Города меняющие жизнь

Вот от тебя сейчас останется тень, И я теряю по иллюзии в день, Не помогают ни таблетки, ни грусть, Ни бесконечная усталость. Здоровье следует беречь. Курение, соль, сахар, жирное — это яд Что такое этот яд по сравнению со всем, происходящем вокруг. Шансов погибнуть от стихийного бедствия или от рук преступников намного больше. А если к этому прибавить, сколько раз самому была в тягость эта жизнь… Ты бросил все, ты хочешь бросить жить. Ты думаешь о пустоте и о том, из-за кого хочется бросить всё и всех. Хочется вдохнуть. Хочется смотреть в любимые глаза. Ты мечтаешь держать любимую в руках. Только ты не уверен в себе, уверен только в желании бросить жить — иногда оно даже сильнее, чем любовь, иногда оно до дрожи, до головокружения, оно наполняет тебя целиком и полностью. В темноте, все ещё, он выкрикивает твоё имя. Ночь — это как умереть, будучи живым, безрассудство рифмы. Десять лет накопилось — на всю мою жизнь? Этой ночью ты раздаешь долги, навязанные тебе жизнью, платишь по чужим счетам, жертвуешь собой. И мечтаешь о простых вещах — о теплом объятии любимой, о счастье и о том, чтобы вдохнуть… Перевожу взгляд на свое счастье, удобно устроившееся практически на мне, голова покоится на моей груди, горячее дыхание обжигает кожу, рукой и ногой практически окутала меня, полностью. Казалось бы такая маленькая и беззащитная, но сильная внутри. Губы невольно трогает ели заметная улыбка. Провожу рукой вдоль ее ноги, замечая след мурашек за моими пальцами. Улыбка становится еще шире, цепляю край одеяла и натягиваю на нас, закрывая ее практически полностью. Заставляю себя закрыть глаза и хоть немного вздремнуть. Белые ночи сбивали с толку, сколько было время непонятно, мысль найти телефон сразу покинула мою голову. Я снова закрыл глаза, но тут же погрузился в свой личный ночной кошмар, в котором жил последние три года. Сон смешивается с явью, картинки слишком яркие, не понимаю, уснул или в бреду. Снова стою на сцене, наша первая большая сцена, ее счастливая улыбка и искрящиеся глаза, яркий свет освещает все вокруг, такая красивая. Калейдоскоп закручивает в вихрь событий, меняется обстановка, сцена, люди и лишь она все та же и я все там же. А вот и кошмар, свет выключается вместе с ее улыбкой. Под ногами все рушится, она смотрит на меня, утопая в боли, а я, как всегда не могу пошевелиться и сказать хоть слово. -Андрюш, — резко открываю глаза на ее голос, тут же прикрывая их обратно от яркого света, на мгновение, улавливая ее обеспокоенный взгляд. -Прости, я тебя разбудил? — немного привыкнув к свету, снова открываю глаза. -Да, у тебя так бешено колотилось сердце, все хорошо? -Все хорошо, просто дурной сон, — провожу руками по лицу пытаясь выровнять дыхание. -Точно? — во взгляде все еще читается беспокойство. Немного привстаю на локтях и дарю ей самый нежный поцелуй, какой только могу, вкладывая в него все свои чувства, успокаивая и себя, и ее. Отклоняюсь назад на подушку, не разрывая момента, заставляя Сашку лечь обратно на меня, чувствую ее улыбку сквозь поцелуй, на мгновение замираю и отстраняюсь первый, наблюдая за ее недовольным прищуром. -Что тебе приснилось? — наступает пауза, не могу смотреть на нее, отвожу взгляд куда-то в потолок. -Саш, я не… -Не надо Андрюш, если ты не хочешь, не говори, я все понимаю, — тянет руку к моим волосам, смахивая их со лба, как раньше. Кроме нее я не позволял так делать никому, да я вообще много позволял только ей. -Чего ты улыбаешься? — смотрю на неожиданно появившуюся улыбку на ее лице и сам непроизвольно улыбаюсь. -А ты сейчас о чем-то таком подумал, с таким лицом. Вика, когда была маленькая, всегда делала такое же лицо, задумчивое. -Ты чего? — улыбка с лица Саши, так же мгновенно исчезла, как и появилась. -Знаешь, мне с ее рождения твердили все вокруг, что мамина дочка, копия, как под копирку! Я всегда только улыбалась в ответ и только наедине с ней я называла ее папиной дочкой, потому что с первой секунды, видела в ней только тебя. Она всегда смотрела на меня твоими шоколадными глазами, пробиралась взглядом куда-то до самой глубины души, она всегда улыбалась твой улыбкой, когда видела мои слезы. Ты не представляешь, как я хотела тебя забыть, но она не давала, как будто заранее знала, что так нельзя. А засыпала и успокаивалась, только под твой голос и делая так, чтобы я тоже его слушала. И я понимаю, что выжила благодаря не только ей, но и тебе! Потому что ты, все эти три года был рядом, как бы я тебя ненавидела. Я ведь даже письмо тебе написала и так и назвала, «Письмо без имени», сейчас. Сашка подскочила с кровати и побежала куда-то в коридор, вернувшись буквально через минуту, в руке она держала тетрадный лист бумаги, сложенный, потертый, она нервно перебирала его пальцами. -Саш… — она молча села на край и дрожащей рукой протянула мне листок. -Я хочу, чтобы ты это прочитал, — в ее глазах стояли слезы, я не стал медлить и, взяв затертый листок, развернул его, текста было не много, но, еще не начав читать, я уже чувствовал боль, исходящую от написанного: «Знаешь, … иногда так бывает, сидишь, и неожиданно тебе приходит мысль… Такая простая, что даже гениальна… Такая гениальная что всё объясняет… Знаешь, … я ведь тебя любила… Любила какой-то своей странной любовь… Я бы назвала это щенячьей преданностью-это когда я смотрела на тебя снизу вверх, с сумасшедшими огоньками в глазах, когда бездумно бежала на звук твоего голоса, когда воспринимала твои слова, как нечто неоспоримое и фактически утверждённое. Меня как-то не смущало то, что твоё сердце занято…да в принципе и моё тоже…но разница в том, что мое сердце было занято тобой…а твое? Я не знаю, понимаешь не знаю, … , как назвать тебя… Ты то, что не забыть, как бы не стараться, то что не стереть из памяти не чем… , ты просто заноза в моём сердце, которая медленно заражает его… Мне нравилось все в тебе, … всё… А ты помнишь те фотографии? Наверно не помнишь… Да и зачем тебе помнить такую глупость… Знаешь, … я так жалею. Да, да, я знаю, … что глупо веду себя… Прости я просто ревную… Мне больно, что теперь ты смотришь сквозь меня… Но я не думаю, что я не достойна твоих взглядов или слов… Это твоё дело с кем вести мир или объявлять войну… Ах, да, зачем же я пишу это? Просто… Не объяснять же тебе, что у меня хобби такое-себя уничтожать… А если серьёзно, то я хочу просто разобраться в себе… Хочу, что бы ты просто всё знал… Может многое поймёшь… А может, будешь смеяться, и кому то рассказывать об этом… Да может ты и вообще это не прочитаешь… Я не знаю, какой вариант будет лучше… Но знаю, что после этого мне легче… и я все еще люблю тебя, не произнося твоего имени…» -Ничего не говори, мне просто нужно было, чтобы ты это прочитал, мне действительно легче, кажется, — смотрел на нее сбоку, не видел ее глаз, лишь слезы на щеках, которые она упорно пыталась вытереть тыльной стороной ладони. Внутри все разрывалось, отложив листок, я придвинулся к ней со спины, осторожно, боясь, что оттолкнет! Обнял ее за талию, утыкаясь носом в шею. Не оттолкнула, прижалась еще ближе, прерывисто выдыхая. Минуты тишины длились, кажется вечно, я сам их нарушил. — Тогда…в тот вечер, — сам не узнавал свой голос, он дрожал и был, как будто не мой. Саша отклонилась от меня и лихорадочно замотала головой. -Не надо Андрей, пожалуйста, хватит на сегодня откровений! У нас впереди еще так много времени, мы еще успеем, просто обними меня, — я обнял ее взглядом и сгреб в объятия уже обеими руками. Понимая, что больше не потеряю. Провожу ладонью по ее спине, аккуратно поцелуями опускаясь вниз по шее, иногда прикусывая кожу, оставляя едва заметные следы. Жарче, ближе, чем может себе представить девушка, интимней, чем она может себе позволить. В мгновение ока, прижимаю ее к спинке, вдавливаясь в нее всем телом, притягивая ее настолько близко, насколько может позволить обстановка. Чувствую, как отвечает на поцелуи, распаляясь еще больше, чем рассчитывал. Кажется, она что-то отвечает, но ответ тонет в приглушенном стоне, который вырывается из горла, когда начинаю касаться ее груди, запустив свои руки под свою же на ней футболку. Она смущенно опускает голову, словно бы стыдится происходящего, но затем, отринув все сомнения, поднимает подбородок, приглашая к своей шее. — Мне нужна только ты, — шепчу ей прямо в кожу, языком вырисовывая узоры на плечах. Мурашки, она дрожит от нетерпения, ей мало того, что она получает. Саша делает рывок вперед, после чего умудряется сменить позицию, оказавшись на моих коленях. Коленка упирается в шов спортивных штанов, и она чувствует, что не ей одной кажется мало того, что происходит между нами. Что-то невнятное шепчет в губы, слыша, как я недовольно ворчу из-за смены положения. На длинные предложения не хватает дыхания, которое сбито к чертям. Замираю на мгновение, после чего одним махом лишаю ее ненужной одежды. Сашка прижимается грудью к торсу, трется об него набухшими сосками, садится так близко, что мысли замирают, стоит только представить, как это выглядит со стороны. Ей все равно, она во тьме, где ничего не видно. Важно лишь то, что рядом, важно лишь то, что я желаю ее так же, как и она меня. Продолжаю ласкать руками сжимая ее ягодицы в руках, то причиняя ей боль, зубами прикусывая грудь, то губами ловя каждый ее вдох, каждый полустон, срывающийся в пустоту. Когда моя собственная одежда кажется настолько неправильной, что хочется завыть, стягиваю штаны вместе с трусами прочь. — Может, хотя бы ляжем? — от дыхания жарко, поцелуи становятся все страстнее и требовательнее, то жёстче, то нежнее, словно бы не могли определиться. — Нет, — кажется, Сашка смеется в перерывах между поцелуями, чувствуя, как моя рука скользит по внутренней стороне бедра. Дыхание замирает, кажется, его не хватает, и потому шепот в ухо кажется таким неожиданным, в тот самый момент, когда пальцы касаются намокшей промежности: — Как скажешь, Принцесса. Пальцем касаюсь набухшего клитора, чуть придавливая, наслаждаюсь тем, как отчаянно ловит воздух пересохшими вмиг губами, цепляясь за плечи, прижимаясь к груди. Прикусываю ей шею, слушая судорожные вдохи, пальцами проводя вдоль половых губ, аккуратно запуская в щелку сначала один, затем уже два, все глубже и глубже продвигаясь внутрь. Саша дрожит от возбуждения, льнет, как кошка, выгибая призывно спину, чуть приподнимаясь на ногах, чтобы мне было удобнее. Когда внутри оказываются три пальца, она не выдерживает, почти плача стонет, чувствуя себя совершенно неестественно раскрепощенной: — Больше. Всего одно слово, всего одно мгновение, за которое успеваю провести пальцами по своему стоящему члену, чтобы покрыть его смазкой, полученной от любимой, а ей оно кажется вечностью, за которую она успевает едва-едва успокоиться, чтобы затем, когда ее направят, опуститься до самого конца, чувствуя, как грудь сжимает от ощущений. Замираем на мгновение, привыкая, друг к другу, слушая оглушительное сердцебиение, и медленно начинаем двигаться навстречу, едва заметно прибавляя в темпе. Саша приподнимается так, что почти выхожу из нее, чтобы затем резко сесть обратно, слушая уже мой тихий стон, ощущая себя настолько развратной, что невольно хочется продолжать то, что начато. Продолжаю держать ее за бедра, — помогаю ей приподниматься, задаю темп, иногда приостанавливая, иногда наоборот двигаясь навстречу, рукой поддерживая спину, губами целуя грудь и шею, — все, до чего могу дотянуться. Тишина прячется от этих вдохов, от этих тихих хлюпающих звуков из-за обилия смазки, и ей кажется, что это никогда не кончится. С каждым движением становится все больше и больше, и его хочется достичь все быстрее. Любое прикосновение кажется еще острее, и чем ближе эта сладостная развязка, тем быстрее и резче становятся движение. Наконец, на мгновение замерев, она опускается так, что все ее напряжение преобразуется во что-то новое, и она уже не в силах сдерживать собственный стон-плач. Прижимается ко мне, чувствую, как ее тело трясется, но она не может остановить этого блаженства, накрывающего всю ее. Почти рыча, опрокидываю на спину, и так же резко начинаю входить в нее, опираясь руками на подлокотник. Миг — и она слышит приглушенный вдох. Наступает тишина, в которой мы пытаемся вернуть себе дыхание, слушая, как сердца замедляют свой ход, прислушиваясь к новым ощущениям, оставшимся после всего произошедшего. Никто никуда не спешит, и потому жара спадает постепенно, но не уходит насовсем, а остается где-то внутри, лишь скрываясь до поры до времени. — Только моя, — шепчу прежде, чем подхватить на руки свою ношу, и отнести в смежную к комнате ванную. Невыносимо от одной только мысли, что она принадлежит мне, медленно схожу с ума, теряю последние остатки разума. А она лишь смотрит на меня, на то, как мой мир рушится под ее взглядом. Смотрит, и едва заметно улыбается.