Приедешь?

скриптонит — космос.

Серёжа из машины на полной скорости вылетает, чуть не забывая в ней серый вязаный шарф. Таксист окликает его, протягивает через окно вещь и, пожелав доброй ночи, уезжает. Уведомление на айфоне просит оценить поездку, и Серёжа ставит водителю Джамшуту твёрдую пять, кидая сотку на чай, пока идёт до подъезда Вани. Код он выучил уже давно, но что-то останавливает его перед чёрной дверью, и Пешков мнётся, неуверенно сжимает в кармане пачку сигарет и вытаскивает всё же одну. Он срывается возбуждённо и импульсивно, но, доехав, теряет часть запала, потому что…. а вдруг он настаивает слишком сильно, и Ваня поддаётся, хотя не хочет этого всем сердцем? Ведь Серёжа хочет — не только сердцем, а и каждой клеточкой тела; желание бурлит в крови и заставляет жить, опаляет веки и разводами остаётся на щеках. Сигарета заканчивается быстрее, чем Серёжа приходит к какому-то сносному решению, так что он выбрасывает окурок в урну и нажимает нужные цифры на домофоне. Звучит длинный звук, сигнализирующий, что дверь разблокирована, и парень открывает её, проходя в подъезд. В нём ухоженно и чисто, и свет включается автоматически, освещая серую плитку на полу и стрелку, ведущую к лифту. Ваня живёт на пятом, но Серёжа оттягивает момент, поднимаясь пешком и на пару секунд застывая на каждом этаже, по-детски считая их, как когда-то давно, когда жил на седьмом и без лифта. Перед дверью он не сомневается: жмёт на звонок уверенно, что раздаётся в тишине подъезда слишком громко. Возможно, он разбудит соседей Вани, но звукоизоляция в квартире должна быть хорошей, ведь они часто стримили поздними вечерами, но никто не жаловался. За дверью звучат приглушённые шаги, пока в проёме не появляется Ваня: в пижамных штанах, помятой бежевой футболке и с растрёпанными волосами. В приглушённом свете Серёжа не может рассмотреть его лицо и поймать в глазах эмоцию, которую ищет; лишь стоит и рассматривает высокий силуэт, кажущийся хрупким в ночи. — Проходи, — и его голос звучит ниже, чем обычно, а руки напряжённо сжимаются в кулаки, пока Ваня не одёргивает себя. Серёжа скидывает джорданы на пол в коридоре, не особо стараясь расставить их, вешает куртку в шкаф и запихивает тот шарф на полку выше. Ваня в этот момент стоит у входа в кухню, очевидно, не зная, куда себя деть, потому Серёжа решает взять всё в свои руки и говорит: — Может, чайку? — участливо спрашивает он, склоняя голову набок так, что светлые кудри бьют по лицу и закрывают взор. — Оу, — нерешительно тянет Ваня, а после, расслабившись, продолжает: — да, конечно. Серёжа идёт за Ваней на кухню, на которой тот включает подсветку, а не основной свет; комната заливается приглушённым синим, и в нём скулы парня кажутся острее и глубже. Ваня ставит электрический чайник, щёлкая кнопкой, и достаёт из верхнего ящика упаковку малинового чая. Он заваривает его в специальном чайничке, а после, через пару минут, разливает по кружкам. Пешков в этот момент за Ваней наблюдает, и поверить не может в то, чем они хотят заняться. Ваня — такой своевольный, такой дерзкий — смущённо стоит на кухне, а руки его еле заметно подрагивают: от волнения или от смущения. Он поворачивается к нему с двумя кружками парными (на них изображены два рыжих котёнка, которые будто бы тянутся друг к другу через керамическую поверхность), и Серёжа, вставая с барного стула напротив окна панорамного, забирает эти две кружки и толкает Ваню назад несильно. Тот выдыхает шумно, взгляд опускает, смотрит на губы Серёжи, и Пешков замечает это, конечно, ухмыляется довольно, шепчет в пространство-вакуум между ними: — Я передумал. Сначала хочу тебя, а потом чай, — и Серёжа придвигается ближе, но не целует: лишь горячим дыханием опаляет чужие губы, носом ведёт по щеке покрасневшей (он не видит, но чувствует), а Ваня… Ваня знает, что это приглашение и что если он оттолкнёт Пешкова, то тот не будет настаивать. Опустит пару шуток, выпьет чай, включит сериальчик на нетфликсе и на второй серии заснёт, пока Бессмертных будет самоуничтожаться мыслями о том, как могло бы быть, но не будет. Будет представлять каждый свой шаг до дивана в гостиной, каждое ответное действие, поцелуй, толчок. И потому он подаётся вперёд, приоткрывая рот, почти неразборчиво бросает: — Хорошо, — задевая своей губой верхнюю Серёжину. Пешков подхватывает это мимолётное прикосновение, одними губами целует, поочередно прихватывает каждую, пока Ваня не размыкает их, впуская язык горячий. Говорят, от поцелуев мурашки по коже пробегают. Бессмертных в это не особо верил, потому что их было много и часто — не самых трезвых, — но то, как Серёжа вылизывает его рот, ласково и нежно, как играет своим языком с его — это, блять, лучший поцелуй в жизни Вани. Дело не в качестве, не в количестве, а в человеке. Серёжа на шею спускается, одной рукой её обхватывает, сжимая, а второй под футболку залезает, кладёт её на живот, поглаживая мягкую кожу. Ваня от такого напрягается, голову назад откидывает, и Пешков пользуется этим, целует по линии сонной артерии, ставит засосы яркие и алые, что пятнами по коже расплываются и через пару часов багряными станут. Серёжа на ухо шепчет: — Когда ты был в душе? И парень вопрос сразу понять не может, теряется. Мысли в голове разбегаются, что невозможно уловить одну какую-то, сформулировать фразу. Голос Серёжи сквозь пелену возбуждения доносится, и пока у Вани ответ созревает, Серёжа хрящик мягко прикусывает и на ушную раковину дует, чтобы после зализать укус. Ох. Ваня даже не подозревал, что его эрогенная зона — уши, но Пешков как-то угадал это и… — Перед тем, как… — стон, — громкий и оглушительный, — раздаётся, как самая красивая мелодия, написанная Вивальди, как частота в пять тысяч герц, как звук, отдающий внизу возбуждением сильным, разрушающим. Серёжа вслушивается. — …как ты написал, — договаривает, и Пешков ощущает, как под пальцами дёргается его кадык. Он прижимается к нему губами, прикусывает легонько и отвечает: — Тогда развернись, — и сам надавливает Ване на бока под футболкой, пока тот повинуется, становясь к нему спиной. Его задница проезжается по бёдрам, и Серёжа шипит от удовольствия. Ваня повторяет это движение пару раз, трётся по-блядски развратно и хорошо. — Мм, смотрю, кто-то слишком рад, — дерзит он, а Серёжа от наглости давится лишь, не веря. И это Ваня? Тот самый, что на стримах показательно уворачивался от касаний, а сейчас сам просится и ластится, как котёнок, да прогибается, голову назад откидывая. Выглядит лучше, чем самое популярное порно, и Пешков снимает футболку чужую, кидая её куда-то под ноги. — Ну, ты тоже не печалишься, Ванюш, — нахально отвечает Серёжа, кусая за плечо. Он спускается поцелуями ниже, становясь на колени, и Ваня, кажется, понимает, что будет дальше, потому что пытается отстраниться, но руки, сжимающие его тазовые косточки, не дают, потому он протестующе мычит: — Нет, Серёг, ты… — но тот его не слушает, конечно, стягивает штаны, обнаруживая, что белья под ними нет и хуея от того, что Ваня… Ваня специально разделся для него? — Там есть смазка в ванной, я… — и он «да», тысячи раз «да», потому что Ваня влажный и смазанный, и его дырочка самую малость приоткрыта, что… ну, определённо злит Серёжу (и очень сильно возбуждает). — Ты смазал себя и начал растягивать, — констатирует он, а в голосе сквозит раздражение, но оно напускное, потому что следующее, что Серёжа озвучивает, становится личным фетишем, — какой нетерпеливый мальчик, ведь это была моя работа. Тебя нужно наказать, — и он шлёпает его по ягодице — резко, с оттяжкой, немного болезненно, но… Ваня тащится: стон, который он издаёт, определённо выше, чем были до этого, и Серёжа бьёт его ещё пару раз, с меньшей силой, просто неожиданно немного и кайфово. Кожа краснеет — не до отпечатков пальцев, но в синем свете не особо понятно — и Серёжа зализывает самые сильные удары, а контраст, который ощущается — разбивает. У Вани стоит так, как не стояло ни на одну девчонку и не на одну пьяную дрочку в туалете клуба с левыми парнями. Но Пешков не останавливается: раздвигает половинки так, чтобы было удобно, и лёгкими поцелуями спускается с копчика до колечка, прикасается слабо, а после, дурея, начинает обводить по кругу. На языке остаётся виноградная смазка и сам Ваня, и его дырочка подаётся легко, пропуская в себя язык Серёжи. Бессмертных пытается отстраниться, матерится себе под нос, но, чувствуя движения внутри, просто стонет во весь голос, руку кусает, чтобы звуки заглушить, только вот Серёжа знает об этом и позволяет. Он вылизывает его долго и качественно, и ниточка слюны тянется, когда Серёжа отстраняется ненадолго, чтобы взять ту самую баночку со смазкой из ванной комнаты и вернуться на кухню. Они потом обязательно перейдут на кровать, но а пока Серёжа выдавливает немного вязкой жидкости на ладони, растирает её, чтобы после приставить два пальца к проходу. Они входят достаточно нормально: Ване не больно, но этого мало, чтобы перейти к чему-то большему. Серёжа растягивает его медленно, добавляя немного языка, чувствуя, как тот дрожит под его руками, ругаясь: — Давай глубже, ну, — шепчет, а дыхание срывается и кажется таким тяжёлым. Комнату наполняют чавкающие и хлюпающие звуки, да стоны, которые удержать не удаётся иногда. — Конечно, милый, — ехидно отвечает Серёжа, когда растягивает уже тремя. Он потирает простату кончиками, на что Бессмертных реагирует очень громко и сам насаживается, подаётся вперёд. Серёжа ставит ему смачный засос на ягодице, а после вытаскивает пальцы, расстёгивая ширинку и пуговицу на джинсах. Он даже не снимает их, лишь чуть приспускает, смазывает себя и приставляет головку к входу, но надавливает совсем мягко, почти неощутимо. Ваня с таким не согласен: он разгорячен и возбуждён до такого, что с его члена капает на пол, а перед глазами воображение подкидывает картинки того, как охуенно может выебать его Серёжа. Он шипит: — Вставь ты уже, — сам назад подаётся, и Серёжа кусает его за загривок и ласково на ухо шепчет: — Если ты просишь, — толкаясь. Внутри Вани тесно и мокро от смазки, обжигающе хорошо, и Серёжа не спускает сразу по чистой случайности. У него был этап, когда во время секса приходилось хоронить всех родственников и думать о пропавшем коте по кличке Креветка, но он считал, что прошёл это в шестнадцать. Походу, не очень. Господи, прости, но трахать парня — это настолько круто, что не жаль после этого в ад попасть. Ваня, походу, мазохист, или же Серёжа реально хорош по части растяжки, потому что он сам насаживается, приподнимается на носочках, а Серёжа его за бока сжимает до синяков. Ване плевать. Он тащится с члена внутри, с того, как тот расширяет стеночки, как проезжается по простате. Сдерживать себя не получается, и он всхлипывает, как сучка, но продолжает. У Серёжи ощущение складывается, что это его трахают, а не он, но сожалений нет: он просто кладёт одну руку на член Вани, начиная надрачивать ему в ритм толчков. — Ты самая настоящая блядь, — говорит Пешков, вбиваясь со всей силы. Ваня в подтверждение лишь кивает, просит «сильнее» и руками опирается о столешницу. Серёжа доводит его до оргазма за пару минут, во время которых Ваня буквально разбивается на осколки: перед глазами мельтешат пятна цветные, а дрожь обхватывает всё тело, из-за чего член Серёжи сжимает так сильно, что он сам не выдерживает. Он еле успевает высунуть и запачкать спермой чужую спину, покрытую укусами и засосами; и пока Серёжа отходит и выдыхает, Ваня буквально скатывается вниз, не падая лишь потому, что в последнюю секунду его тело подхватывают сильные руки. — Блять, это… — еле говорит Серёжа. — Это охуенно, — заканчивает за него Ваня. Ну да, сделал так, как и планировал. Растянул и выебал. И Ваня довольный, горячий, немного уставший, еле как стоит и улыбается игриво, смотрит внимательно, а Серёжа… Серёжа замирает и дышать не получается никак. Хватает сил вымолвить: — Ещё раз? И получить согласный кивок. «Как же пиздато иногда совершать необдуманные поступки», — думают оба.