Кости

      Весемир решил так: уезжают из Каэр Морхена все по очереди, чтобы не привлекать внимания монстров или, чего хуже, людей, целым отрядом вооруженных до зубов ведьмаков на конях. Первой, конечно, уезжала Цири. Он так и сказал: "Уезжает Цирилла", как бы относя чародейку, Белого Волка и барда к ней, как прилагающиеся мешки с картошкой, привязанные к седлу. Потом уезжают ведьмаки: по одному. И в конце уедет он сам, запечатав стены заклинанием, чтобы надеяться, что следующей зимой замок примет их не грудой камней посреди снежных гор.       Когда длина дня, наконец, достигла девяти часов, а в воздухе появились первые запахи не весны, но ослабевающей зимы, Лютик, Йеннифэр, Геральт и Цири стояли у ворот, уже взяв коней и заканчивая с последними приготовлениями: проверяли вещи, закрепляли сумки и тихо переговаривались о планах. Планов было так много, и они были настолько пугающими, что Лютику показалось, что оставаться в осажденной монстрами крепости не самая плохая идея. Дикая охота? Может, все-таки лучше кикимора, которая вламывается в окно спальни на рассвете?       Все уже успели десять раз попрощаться, кроме, естественно, Лютика, который, как всегда, был одной большой проблемой во время сборов. Он паниковал, носился по замку, перекладывал свои немногочисленные вещи по нескольку раз, и в целом был также неуловим, как зимний сквозняк. Конечно, не впервые в жизни он собирался в дорогу. И, честно сказать, в дорогу куда-то он собирался за всю жизнь чаще, чем плотно ужинал. Но в этот раз все было по-другому.       На них, — нет, на весь чертов континент, — шел мрачный, хтонический пиздец.       С таким Лютик еще не сталкивался, и, если честно, не желал, но если Цири, Геральт и Йеннифэр куда-то едут, то всем силам мира придется сойтись, чтобы заставить Лютика не увязаться за ними. Он был уверен, что даже если его убьют, он вылезет из-под земли, раскапывая ее пальцами, и найдет троицу только для того, чтобы повозмущаться об испорченной кровью и грязью сорочке. Так бы оно и было — без сомнений.       — Эй, фифа! — крикнул Эскель, поспешно выходя из главных ворот.       Геральт, Цири и Йеннифер уже сидели на лошадях, а Лютик, услышавший голос ведьмака, поспешно вытряс ногу из стремени, ставя ее на землю и поворачиваясь к Эскелю, чтобы кинуться к нему почти по-девичьи.       — Ну, блять, только не реви, — поморщился ведьмак, хлопая Лютика по спине, таким образом отвечая на это объятие через толстый слой зимней одежды. — Держи, взамен утерянным, еще один, — ведьмак отцепил барда от себя и протянул простой серебряный нож.       Небольшой, как раз, чтобы аккуратно пристроить в сапоге.       — Эскель, это… спасибо, — сказал Лютик, очень мужественно держа лицо, заставляя себя не плакать. Получалось великолепно. Потом он перевел на него серьезный взгляд и добавил низко, упорно. — Не умри.       — Не дай своим костям сломать себя, — в тон ему ответил Эскель, не услышав, как ласточка наклоняется к Геральту, чтобы спросить: "О чем они? Какие кости?"       — Сломают. Сломают и разорвут. Но я, ты знаешь, срастусь обратно, я же хрусталь, — ответил Лютик с улыбкой, и Геральт серьезно заволновался, что не понимает ни слова.       Он даже на секунду решил, что его уши подводят его, но нет — слух был в порядке.       — Срастешься. Как хрусталь. Помню, — засмеялся Эскель, толкая Лютика в плечо.       Тот засмеялся в ответ, и сказал высоко, мечтательно и громко:       — Ты жемчужина на моей груди, Эскель. Самая настоящая. В ожерелье других, тянущих плечи вверх.       — Отвали, — поморщился ведьмак, не скрывая улыбку.       — Вот такая, — Лютик быстро сунул нож в карман и показал руками что-то размером с небольшую дыню, — вот такая жемчужина. Украшение брони.       — Не забывай повторять уроки, — только и ответил Эскель.       — А где Красный Волк?       — Кто, блять? — пробасили из-за стены.       Через несколько секунд на свет вышел Ламберт, жующий что-то и со стаканом в руке. Видимо, он как раз сейчас ужинал: из-за этого странного дежурства у всех разбились режимы, и каждый ел в разное время. Закончились вечерние, дневные и утренние посиделки в столовой, которые Лютик так любил.       — Ты! — крикнул Лютик. — Ты Красный Волк!       — Чего, блять? — наклонился Ламберт, как будто не расслышал.       Геральт увидел, что тот тоже не понимает ни слова из этого странного диалога. Но в этот раз бард хотя бы объяснил:       — Ну, знаешь, есть Белый Волк. Потому что волосы белые, и он волк, очевидно, да, — затараторил Лютик, — волосы, потому что белые. А у тебя не белые, а рыжие, прямо как закат или листва по осени. Но не скажешь же, рыжий волк? Или вот, — Лютик кивнул на Эскеля, — волк блондин? Русый волк? Не звучит, не поэтично. Но на некоторых языках рыжих называют красными. Так и говорят: "red head". Еще называют имбирными, но имбирный волк — это какой-то абсолютный сюрреализм, я имею в виду, это что, праздничный пряник? Имбирный волк в сахарной крошке. Ну, нет. Красный волк! Красный, как кровь, любовь, цифра девять и понедельник. Как глаза воина, как ноги странника, как запах мёда. Красный Волк. Напишу про тебя балладу.       — Охуеть, — пробасил Ламберт.       — Давай, вали уже, — кивнул Эскель, и Лютик послушно пошел обратно к лошади, сначала спиной, потом, все-таки, повернулся и залез в седло с громким вздохом.       — Пиздуй уже! — крикнул Ламберт, видя, что весь отряд уже тронулся, а Лютик все стоит, глядя на них во все глаза.       Бард кивнул и отвернулся, берясь за повод, и пришпорил коня.       Ламберт и Эскель тут же ушли обратно, уже о чем-то переговариваясь, а Лютик быстро догнал лошадь Геральта, чтобы поравняться с ним.       — О чем вы говорили? — не выдержал ведьмак.       Лютик только отмахнулся, отрицательно помотал головой, и улыбнулся ему тепло и счастливо, начиная что-то тараторить про Нильфгаард. Путь продолжился.