Парчовые картинки

      До конца жизни теперь придется ненавидеть нежно-голубой цвет. Цвет голых стен пустой палаты, цвет холода и тишины, цвет бледного зимнего неба, цвет ровного дыхания агента АНБУ, дежурившего за дверью, нежно-голубым пахла холодная мазь, которой медсестра два раза в сутки мазала ожоги Тори.       — Вроде затягиваются, а?       Медсестра только улыбнулась уголком рта, пожала плечами. Первая перевязка была, пожалуй, самой трудной. Даже раскроенная, почти заячья, губа была не такой болезненной. Пара швов – и Тори была дома, торчащая ниточка казалась кошачьим усом. В этот раз… началась вторая неделя, и тут же пропала в череде одинаковых, одиноких дней. Раньше еще один агент сидел и в палате, но это было до того, как Тори полностью пришла в себя. Все, что происходило до этого – неописуемая мешанина из чужого и своего сознания. Тсунео не собирался покидать этот мир, последнее его желание, злость и обида, которые он оставил после себя – они продолжали жить, вплетаясь в разум Тори. Граница пропала – когда она первый раз открыла глаза, перед ней оказалась нежно-голубая голая стена пустой палаты, пустые круглые глаза маски агента, блеск капельницы, но стоило стене-маске-капельнице стать зрелищем привычным, обыденным, не нуждающимся в осознании – тут же вернулся Тсунео. Бесконечные коридоры, темные деревянные панели стен и старые скрипучие лестницы, чей-то заросший сад, покрытые мхом каменные фонари и чужие деньги на темном лаке стола. Что было реальнее, что происходило здесь и сейчас, и раз Тсунео только вспоминал, то этого не стоило бояться?       — Но Тсунео мертв. Он не может ничего вспоминать.       Тори повернулась на голос. Ибики сидел на стуле у изголовья кровати. Было темно, желтый свет светильника на тумбочке не справлялся со всей палатой, по углам лежали глубокие тени.       — Ибики-сан? Давно вы здесь?       Он нахмурился, скрестил руки на груди. Ночь только началась, сознание возвращалось так быстро, что не хватало легких, кружилась голова. Дыхание агента за дверью исчезло.       — Интересно, и с кем же я последние два часа разговаривал?       — Я не знаю… В прошлый раз было так же, но не настолько сильно. Сейчас… сейчас он злится.       — Кто? Тсунео?       — Да.       — Но Тсунео мертв. Он не может злиться.       Повторение усыпляло. Он не был мертв. Лучи солнца дробились, пробиваясь сквозь листву и стволы бамбука, бегали пятнами по сухим листьям на земле. Тсунео все еще помнил, как отцу пришлось брать в руки бамбуковое копье. Отец сидел на ступенях, вытирая лоб. Под ногами у него валялись бледно-зеленые стружки, нож был синим, как грозовая туча, в пятнах ржавчины, с белой заточенной полоской. Рука матери протянула ему кружку с водой. Тсунео, как тяжело быть бессильным.       — Тори!       Ибики слегка толкнул ее, но боль помогла. Все вернулось на место. На тумбочке горел светильник, стекла окон подрагивали от порывов ветра. Ночь только началась, все кругом было погружено в сон. Справа было окно, темнели дома. Огни не горели, будний день, нужно выспаться перед работой. Слева сидел Ибики, за ним, в его тени, была дверь.       — Ибики-сан, я ничего не могу сделать… Он не уходит.       Он хмыкнул, отвел взгляд.       — Прости, Тори-тян. Я здесь не за этим.       Боль помогала оставаться на месте. Она сжала кулак, бинты врезались в пальцы. Боль заставляла сознание выпрямиться, вернуться, чувствовать ясность и осознавать дыхание. Справа было окно, деревья качались на ветру. Слева сидел Ибики, задумчиво стучавший пальцами по простыне. Это были основы основ – вовремя успеть воткнуть кунай в ногу, вовремя ущипнуть себя, вовремя разбить себе нос, и ты спасена. Обезболивающие, которыми пичкали ее с первого же дня, были палкой о двух концах. Но в прошлый раз помогла не боль. Но и Фумикио был еще жив.       — Два последних вопроса: что ты сделала с телами отряда? что ты сделала с документами?       Сквозь бинты просочилась кровь. Но тут главное было не переборщить, потому что настолько, насколько боль могла вернуть сознанию ясность, настолько же она могла и замутить его. Присутствие Ибики успокаивало. Хотя и было ясно, что он здесь только ради допроса.       — Я уничтожила тела, как и положено. Документов не было.       — Не было? Тсунео успел их передать?       — Нет. Их уничтожил чуунин, которого он убил.       — Ты уверена?       Одного взгляда вместо ответа было достаточно, Ибики кивнул. Хорошо, что он верил ей. Если бы не верил, она была бы не в палате. И присутствие Ибики приносило бы что угодно, но не покой. Тори была свидетельницей, ученицей, почти невольно, многих допросов, многих пыток, и она слишком хорошо помнила, что происходило с теми, кому Ибики не верил. Но сейчас его присутствие должно было успокаивать – он об этом позаботился. Сидел не слишком близко, но и не далеко. Зажег светильник. Убрал дежурившего за дверью агента.       — Что теперь со мной будет, Ибики-сан?       — Хм-м?       — Они все погибли из-за меня.       Он сел поудобнее, убрал полу плаща с колена, и заметил кровь на бинтах Тори. Она спрятала руку под одеяло.       — Сандайме передал мне, что ты хочешь уйти из АНБУ, да?       — Кто же оставит меня там?       — Да… да. Сандайме ни в чем тебя не винит, так что ты можешь продолжать службу.       — Не винит?       — Виноватой себя считаешь только ты – технически, миссия была выполнена. Остальные участники отряда погибли при исполнении, Тори-тян.       — Но они погибли из-за меня… Из-за моей ошибки.       — Ах, это.       Он вдруг поднялся, поправляя ремень на поясе. Тени на его лице стали резче, но взгляд ничуть не изменился. Он отошел к окну, наклонился, разглядывая улицу внизу. Вначале Тори показалось, что это были привычные ей, знакомые и простые действия при допросе, мучительная пауза, дающая допрашиваемому время на полное погружение в свой страх, время, чтобы начать говорить, оправдываясь, и запутывая самого себя в свою же ложь, время на судорожные выдумки, обреченные на провал… но Ибики потянулся, разминая шею.       — Вы устали, Ибики-сан.       Он мельком обернулся на нее, усмехаясь.       — Твоя ошибка… несущественна. Ваш отряд изначально был собран некорректно. Если ваш капитан и остальные действительно вели себя так, как ты описала, то в их гибели виноваты они сами, тебе же просто повезло, — он снова обернулся, Тори кивнула.       — Если тебя мучает совесть, то можно, конечно, попросить Иноичи…       — Не нужно. Я поняла вас.       — Вот и прекрасно.       Тори было бы легче, если бы вина лежала на ней. Если бы хоть кто-то сказал ей, что виновата она. Она снова не смогла контролировать себя, и снова ей это простили, почти бесследно – наказанием для нее была смерть других людей. Но Фумикио был еще жив.       — Если ты и вправду намерена уйти из АНБУ, то я надеюсь на твое сотрудничество.       — Наоко-сенсей была против того, чтобы я работала в вашем подразделении…       Ибики задумчиво покивал.       — Да, это точно. Ты знаешь, мы с ней сильно поссорились тогда из-за этого вопроса… Но сейчас, кажется, ты готова. Твой опыт в АНБУ будет полезен, пожалуй. Выбор за тобой.       Опытом в АНБУ, судя по всему, считалась смерть Мичио у нее на руках. Возможность оплакать Наоко-сенсея была отнята, возможность оплакать, или хотя бы просто осознать то, что Мичио больше нет, была отброшена, убрана под стекло, в дальний угол. Это никого не волновало. Что с документами? Что с телами? Испачканные в пепле маски, брошенные на бумаги с красной печатью. Память Тсунео не задержала в себе подробностей документов – там были фото и имена. Остальное не важно. Нужно бежать. Он снова оказался бессилен, как отец.       После того как Ибики ушел, уже открыто зевая, Тори все еще не могла погасить свет, или лечь удобнее, или просто начать чувствовать что-то. Ветер крепчал, стекла окон дрожали от его порывов, и мысли начали путаться в полусне. Тихо зазвенел фурин на веранде, и нахлынул летний жар. Небольшой сквознячок, о котором так радостно сообщил фурин, не принес ни прохлады, ни движения. За стеной монах тянул молитвы, и тяжелый запах благовоний наполнял весь дом. Но взгляд был уперт в потолок, в переплетение толстых балок, недвижимых, постоянных и застрявших во времени, пока все остальное плыло мимо них, как ветерок, узнанный фурином, как тонкие узоры дыма благовоний, как сутры матери, утопленные в слезах, быстро высыхающих. Но Тсунео не чувствовал в себе изменений, не был изменчивым, и не принимал постоянное появление и исчезновение как что-то, имеющее отношение к нему. Он был здесь и сейчас, и он оставался в этом сейчас навсегда. Тори проснулась, начав слезать по подушке, но наваждение не проходило. Она подняла ладонь к лицу, но ладонь была чужая, дыхание было чужое, и запах благовоний не уходил. Слышался только вой ветра, но фурин не звенел. Она села, Тсунео сел. Она опустила ногу с кровати, нога Тсунео исчезла из поля зрения, почувствовалась прохлада больничного пола. Легкие будто налились свинцом, веки потяжелели, жар смешался с ночью, и изменчивый мир потерял последнее постоянство, поплыл прочь, слезая, как кожа ожога, желтые в закатном солнце деревья слились в сплошное слепое месиво, воздух стал густым, вязким. Пройдя пару шагов, Тори подняла перед собой руки, подумала о том, чтобы поднять руки, тело Тсунео больше не слушалось, воспоминание заканчивалось, и неизвестно, что ждало за ним. Выяснять Тори не собиралась - она нащупала подоконник, пальцами пробежалась по стеклу, сжала кулак и размахнулась. Молитвы монаха все еще гудели, не заглушенные звоном разбитого стекла, но запахи благовоний унес зимний ветер. Натыкаясь на оставшиеся осколки, Тори выбивала их, и порезы начали показываться на руке Тсунео, закат покрывался пятнами больничной палаты, Тори размеренно била по осколкам, усыпавшим подоконник, пока каждое нервное окончание не вернулось к ней, пока все пять чувств не вернулись под ее контроль. Она остановилась. Кровь медленно капала на пол, увязая в стекле и остатках перевязок. Через разбитое окно в палату дул мокрый ветер. Ночь была безлунной, теплый свет уличных фонарей не доходил до верхних этажей больницы, и Тори приходилось выглядывать свое отражение в сотне осколков, слабо отражающих светильник на тумбочке. Отражение кривилось, заглушалось кровью, полутьмой, бинтами, наваждением заката, и Тори так и не смогла вспомнить своего лица. В коридоре раздались чьи-то быстрые шаги, приближающиеся к ее палате.       — Ну, Тори-тян, — усмехнулся Сандайме, не выпуская трубки из зубов. — Зачем же ты так с окном? Перепугала медсестер.       — Простите, Хокаге-сама…       Сандайме похлопал ее по здоровому плечу, успокаивая. За спиной раздался возмущенный вздох:       — Да что там окно, зачем ты такое сделала с рукой! А если ты не сможешь больше тренироваться? Или складывать печати?       — Гай, хватит так орать, ты же в больнице, — возмутился Сандайме, оборачиваясь на него.       — Простите, Хокаге-сама…       Гай смутился, потер нос, рассеянно покрутил ручки инвалидного кресла, в котором сидела Тори. Пока меняли выбитое стекло, они сидели во дворике больницы, но стены кругом были ненамного лучше стен палаты. Из коридоров все так же доносился запах лекарств, и кругом все так же были только бледные, выжатые цвета – халатов, пола, мелкой травы, пижам других пациентов. Все казалось холодным на ощупь.       — Он увязался за мной, потому что одного его не пустили, — проворчал Сандайме, наклоняясь к Тори. — Но на то же есть разумная причина, как видишь.       Тори захихикала. Хокаге явно пришел по делу, узнать то, чего Ибики уже не полагалось, а Гай стоял над душой, честно хлопая глазами. Он помог вывезти кресло во двор, и теперь заметно нервничал, исчерпав свою полезность. Сандайме терял терпение.       — Ты можешь идти, Гай.       — Хокаге-сама!       — Что еще?       — Я хочу кое-что сказать!       — Ну так говори быстрее.       — Тори-тян! Пожалуйста, подумай о том, чтобы уйти из АНБУ! Какаши меня не слушает, но может хоть ты поймешь, что эта служба не для вас, я ведь знаю, посмотри, что с тобой случилось, тебя ведь не узнать, я надеюсь что ты выздоровеешь, и поймешь, и, Хокаге-сама…       — Сенпай… я уже и так ушла оттуда.       — А?..       Сандайме покачал головой, нетерпеливо пуская сиреневый табачный дым из ноздрей. Гай пытался о чем-то подумать, но он пресек его порывы.       — Послушай, разве у тебя нет других дел?       — Да, Хокаге-сама!       — Так иди!       — Да, Хокаге-сама!       Он поклонился, и тут же вспомнил что-то, полез за пазуху.       — Юрико-сан работает сегодня, поэтому попросила меня передать тебе это, Тори-тян… Сказала, это чтобы ты не скучала?..       Он передал ей сверток в коричневой бумаге, с кривыми, второпях написанными пожеланиями здоровья и огромными сердцами. Почерк кривился из-за содержимого, а еще из-за страстной натуры сестры. Тори еле разобрала ее каракули, под бумагой зашуршала фольга шоколадки, скользящей по чему-то, на ощупь похожего на книжку. Зная Юрико, она не стала разворачивать подарок при Сандайме, убрала его в карман больничного халата. Черт бы побрал эту Юрико, в самом деле…       — Спасибо, сенпай. Спасибо, что пришли.       Гай еще раз поклонился, и еще раз поклонился, и убежал, почти испарившись, на секунду потянув за собой дымок из трубки.       — Да уж…       Сандайме помолчал, глядя ему вслед.       — Ну так что же там с разбитым окном, Тори-тян?       Тори рассказала Сандайме обо всем, что смогла описать, с трудом подбирая слова, уже почти не веря в произошедшее – уж не приснилось ли ей это, вдруг это все преувеличенный ночной кошмар, и она зря подняла такую шумиху, зря заставила всех волноваться, и она просто тяжело переживает смерть Мичио.       — Я всегда считал, что твои способности – это Хиден клана одной из соседних стран… или кеккей генкай. Но для того, чтобы в совершенстве их контролировать, нужен тот, кто знает как это делать. Может быть, там где они появились, эти техники были запрещены, а шиноби, обладающие ими, были либо уничтожены, либо умеют хранить секреты.       — Вы никогда не слышали о чем-то похожем?       — Нет, Тори-тян, прости. Чужие страны и их кланы всегда бережно хранили сведения о хидзюцу. Я не нашел ничего похожего даже среди описанных киндзюцу.       — Я тоже…       — М-м-м?       — Нет, нет, ничего!       — Впрочем, неважно… Пока что я запрещаю тебе использовать свои техники. Кохару-сан предложила запечатать твою чакру, но я отказался. Ты, все-таки, хорошая куноичи.       — Но Ибики-сан…       — Ибики-сан, как и любой другой шиноби Конохи, работает в интересах деревни. Но ты должна понимать, что сейчас интересами деревни можно пожертвовать ради своего здоровья, и, возможно, даже жизни.       — Но я хочу приносить пользу! Вы же знаете, что в бою от меня будет мало толку, Хокаге-сама!..       — Еще меньше от тебя будет толку, если ты лишишься рассудка!       — Как я лишила рассудка Фумикио, да?       — Я… Я не это имел в виду. Но если судьба Фумикио это то, что остановит тебя от использования своих техник, то да. Помни о нем.       Сандайме пожелал Тори выздоровления, отложив разговор о ее будущем на потом. Тут нужно поразмышлять, сказал он. Сейчас это было сложно, сейчас нужно было думать о Учихах, ворчал он себе под нос. Агент АНБУ снова, пожалуй, будет дежурить у твоей палаты, успокоил он Тори. Не бойся Тсунео, помни о том, что ты – хозяйка своего разума. Помни об этом. Не бей больше окон. Он ушел, сложив руки за спиной, снова попыхивая трубкой.       Тори, пересаживаясь с кресла на кровать, села на что-то твердое.       — Ой, точно…       Аккуратно раскрыв сверток, не разрывая зашифрованных каракуль сестры, она отложила шоколад в тумбочку, зная, что сама же Юрико его завтра съест.       — Юрико, какого… — прошипела Тори, уставившись на обложку книги.       Это безобразие придется прятать от всего живого. Сожалея о всех своих жизненных выборах, Тори открыла первую страницу, густо краснея, надеясь, что агент за дверью не почувствует идиотски сильного сердцебиения.       Фумикио был еще жив. Фумикио был еще жив, но был ли это Фумикио, не знал никто. Его семья, конечно, все еще считала его сыном, братом, племянником, все тем же Фумикио. Но Тори знала, что от него ничего не осталось.       Тогда его только выписали из больницы, и Тори вместе с Мичио пришли к его дому, в полной уверенности, что их прогонят. Но их пустили – пожалели, наверное, из-за пластырей и перевязок. В доме было тихо, воздух стоял, удерживая полумрак и молчание. Мать Фумикио провела их на террасу, не говоря ни слова, не пытаясь оправдаться или подбодрить их, и Мичио, нервно оглянувшись на Тори, взял ее за руку, ладонь его была вспотевшей, но ледяной.       Фумикио сидел в кресле, выставленном наружу, то ли из жалости, то ли с глаз долой. Мичио остановился, уставился на него. Тори не могла, она смотрела в густую, темную зелень сада, спрятавшись за спиной Мичио.       — Привет, Фумикио!       Он не повернулся в их сторону, продолжая смотреть перед собой. Его мать вздохнула, и ушла, прикрыв дверь. Лучи заходящего солнца сюда не доходили, только мелькали среди веток деревьев золотыми пятнами, почти что рифмуясь со звуками деревенской улицы. Фумикио не видел блеска солнца и не слышал смеха детей, лая собак. Тори подошла, все еще не рискуя смотреть ему в глаза.       — Здравствуй, Фумикио-кун… Я…       — Мне кажется, он даже нас не слышит.       Тори замялась, растеряв остатки решительности. Мичио наклонился поближе, вглядываясь в знакомое лицо. Казалось, это розыгрыш. Такую физиономию Фумикио скорчил бы, чтобы в следующую секунду закричать, напугав наклонившегося к нему Мичио. С него бы сталось, на него это похоже. Мичио почти хотелось, чтобы он так сделал, чтобы сам Мичио наконец выдохнул, ударил бы его по плечу, и Фумикио бы снова смеялся, чтобы в этой семье снова заговорили друг с другом, зажгли свет, пригласили бы их, как раньше, к столу, и чтобы Наоко-сенсей смогла выйти из квартиры, открыть занавески, отпереть дверь и снова начать их тренировать, чтобы Фумикио продолжил, черт побери, хвастаться своими водными техниками, чтобы все стало как раньше. Но Фумикио молчал, глядя внутрь себя, и не видя там ничего. Тори тянула Мичио за рукав, уже не скрывая слез, и он осторожно положил ладонь на плечо Фумикио, в глупой надежде вспомнить его через прикосновение. Плечо было худым, угловатым, и Мичио знал, что оно было бледным. Тори вытерла рукавом слезы, рвано вздохнула.       — Фумикио-кун… Прости меня.       Был ли Фумикио жив, не знал никто. Изменчивый мир плыл мимо, оставив его в постоянстве.