради, попутно поднимая взгляд на часы — 8:37. Занятия начинались в 9:00, поэтому Ника решила, что ещё успеет заглянуть в медпункт. Она ещё раз оглядела себя в зеркале, в этот раз остановив взгляд на волосах. Пепельные волосы не касались плеч и всегда были немного взъерошенными, что порядком раздражало их хозяйку. «Да, длинными они, конечно, выглядели более аккуратно», — подумала девушка. В последний раз приняв попытку кое-как поправить причёску, Николь плюнула на эту не приносящую результатов идею и направилась к выходу. В коридорах было, на удивление, мало людей. В основном, как заметила Ника, бегали первокурсники, которые отчаянно искали свои аудитории и боялись опоздать на лекции. Внутри девушка улыбнулась этой мысли, вспоминая, как тревожно ей самой было, когда она только поступила, как целый год прибывала в каком-то подвешенном состоянии. Окунувшись в воспоминания, Ника и не заметила, как успела дойти до медпункта. Постучав, она приоткрыла дверь: — Можно? — обратилась девушка, быстро бегая глазами по кабинету, выискивая медсестру. Из-за больших шкафов послышался недовольный ответ: — Да, проходите, — как будто выплюнул женский голос, так и не показавшись в кабинете. «Меня явно не ждали в такую рань. Хотя, между прочим, рабочий день начался ещё в 8 утра», — подумала Ника, проходя в кабинет. Наконец-то вышла медсестра с какими-то папками в руках и уставилась на посетительницу: — Ой, Ника, это ты. Не думала увидеть тебя сутра, обычно ты заходишь уже после занятий, — пухленькая женщина говорила очень быстро и весело, попутно раскладывая папки на столе. Николь лишь еле заметно фыркнула и закатила глаза: она не любила, когда малознакомые люди используют короткую форму её имени. — Выпишите, пожалуйста, рецепт на снотворное, — равнодушно обратилась девушка. — Бедная моя девочка, совсем вас мучают преподаватели, да? А я говорю, что скоро у вас студенты вообще сознания терять начнут на парах. Знаешь, сколько ко мне таких как ты приходят? У, много! Ещё все худющие такие, жуть. Совсем, наверное, времени на покушать нет. Ты тоже такая худенькая, ветром унести может. Это всё от нервов, да, поэтому и спать не можешь, — лепетала медсестра, выписывая нужный рецепт. Но Ника её не слушала. Она стояла молча у двери и разглядывала плакаты на стенах, летая в своих мыслях. — Ника, ты слышишь меня? — вернул девушку к реальности голос медсестры. — Что? — она удивлённо захлопала глазами. — А, да, простите. — Бедный ребёнок, совсем не спала сегодня, да? Хочешь, я тебе освобождение выпишу, а ты отоспишься? — женщина встревожено разглядывала Нику. — Нет, спасибо, ночью отосплюсь, — Николь постаралась сказать это как можно мягче, но в голосе всё равно ярко прослеживались холод и отстранённость. — Как знаешь. Вот рецепт, где аптека в академии, ты знаешь. Если нужно будет что-то ещё, заходи. И береги себя, солнце, — медсестра улыбнулась и склонила голову набок. — Да, спасибо, Марго, вы тоже себя берегите, — быстро сказала Ника, выходя из кабинета. «И чего она так добра ко мне? Ладно, плевать, главное, что рецепт выписала. Чёрт, не обратила внимание на время. Тогда пойду сразу в аудиторию, а в аптеку заскочу уже после занятий», — размышляла Ника, доставая из сумки листок с расписанием. В аудитории было людно, но девушка отчаянно пыталась разглядеть рыжую голову — безуспешно. Так и не отыскав нужного человека, Николь отправилась к задним рядам. «Неужели он всё ещё ждёт меня у лестницы? Но ведь скоро начнётся пара, 8:58 на часах!» Но размышления девушки прервал влетевший в кабинет парень. Он тяжело дышал и оглядывал присутствующих, но, заметив Нику, заулыбался, помахал рукой и отправился в её сторону. «Идиот», — равнодушно прокомментировала у себя в голове Николь. — Привет! — всё ещё пытаясь отдышаться поздоровался Аскель. — Я ждал тебя на нашем месте, но ты так и не пришла. Почему не предупредила, что сегодня сама? Парень смотрел на Нику своими чистыми голубыми глазами и продолжал улыбаться, попутно убирая рыжие прядки волос с лица. — Планы резко поменялись, нужно было зайти в медпункт, — отвечала девушка, доставая из сумки перьевую ручку. — Напомни, почему ты не пользуешься обычной шариковой ручкой? — Аскель вопросительно взглянул на доисторическую, по его мнению, пишущую принадлежность. Николь тяжело вздохнула: — Буквы получаются более красивыми и изящными. Да и вообще, есть в этом какой-то шарм. Писать Нику учила мама. Она всегда твердила, что чернильница и перо демонстрируют, что человек усидчивый, уравновешенный, сосредоточенный и аккуратный. А «вот эти ваши модные ручки придумали для ленивых и бестолковых». Так что именно поэтому девушка до сих пор использовала «доисторические пишущие принадлежности». — И как у тебя только получается так красиво писать! — не сдерживал своего восторга Аскель, всматриваясь в конспекты девушки. — Ни единой кляксы или размазанной буквы! — Годы практики, Аксель, годы практики, — ехидно улыбнулась Николь, глядя с каким неподдельным удивлением он листал её тетрадь. Поначалу парня немного напрягало, что девушка неправильно произносит его имя, но позже смирился, ведь какая разница, как к нему будут обращаться: хоть Аксель, Риттбергер, Флип или Тулуп, ведь главное, что Ника с ним вообще общалась. Отстранённо, но всё же общалась. В аудитории резко стало тихо. Ника вопросительно перевела взгляд на первые ряды и заметила профессора, который раскладывал учебники и какие-то записи на своём рабочем столе. Затем он подошёл к доске и размашистым почерком вывел: «Анатолий Мариенгоф «Циники». — Итак, — обратился он к присутствующим. — Я надеюсь, на сегодня все ознакомились с этим романом. Своё мнение я выскажу позже, а пока послушаем вас. Кто хочет начать? По аудитории пронеслась волна суеты: кто-то поднимал руку, кто-то кричал, чтобы привлечь внимание, кто-то восторженно шептал своему соседу, по всей видимости, что он думает о прочитанном. Николь, хоть и хорошо разбиралась в теме, не имела никакого желания вливаться в этот бардак. Она лишь брезгливо фыркнула, откинулась на стуле и взглянула в окно, барабаня пальцами по парте. На улице было пасмурно, но лучи солнца кое-где всё же пробивались сквозь затянутое небо. На стадионе около академии бегали студенты и девушка про себя отметила, что и сама была бы не прочь сейчас оказаться на паре физкультуры. Из размышлений её вырвал грозный голос профессора: — Николь, я вообще-то к Вам обращаюсь, — он скрестил руки на груди и зло уставился на девушку, а та лишь медленно перевела взгляд с окна на разрушителя её маленькой идиллии. — Я Вас слушаю, — равнодушно обратилась она к преподавателю, слегка вздёрнув подбородок вверх. — Что Вы можете нам сказать об Анатолии Мариенгофе? — задав вопрос, он повторил жест девушки и тоже вздёрнул подбородок вверх. Ника отметила, что в аудитории воцарилась тишина и все взгляды метались от неё к профессору. — Мариенгоф является ярким представителем имажинизма, — уверенно начала отвечать Николь, не переставая барабанить пальцами по парте, и казалось, что она играет известную только ей мелодию. — Именно поэтому его творчеству характерны эпатаж, яркие образы-метафоры, взвинченность стиля, динамика и анархичные мотивы. — Весьма неплохо, Николь, — мужчина явно надеялся застать студентку врасплох, но у него это не получилось. — А что скажете о его романе, который мы рассматриваем на этом занятии? Может, Вы даже знаете, когда он был впервые опубликован? «М-да, не на том произведении ты решил меня завалить, мистер ушлёпок», — подумала Ника, но вслух произнесла: — Роман «Циники» был издан в 1928 году в берлинском издательстве «Петрополис». К огромному сожалению, в то время народ не был готов к восприятию такой резкой и смелой литературы, поэтому Анатолий был подвергнут критике и даже травле. «Ну что, выкусил? Или ты у нас не сдаёшься?», — Ника с вызовом взглянула на преподавателя, а краешек её губ пополз вверх. — И какая же сцена из романа произвела на Вас наибольшее впечатление, Николь? — профессор задал вопрос, надеясь хоть где-то подловить её на незнании материала. — Скорее всего концовка, — девушка перестала барабанить по парте — по всей видимости, её музыка закончилась. — «Ольга скончалась в восемь часов четырнадцать минут. А на земле как будто ничего и не случилось», — Ника уверенно процитировала финал романа. Преподаватель округлил глаза и немного занервничал, но вопрос всё же задал: — Начало и конец произведения можно быстро прочесть перед парой. Может Вы нас порадуете какой-то сценой из основной части? По аудитории раздались тихие смешки, что явно задело девушку: «Ах ты урод!», — возмутилась про себя девушка: — Вы хотели узнать, какая сцена произвела на меня наибольшее впечатление, — Николь не отрывала взгляд от преподавателя. — Но, если вам интересно что-то из основной части, хм, дайте подумать. Да, — Ника кивнула своим же мыслям и продолжила: — Это тоже довольно запоминающаяся сцена: «— Нежно влюблены? Возвышенно влюблены? В таком случае откройте шкаф и достаньте оттуда клизму. Вы слышите, о чем я вас прошу? — Слышу. — Двигайтесь же! Я передвигаю себя, как тяжелый беккеровский рояль. — Ищите в уголке на верхней полке! Я обжигаю пальцы о холодное стекло кружки. — Эта самая… с желтой кишкой и черным наконечником… налейте воду из графина… возьмите с туалетного столика вазелин… намажьте наконечник… повесьте на гвоздь… благодарю вас… а теперь можете уходить домой… до свидания.» В аудитории все удивлённо смотрели на Нику, которая только довольно улыбалась и, глядя прямо в глаза профессора, обратилась: — Что-то не так? Как по мне, это одна из самых дерзких сцен в романе. Можно сказать, глоток свежего воздуха, не находите? — Ника ехидно улыбнулась. Поборов ступор, преподаватель отвёл взгляд и направился к своему столу: — Отличная подготовка, Николь, — без особого энтузиазма говорил мужчина. — Думаю, пятёрку вы сегодня заслужили. А мы продолжаем… — Вот это ты красотка! — восторженно шептал Аскель. — Так уделать профессора — дорогого стоит! На это Ника лишь пожала плечами и снова уставилась в окно. Снаружи она выглядела спокойной и безразличной, но в душе искренне ликовала. Занятие продолжалось, но девушка уже не участвовала ни в каких дискуссиях, а молча разглядывала весенний пейзаж. До конца пары оставалось около пяти минут, когда преподаватель внезапно повысил голос, привлекая внимание студентов. — Как вы все прекрасно знаете, через неделю вас ждут каникулы. И во время них было принято решение провести ремонтные работы в корпусах общежития. Ника заметно насторожилась и придвинулась чуть ближе, цепляясь за парту. — Поэтому вам всем предстоит разъехаться на эти каникулы по домам. У кого возникнут какие-то проблемы или вопросы — обращайтесь к директору. А на этом всё, спасибо, все свободны. Пара закончилась, но Николь даже не сдвинулась с места. Она ещё сильнее сжала парту и нервно дышала. Это странное поведение привлекло внимание Аскеля: — Эй, Ника, всё в порядке? — он наклонился перед девушкой и немного сжал её плечо. Девушка подняла на него взгляд, чем заметно испугала парня: глаза её блестели от слёз, а губы слегка дрожали. Он никогда не видел подругу в таком состоянии, поэтому и сам застыл в лёгком шоке. — Мне нельзя домой, — еле слышно сказала Ника, пытаясь не выдавать дрожь в голосе.