I
6 марта 2022 г., 22:57
Свое отраженье
стрекоза увидела в ручье —
и ловит, ловит...
(Тиё-ни)
Одновременно с третьей каплей пота, прокатившейся вдоль позвоночника, проскользнула и щелкнула дверь. Жар полудня, до этого хоть как-то сдерживаемый сёдзи, медленно пополз в комнату. — Тори-тян, — радостно протянула сестра. — Отец сказал, что хочет тебя видеть. Тори почесала взмокшую поясницу, медленно потянулась, почувствовав, как щелкают позвонки. Затекшие ноги тоже разгибались с трудом, и все это сопровождалось липкой влагой пота. — Он не сказал почему? В саду верещали цикады, в соседних комнатах кто-то громко разговаривал, постукивая ногтями по дереву. — Кажется, догадаться нетрудно. — Он сердится, да? — Ну… — сестра обернулась в сад, выглядывая разговаривающих. Нечаянно потянув дверь, она чуть не потеряла равновесие. Тори отвернулась, все еще не привыкнув к белому свету солнца. Кажется, медитация не задалась. Не задалась с самого начала, и моток бинтов, отброшенный в досаде, раскатался по всей комнате, как след улитки. — Хорошо. Сейчас приду. — Тори-тян?.. — Я в порядке! Сестра фыркнула, и ушла, не закрыв дверь, как бы поторапливая Тори. От ее топота зазвенели палочки над грязной тарелкой. Присохшая к тарелке лапша еще сильнее разозлила Тори, она поднялась, закряхтев, и вышла из уже нагревшегося полумрака на террасу. Она прошла вдоль комнат, обнаружила в соседней тетушку, громко хохотавшую над своей же шуткой, и ее разомлевшую на жаре подругу, стучавшую длинными красными ногтями по столику. Сёдзи были раздвинуты полностью, запуская и жар, и свет, и блуждающих жуков. — А, Тори-тян! — поздоровалась тетушка, все еще посмеиваясь. — Я думала, ты спишь после задания. — Оба-сан… — Тори снова потянулась, снова почувствовав, как усталость наливает все мышцы. — Слишком жарко, трудно спать. — Разве жарко? — искренне удивилась тетушка. Подруга ее издала странный звук. — Э-э-э, — лениво промычала Тори. — Ночью было холодно, а сейчас как на жаровне… — Бедное дитя! Но ты же выполнила задание, да? Объяснять было трудно. Объяснять было лень. Выполнять было нечего. Но мысли о ночной прохладе и мелких брызгах дождя немного облегчали момент настоящий, почти навевали улыбку. Задумчиво пожав плечами, Тори опять протянула в ответ что-то неопределенное, и поспешила откланяться, упомянув дядю. Сестра сидела, смиренно сложив руки, у двери в гостиную. Увидев Тори, она нахмурилась. — Ну что же ты не переоделась? Отец снова будет ворчать. Вернувшись домой на рассвете, Тори смогла только стащить с себя жилет и промокшую кофту, сейчас уже кем-то вывешенную сушиться. В дневном свете она, наконец, заметила, что бинты на лодыжках и штаны до колен усыпаны высохшими точками грязи. Ночной дождь не прошел бесследно, грязь еще и успела размазаться. — Онее-сан… я устала… Сестра досадливо цыкнула, с размаху открыла дверь, и толкнула Тори в гостиную так сильно, что та плюхнулась на пол, чуть не распластавшись. — Отец, Тори-тян здесь, как ты и просил. Дверь прошуршала и сердито щелкнула за спиной у Тори. Та пыталась сесть, потирая спину. Гостиная, спрятавшаяся в теневой части дома, была холодной и полупустой. Кажется, из всей семьи только дядя ненавидел жару так же сильно, как Тори. Служанка, разлившая горячий чай по глиняным кружкам, медленно поднялась, и с подноса в ее руках на татами соскользнула большая темная капля. Дядя посмотрел на мокрое пятно, потом на зардевшуюся служанку. — Тори-тян… — сказал дядя, будто бы обвиняя ее в капнувшем чае. — Скажи мне, правда ли то, что мне сегодня утром передала Юрико? — Юрико? — смутилась Тори. — Я.. я не знаю… Что она передала? Дядя вздохнул, перевел взгляд с пола на Тори. Служанка быстро поклонилась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. — Ты приняла взрослое решение, — проговорил дядя. — Но ты еще ребенок. Ты не спросила дозволения ни у кого, соглашаясь на эту работу. — Оджи-сан, — взволновалась было Тори, но тот жестом заставил ее замолчать. Очень некстати засмеялась у себя в комнате тетушка. Стрекот цикад сюда почти не доходил, только верхними тонами, почти как музыка. — Я исполнил желание сестры, позволив тебе стать шиноби, — дядя снова вздохнул, и от этого вздоха Тори снова почувствовала на себе тяжесть бессонной ночи. — Но ты зашла слишком далеко. — Оджи-сан, эта работа важна для меня. Быть частью этого подразделения – большая честь для любого шиноби. Я долго этого добивалась. — Я знаю, что ты много трудилась, Тори-тян. Это достойно уважения. У Тори перехватило дыхание. Слуги в столовой переставили ширмы, и тяжелый дневной свет залил гостиную, пожелтев от бумаги в седзи. Дядя оставался недвижим, и белый дымок все еще вился от нетронутой кружки чая. — Спасибо, — Тори низко поклонилась, задев лбом прохладный пол. Почти что не хотелось выпрямляться. Похвала была неожиданной, оттого не до конца осознанной, она была первой на памяти Тори. — Когда ты поступила в Академию, ты была еще слишком мала, чтобы осознавать всю важность твоего решения. Несмотря на это, ты доказала, что оно было принято не зря, и ты дошла до верхушки, Тори-тян. Это доказательство важно для тебя. — Да. По спине у нее пробежал неприятный холодок. Она чувствовала присутствие сестры Юрико за дверью, чувствовала, как бьется ее сердце. — Объясни мне, что может доказать твое решение служить в АНБУ? Почему работа убийцей и шпионом может быть важна для тебя? К горлу Тори подкатил комок. Она больше не могла смотреть на дядю, который продолжал сверлить ее взглядом. Присутствие дяди заглушало собой все остальное, все звуки и свет, и Тори больше не могла слышать сердце сестры. — Вы не понимаете… Члены АНБУ – не просто убийцы, это совсем не так! Их работа важна для деревни так же, как и работа простых шиноби, если не больше. Это… честь – работать там… А смерть – часть жизни любого шиноби… Я осознаю, что это серьезное решение… Я не могу ничего доказать Вам, потому что Вы с самого начала отказываетесь понимать меня. — То же самое я могу сказать и про тебя, Тори-тян, — она осознала, что смотрит ему в глаза, и сразу же отвернулась. Боязнь показаться неискренней не могла пересилить страх, поэтому она просто сидела, уставившись в пол, сжав кулаки, спрятавшись на виду. Слуги, услышав спор, ушли из столовой, и слух снова резал стрекот цикад. Дядино присутствие то исчезало, то снова наваливалось, и Тори не могла понять, почему. — Сегодня ночью ты была на миссии уже как член АНБУ? — Нет, оджи-сан. — Значит, ты еще можешь передумать? Она ничего не ответила. Каждое сказанное им слово было тяжелым, как жар полдня, нетронутый чай уже остыл, пятно высохло. То, как дядя говорил – медленно, негромко, но весомо, прижимало Тори к полу, добавляло немоты в затекшие ноги, капель пота, катившихся вдоль позвоночника. Она нервно облизала соленую от поту верхнюю губу, вытерла лоб. Дядя, казалось, не чувствовал жара, прикрыл глаза, раздумывая. — Когда ты поступила в Академию… — снова, повторяясь, начал он. — То я не вправе был возражать. Того хотела моя сестра. Я не мог нарушить волю покойной. Ты, Тори-тян, была еще ребенком, и я не мог объяснить тебе, что быть шиноби – это просто работа. Наша семья зарабатывает деньги, помогая даймё управлять страной. Ты решила зарабатывать деньги на службе военной, и это я готов понять и принять. Такова воля моей сестры, и такова твоя воля. Ты доказала, что способна к этой службе, и ты оправдала себя. Хотя и с трудом, я принимал твои решения, потому что видел, как они подкрепляются действиями. Служба в регулярных войсках, следуя понятиям шиноби – тоже честь. В твоем сегодняшнем решении я не вижу ничего, кроме наивности. Нет нужды обвинять тебя в гордыни, поэтому остановлюсь на этом. Дойдя до такого высокого ранга, ты должна была понять, что работа – это работа, и лишиться иллюзий, которые смущали и тебя, и твою мать. Мне бы не хотелось, чтобы ты лишилась жизни из-за иллюзий. Я не могу поддержать твое решение. Кровь шумела в ушах. Тори плохо справлялась с шумом крови в ушах. — Я не прошу Вашей поддержки. Я никогда ее не просила. Дядя выдохнул, склонив голову. Он протянул было руку к кружке, но передумал, поднял уставший взгляд к низкому потолку. — Я никогда не мог понять, почему наших детей пускают на войну, Тори-тян. Хокаге, может быть, и считает тебя взрослой, но я – нет. — Ваши слова не имеют веса за пределами этого дома. Тори чувствовала, что побледнела, окаменела, и онемевшие в неудобной позе ноги – единственное, что держало ее на месте, как и задумывалось веками. — Ты права, — задумчиво согласился дядя. — В этом доме мои слова много значат. Поэтому я говорю тебе, Тори-тян: либо ты отказываешься от службы в АНБУ, либо ты отказываешься от поддержки этой семьи. Неизвестно, что задело сильнее – резко прочерченная граница между ней и «этой» семьей, или напоминание о своей беспомощности, или резко прочерченная граница, не стенами обозначенная, между миром шиноби и миром семьи. — Не хочу повторяться. Я никогда не просила поддержки. Тори зашла к себе в комнату, надеясь спрятаться в тени и прохладе, но долгий летний день безжалостно раскалил воздух, все поверхности, и скрываться уже было некуда. Солнце, хотя и медленно опускалось, еще грело, и Тори не знала, что ей делать. Вещей было не собрать – шевелиться нет сил. Можно попросить слуг. Ставить в известность было некого. Мысль о том, чтобы идти по заплывшей жаром деревне, утомляла сама по себе, без воплощения. Но никто не стал бы терпеть Тори здесь дольше, чем позволено. Говорить было не о чем. Грязную тарелку убрали, бинт свернули, и комната казалась чужой. Не желая навязываться неодушевленному, Тори ушла. Пыльные улицы не подарили покоя. Мало кто выходил из дома до заката, поэтому отвлечься тоже было не на что. Знакомый продавец жареных кальмаров сидел в своей тележке, над пустой жаровней, запрокинув голову, лениво обмахивался веером, даже не делая попыток зазвать покупателей… какие могут быть покупатели в такой зной. Очень неподходящий день, чтобы потерять крышу над головой. На мосту Тори остановилась. Ни одного звука, кроме стрекота цикад, все живое попряталось в ожидании, даже прошлой ночью, в безлунной темноте, не было ощущения такого одиночества. Голова была пустой, кружилась водоворотами бестолковых мыслей. Какой паршивый день, после бессонной ночи. Очень неподходящий день, чтобы лишиться почвы под ногами. Вдруг высоко-высоко в небе крикнул почтовый ястреб. Тори машинально задрала голову, следя за крохотной черной точкой. Точка двигалась в сторону центра деревни. — О-ой! Тори-сан! — неожиданно крикнул продавец кальмаров. — Самое время поесть икаяки, не думаешь? Птица вскрикнула еще раз, снижаясь, и исчезла за крышами. Тори обернулась, пошла к тележке. С каждым шагом жизнь казалась все проще и прекрасней. Что же тут может быть сложного? «Нет» значит «нет». Нет поддержки – нет обязательств. Нет ожиданий и оправданий. — Да, правда, самое время, — покивала она, забираясь на высокую скамью. — Кошмарная жарища, а? — Ага… Мне два, пожалуйста. — О, Тори-сан, выглядишь уставшей. Тяжелая миссия выдалась? Продавец довольно махал веером уже над решеткой, раздувая угли. Тори снова посмотрела в сторону центра, но не почувствовала никакого движения. Только немного жалко сестру. — Да, тяжеловато… Но каждому свое, разве не так? — А, да. Это точно. Знакомая фигура спрыгнула с крыши на другой стороне моста, всколыхнулось небольшое облачко пыли. Кажется, впереди была еще одна бессонная ночь.
