Парчовые картинки

      Глядя на выкипающее молоко, Тори назло себе пыталась выйти из наплывшего ступора, вспомнить, что произошло, что оставило после себя горечь, чернильное пятно, боль в основании шеи. Белые пузыри расползались по стенкам кастрюли, вяло булькая и лопаясь, но рука застыла, так и не повернув переключатель. Только когда молоко громко зашипело, закипев на конфорке, Тори спохватилась, вывернула на ноль, убрала полупустую кастрюльку с плиты. Такой ступор заставал ее все чаще и чаще, и она начинала бояться, что когда-нибудь она просто-напросто сгорит в полупустой квартире, внимательно вглядываясь в огонь и чернеющие стены.       Сквозь открытые жалюзи светило утреннее солнце, пускало от соседних крыш зайчики по всей квартире. Птички пели, прыгая по карнизу, быстро и шумно пролетая мимо окна, залетая в кормушку. Воспоминание чуть не сбило ее с ног, ослепило. Тори вцепилась в край столешницы, опираясь на нее всем весом, что есть сил зажмурившись. Точно. Точно. Вот оно. Нужно расслабиться, нужно позавтракать и идти, помахать рукой на прощание, поплакать в последний раз, а потом продолжать жить, брать миссию, или идти к Ибики, уж он-то точно найдет ей занятие. Что угодно, лишь бы появился порядок, лишь бы появилась цель и исчезла неопределенность, бездна под ногами, смылось чернильное пятно. Она бы не хотела, чтобы из-за нее нарушился порядок. Воняло горелым, плитка щелкала, остывая. Белая столешница в серую крапинку заслоняла собой все, и Тори не могла заставить себя сдвинуться с места. Смотреть на ничто в серую крапинку, еще бы не были видны руки в пластыре. Кожа шершавая, обветренная. В окно спальни тихо постучали.       — Проваливал бы ты, Мичио, — проворчала Тори себе под нос, грохнув кастрюлю в раковину.       — Эй, там! Доброе утро! — закричал Мичио, выходя из спальни.       Окно, через которое он забрался, оставалось открытым, и занавеска затрепетала на сквозняке. Поежившись от утреннего холодка, Тори обернулась на гостя, и забыла, о чем хотела сказать. Мичио, за маской, в полном обмундировании, выглядывал из спальни пустыми круглыми глазами. Бойся своих желаний. Тори вздохнула, он подошел к ней, и меч за спиной стукался о призывной свиток.       — Какое же оно доброе?       Тот усмехнулся, неловко переступая с ноги на ногу.       — Прости, но тут ничего не поделаешь… Надо идти, собирайся.       — Но как же?..       — Послушай, Тори… Она ведь была и моим учителем тоже.       Что-то родное отрывали от сердца. Что-то, ставшее беззащитным, хотели оскорбить. Остались только они с Мичио, но и их не будет. Что-то родное отрывали от сердца, в сердце закралось первое сомнение. Пощады нет, садистский порядок, ненужные цели. Мичио положил руку ей на плечо. Горячая ладонь грела через жесткую ткань перчатки. Она постоянно была рядом, когда мы нуждались в ней.       — Она постоянно была рядом, когда мы нуждались в ней. А мы не можем даже проводить ее в последний путь.       — Я понимаю. Но надо идти, без тебя никак.       Она простит. Она простила бы. Она поймет, обязательно. У нее не было никаких сомнений, воля ее была железной, и Тори пыталась быть такой же, как ее учитель.       Прыгая с крыши на крышу, иногда грохоча прогнувшимся металлом, Мичио объяснял, но все равно, что в пустоту:       — Джонин с двумя чуунинами ушел на миссию на север страны, но от них третий день не слышно ничего… Этого героя и раньше подозревали в шпионаже, а с таким… Сандайме всполошился, как понимаешь… У него были какие-то бумаги, и если чуунины с ним заодно, то их тоже было приказано… ну…       Из голубятни вдруг выпорхнула стая голубей, оглушительно прохлопав крыльями, Мичио выругался, закрываясь руками. Они остановились, Мичио счищал с колена белое пятно, продолжая ругаться.       — Проклятые паразиты! Мы и так опаздываем!       — Почему не послали Какаши? Он же у нас по преследованию...       Мичио выпрямился, топнув, и спугнул еще пару птиц. Стая, рассевшись на ближайшем дереве, громко ворковала. Деревня уже проснулась - вверх по улице стучали молотками плотники, покачивалось на легком ветерке белье, перетянутое через переулок, у лавок шумели разговоры, из открытого окна во дворе слышался плач ребенка. Солнце начинало пригревать, а небо было чистым, почти невыносимо ярким. Мир казался созданным для кого-то другого, счастливого, обыкновенного. Мичио в своей звериной маске и черной форме был заблудившимся ночным кошмаром.       — Я тоже, вообще-то, не пальцем деланный, — обиделся он. — Какаши на миссии. Да и после прошлого раза вы бы только рассорились.       Надо было уходить. Надо было уходить, Иноичи-сан ее давно звал в Группу Анализа. Вряд ли серый костюм будет выглядеть страшнее звериной рожи.       — Пошли!       Они исчезли, снова вспугнув голубей. Мать, утешающая капризного с утра сына, растерянно выглянула в окно, но ничего не увидела.       Догнать – допросить – убить. Героя нужно было допросить, но для того, чтобы его допросил Ибики-сан, его нужно было притащить в деревню. Нет, проще было допросить на месте, пока свежи доказательства, и ослаблено тело, и дух легче сломить. Без чужой помощи в допросах Тори мало что понимала, и пока что был сломлен только ее дух. Курам на смех. Вся эта миссия – выигрыш в лотерею наоборот.       — Ибики-сан…       Тот остановился, не дойдя до конца коридора, не успев полностью исчезнуть в тени.       — Ибики-сан, если допрашивать придется мне, я боюсь… боюсь, что не смогу до конца контролировать себя. Не лучше ли нам будет доставить его сюда, к Иноичи-сану?       — Если ты настолько не уверена в своих силах, то зачем ты здесь?       К таким вопросам уже выработался иммунитет. А поначалу хотелось плакать, смущаться и стесняться.       — Я уверена, но, —       Ибики покачал головой, быстро подошел к Тори, его плащ прошелестел, прижавшись краем к стене.       — Но Вы же знаете, что после меня не будет смысла конвоировать его сюда – от него просто ничего не останется!       Ибики смотрел на нее сверху вниз, приглушенный свет из маленького окошка у самого потолка только темнил шрамы на его лице.       — В таком случае, цель необходимо будет уничтожить.       — Но вдруг здесь у меня получится… Сандайме говорил...       — Ты знаешь приказ?       — Знаю. Простите, Ибики-сан.       Приказ был простой, оттого пугающий. Путаные инструкции давали разуму возможность отдохнуть, глазу разгуляться, давали возможность побыть наивной и сердобольной. Разве не человечности их учили? Что же было человечного в том, чтобы выжать человека, как губку, отобрать у него все, лишить воспоминаний, лишить его самого себя? Ибики усмехнулся, дал лбу маски звякнувший щелбан, и ушел, быстро шагая, в темноту бесконечного коридора.       — Удачи!       Мичио стоял на ветке, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, потирая замерзшие руки. Тори, с двумя другими – Ку́ма и Курен, пыталась разобраться в карте в предрассветном полумраке. Первые сутки погони подходили к концу, они были недалеко за границей страны Огня, но в воздухе уже летали редкие снежинки.       — Эй, ты, там! — обернулся на Мичио Кума. — Хватит топать, из-за тебя не слышно ни черта.       Мичио хмыкнул, спрыгнул вниз. Курен тяжело вздохнула, свернула свиток с картой. Было страшно, но никто не был вправе говорить это вслух. Разбитые, злые, они сидели под деревом, и все, на что у них оставались силы – это смотреть на первый снег.       — Придется звать Мушимору-сама… — Мичио чесал макушку, оглядываясь по сторонам.       Неподалеку виднелась лужайка, затянутая рассеивающимся туманом. Мичио неслышно убежал, пока остальные спешили воспользоваться хоть какой-то паузой, разминая затекшие плечи, пересчитывая оставшиеся пилюли. Тори прислонилась к стволу, затылком чувствуя толстые рытвины в коре, цепляющие волосы чешуйки. Снег не таял, и изо рта шел густой пар. Тори машинально подумала, что так тяжелее будет маскироваться, а Кума протянул ей пилюлю.       — Держи. Все самое тяжелое еще впереди.       Тори взяла ее, повертела пальцами. Соблазн был велик, до крайности.       — Я не могу. Мне нельзя.       Она положила пилюлю обратно в ладонь Кума. Тот наклонил голову, как озадаченная собака, за непроницаемостью маски наклон был обязателен. Такие привычки быстро усваиваются, но не проходят годами.       — Мне нельзя изменять сознание.       — Она не изменит сознание, это обыкновенная бойцовская пилюля, — он снова протянул раскрытую ладонь Тори. — Как ты собралась провести вторые сутки без сна, интересно знать?       — Так же, как и во все предыдущие разы.       Мичио закончил призыв. Легкий дымок запутался в ветвях замерзших деревьев, и снова стало тихо.       — Мушимору-сама будет не в духе… — прошептала Тори, прислушиваясь. — В такой холод…       Земля загудела, мелко задрожала, они запрыгнули на ближайшие деревья. Дымка развеялась, и раздался страшный грохот, лужайку, на которой стоял Мичио, казалось, вспороли, огромные комья земли сыпались во все стороны, и по центру росла, неторопливо ворочаясь, гора, покрытая жесткой черной шерстью. Мичио прыгал, стараясь удержать равновесие, не попасть под раздачу. Показались широкие когтистые лапы, красный пятак носа и ряд мелких острых зубов.       — Это что, крот что ли? — смутилась Курен.       — Ну, в общем-то, да.       Мичио тем временем пытался забраться поближе к ушам Мушимору-сама, поскальзываясь на жесткой шерсти, уворачиваясь от осыпающихся камней и песка.       — А как он нам поможет?       — Это, конечно, не нинкен, но пока что он нас не подводил. Главное – успевать за ним, а цель он всегда найдет…       — По запаху?       — Да.       — Он же шумный, как стадо слонов, какой от него толк…       — Скорость. Он быстрее нинкенов может встать на след. Ну и еще… хотя это потом. Мушимору-сама, судя по всему, сегодня был в хорошем расположении духа, потому что Мичио уже возвращался к команде, а он, медленно и тяжело поворачиваясь, зарывался обратно в землю.       — Ну что?       — Э-э-э, согласился нам помочь, но ничего не обещал.       — Он не чует их?       — Совсем слабо. Сказал, что один из них точно мертв.       — Только один?       — И он движется вместе с живыми?       — Да.       — Здесь что-то не так.       — Мы опоздали?       — Пока что мы не можем сказать наверняка.       — Да. Это точно.       Они замолчали, каждый думая о своем, судорожно пытаясь сосредоточиться на крупицах информации. Развивать ее было некуда, поэтому мысли неизбежно возвращались к бессмысленному механическому повторению жалоб на усталость. Где-то в глубине земли ворочался Мушимору-сама, и лес вокруг иногда слегка потряхивало, деревья шелестели заиндевевшей листвой. Снег пошел гуще, и плащи уже не спасали от холода. В движении было легче, в погоне можно отдохнуть, забыть о необходимости думать. Начало светать, и воздух становился обжигающе синим, застывшим в последнем моменте тишины перед началом дня.       — Нашел! — встрепенулся Мичио.       Тишина длилась еще мгновение – и где-то неподалеку снова раздался грохот разрывающейся изнутри земли. Они поспешили на шум.       Солнце еще не село, но в глубокой воронке, оставленной техникой Мушимору-сама, было холодно, и начал стелиться туман. Стычка со сбежавшими шиноби длилась меньше пяти минут – оба чуунина были мертвы. Скорость была вызвана озлобленностью, простой вспышкой гнева, охватившей всех четверых, как только они поняли, что цель перед ними, цель беззащитна, и цель легко застать врасплох. Кажется, неудавшиеся шпионы даже не поняли, кто и откуда на них напал. Тори держалась подальше от схватки, пытаясь сберечь остатки энергии для последнего, самого важного рывка. Кума связал и обыскивал джонина, сидящего на земле, смотревшего на них исподлобья. В последнем акте протеста он плюнул в Куму кровью, но тот не обратил внимания.       — Никаких бумаг. Ничего.       — А у этих двух?       Курен покачала головой. Тори чувствовала, как сильно бьется сердце у их пленника, как глубоко он дышит. Кто угодно бы испугался на его месте, это было нормально, это было как раз нормальней, чем их поведение. Кума пытался добиться от джонина хоть слова, но тот молчал, глядя в пустоту, зная, что его судьба решена заранее, если уж за ними послали агентов АНБУ. Старания Кумы были тщетны. Мичио сидел поодаль, кажется, чуть ли не уснув - его совесть трудно было запятнать. У него получалось быть как учитель. Для него все было ясно и понятно, и не было необходимости ставить под вопрос каждое движение.       — Эй, ты собираешься делом заниматься, или что?       Тори вздрогнула, медвежья маска смотрела на нее в упор. Назад пути не было, надежда на старое доброе физическое насилие исчезла. Если бы здесь был Ибики-сан… Одного бы его вида хватило, чтобы узнать все необходимое. Документов не нашли. Они явно не ожидали ни нападения, ни преследования, но и оправдаться тоже не пытались… мертвым это и не надо. Тори подошла, стараясь не смотреть на Куму. Пленник не поднимал взгляд, поэтому она села напротив него. Кума мешал, он был злой, от него исходила злость, сочилась через поры, воздух рядом с ним дрожал.       — Отойди.       — Я должен быть уверен, что…       — Отойди!       Кума нехотя встал. Вся эта миссия была провальной изначально. Никто не знал, что ожидать от другого. Приставили друг другу ножи к горлу, выигрыш в лотерею наоборот. Не было документов. Что-то не сходилось, что-то настойчиво мешало. Тори обернулась, все трое наблюдали за ней, сверлили невидимыми глазами. Надо было уходить, Иноичи-сан ее давно звал в Группу Анализа. Нет, это бессмысленный обмен. Надо было вспоминать, что это такое - быть человеком. В конце-концов, дядя оказался прав.       — Ты можешь не бояться, больно не будет. Ты, наверное, вообще ничего не почувствуешь. Ты забудешь все, что я смогу помочь тебе забыть. И я отпущу тебя. Я обязательно отпущу тебя, что бы остальные не говорили.       Джонин усмехнулся, все так же не смотря на Тори. Она положила ладони ему на голову, он вздрогнул, резко выпрямился, отпрянул от нее. Но выбора уже не было, ни у кого из них. Сначала начало жечь пальцы, потом онемела вся кисть, сухожилия мелко вибрировали, почти гудели, и уже все руки целиком, до самых плечей, свело в странной судороге. Тори протянула руку ко лбу пленника, и тот не успел ничего сказать. Белая вспышка ослепила его.       Она трясла руками, сжимала и разжимала ладони, отходя от джонина, лежавшего без сознания. Кума, в свою очередь, пошел к нему, недоуменно оглядываясь.       — Ну что?       — Ничего. Теперь он абсолютно бесполезен, как для нас, так и для тех, к кому он направлялся.       — Подожди, но приказ-то был не в этом!       — Приказом было убить его. Какая разница? Он теперь даже имени своего не вспомнит.       — И как мы теперь узнаем о том, кто его нанял? Мичио торопливо спустился к Куме, вставая между ним и Тори.       — Постой, ты ничего не знаешь о ее технике! Она же прочитала его воспоминания.       Только сейчас она заметила, как резко потемнело - небо заволокла свинцовая снежная туча, и над жерлом воронки подул мокрый ветер, шумно раскачивая ветви деревьев, срывая замерзшие листья. Им придется возвращаться домой через снежную бурю.       Воспоминания джонина были тревожными. Последние дни были самыми тяжелыми, самыми темными и долгими. Было холодно и страшно. Деньги не грели, но и обратно в Коноху возвращаться не было ни желания, ни возможности. Его никто не ждал, ему ничего не хотелось. Никого не было жалко, никто не жалел его. Тори постаралась закончить с ним побыстрее, чтобы вылезти из его головы в своем уме, чтобы снова не попасть в больницу с кошмарами, в бреду, без сознания на неделю. Ветер вдруг усилился, Мичио продолжал ссориться с Кумой, и они слишком поздно заметили движение.       — Катон!       Пламя наполнило воронку водоворотом, стало светло как днем, Тори едва успела выпрыгнуть наружу, как снизу раздался взрыв, а за ним еще один, Тори отбросило взрывной волной, обожгло жаром, края плаща почернели, скукожились, и запахло горелым волосом. Огонь быстро рассеялся, только тлели ветки и дымила почерневшая пожухлая трава. Тори поднялась на ноги, все еще оглушенная взрывами, плохо ориентируясь в пространстве, шатаясь, она подошла к самому краю.        — Мичио…       От джонина не осталось и следа. Тела товарищей раскинуло взрывом, но Мичио хотя бы был дальше всех от его эпицентра. Земля под ногами осыпалась, земля шипела от испаряющегося тумана, было трудно бежать, вдыхая пепел и дым. Мичио был жив. Тори попыталась поднять его, но он застонал, отстраняя ее от себя.       — Я помогу тебе.       Она перевернула его на спину, снимая остатки сгоревшего плаща. Смотреть было страшно, но смотреть пришлось. Кожа была не просто обожженная, она плавилась, слезая с плеч, и Мичио уже не мог говорить, не мог стонать, мог только хрипеть. Тори сняла с его лица маску, отбросила ее в сторону. Своих ожогов Тори не чувствовала, ей казалось, что пленка боли, покрывающая все тело относится не к ней, а к Мичио. Она пропустила его последний вздох, и она ничего не смогла сделать.       Ветер изменился, стало теплее, и снег повалил хлопьями, лишь слегка кружившимися в воздухе. Свежие могилы начало присыпать, и отсутствие звуков давило на отсутствие мыслей. Никто не поверит, что она осталась жива случайно. Ее будут допрашивать, и узнают, что это произошло по ее вине, и наказание будет единственной справедливостью во всей этой истории. Придется вплетать смерть Мичио в бюрократические формулировки отчетов. Все тело Тори было в ожогах, на ногах было трудно стоять, и форма пропиталась кровью и сукровицей. Снег продолжал густо падать, и когда он скрыл под собой землю могил, только тогда Тори развернулась и пошла прочь. Связанные маски тихо стукались друг о друга у нее за спиной.       В деревне снега не было. Солнце садилось, лица четверых хокаге на скале светились красным, отражая этот свет на улицу перед зданием Академии. Тори никто не встречал, никто не должен был встречать, и она медленно шла по коридору, постукивающие маски измеряли шаги, тени между окнами, удары пульса у Тори в висках. Она постучала в дверь ногой - руки были слишком обгоревшими, и зашла. Сандайме сидел за столом, отвернувшись к окну, наблюдая за закатом. Солнце садилось под тяжелым облаком в глубоких рытвинах, застилающим собой весь горизонт, и контрасты неба были ярче, чем деревня, погруженная в полумрак. Тори бросила маски на стол. Сандайме выдохнул еще одно сизое колечко дыма, и только потом повернулся к ней.       — Миссия провалена. Они все мертвы.       Сандайме молчал, глядя на маски, покрытые сажей и кровью, запачкавшие и смявшие документы, разложенные на столе. Маски растерянно смотрели пустыми круглыми глазницами в потолок, почти по-детски, будто провинившись в чем-то.       — Они погибли по моей вине.       Сандайме выдохнул дым через ноздри, почти усмехнувшись.       — А Тсунео?       — Тсунео погиб, пытаясь убить нас. Двое чуунинов, бывшие с ним, уже были мертвы. Одного убил сам он сам.       Тори смотрела на солнце, пытаясь заметить его движение, увидеть момент, когда оно скроется за дальними горами, чтобы понять, когда оно погаснет, осознать мгновение наступления сумерек, отвлечься от боли ожогов, сместить фокус. Маски оставались лежать нетронутыми. Сандайме вздохнул, затягиваясь трубкой, и в тишине было слышно, как потрескивает тлеющий табак.       — Что же… Хорошо, что хотя бы ты смогла спастись. Не вини себя в том, что выжила.       За спиной Тори появились два агента АНБУ. Сандайме, наконец, посмотрел ей в глаза, и резко выдохнул в удивлении, сиреневый дым повис в воздухе, заполняя кабинет.       — Боже, Тори…       Поверх старых шрамов, поверх рассеченной губы и брови, по лицу Тори полз нежно-розовый ожог, скукоживший кожу волнами, с волдырями, успевшими уже лопнуть и зажить несколько раз.       — Отведите ее в больницу! Остальное может и подождать…       Когда ее увели, Сандайме выбил пепел из трубки в пепельницу, и маски на столе брякнули, подскочив. Медведь. Журавль. Тигр. Собака.       — Вот значит как…