Реалисты

— Я просто не верю, что это происходит на самом деле! Хайтани Ран как раз уже занимался запонками на манжетах, когда услышал это. На мгновение мужчину охватило недоумение: неужели он был так занят сборами, что потерял нить разговора с женой… Справедливости ради, сегодня это стоило того. Выглядел руководитель Бонтена и хозяин нескольких столичных ресторанов отменно — тщательно уложенные на одну сторону волосы и столь же щепетильно подобранный костюм незаменимого антрацитового цвета, только оттеняющий белизну рубашки. Именно с ней было больше всего проблем. Ран несколько раз успел обрадоваться, что в доме теперь есть женщина. А женщины, как известно, на все руки мастерицы. — О чем это ты тут сама с собой разговариваешь? — недолго думая, мужчина заглянул в ванную, где готовилась к выходу его супруга. Дверь располагалась как раз напротив зеркала, позволяя Рану увидеть ее со всех сторон и залюбоваться. Посмотреть, конечно, было на что: одно дело классическое черное платье, умело и без вульгарности подчеркнутое золотыми украшениями, но что от декора толку, не будь в основе этой роскошной фигуры? Эффект влюбленного, но Хайтани действительно считал ее самой прекрасной женщиной на земле, хотя до их судьбоносной встречи вовсе считал короткостриженных женщин… неженственными. Да и высокие, одного с ним роста, тоже не привлекали. Но вот именно на такой он женат уже два года. И каждая часть ее образа кажется ему невероятно красивой. — Или, может, с любовником по телефону? — Ой, Ран, ну вот стала бы я при тебе?! — она картинно закатила глаза, да так и оставила. Хайтани уже выяснил, что это помогает правильно красить ресницы. А еще — что его милая нежная супруга вровень с ним остра на язык. Теперь он наблюдал за ее колдовством, иначе ведь макияж не назовешь. Рана немного забавляли ее ухищрения накраситься своей собранной в спешке косметичкой. Конечно, в этом отеле ванные втрое меньше их домашней. Там бы она разошлась и использовала каждый из сотни своих тюбиков и флаконов. — Не верится, что мы будем просто так слушать музыку. Обычно для этого мне нужно самой сесть за инструмент! — Прости, — виновато улыбнулся и пожал плечами Ран. — Слишком люблю твою игру. Их отношения, и в самом деле, были сшиты тонкими нитями нотного стана. Иначе бы две настолько разные материи не соединились. Казалось бы, что может быть общего у именитого якудзы и обыкновенной школьной учительницы? В их случае это была невыразимая тяга к искусству, желание навсегда разбавить тишину своей жизни. И теперь она у них общая, звучащая влюбленными голосами и прекрасным пением рояля. О большем Хайтани и не мечтал. Спроси кто его даже за день до знакомства с женой о счастье, он бы ответил, что в ближайшем будущем его не видит. А оно само в один момент постучалось в дверь. Буквально. — Иногда мне кажется, что больше всего во мне ты ее и любишь, — усмехнулась жена, захлопнув сначала косметичку, а затем уже с большей аккуратностью открывшийся рот Рана, который уже собирался возразить. — Я готова. Почему ты еще нет? Она улыбнулась. Так довольно, что Хайтани захотелось, чтобы эта улыбка не спадала с ее лица весь вечер. Задерживаться больше не было смысла, и уже через пятнадцать минут супруги регулировали сидения в арендованной накануне «ауди». Ран не мог отказаться от вождения даже в путешествиях. Длинные и яркие улицы Киото уже были ему как родные — за последние несколько лет он облюбовал этот город, а в особенности путь от неизменного из раза в раз отеля до филармонии, принадлежащей местному институту искусств. Его мужчина уже мог бы проехать с завязанными глазами и, не снимая платка, позже дойти уже негласно закрепленной за ним ложи. Это был первый раз, когда при этом он был не один. И вообще-то последний, когда двери этой прекрасной залы распахивались перед ним. — Даже не верится, что и я когда-то так же выпускалась… — наклонившись к Рану и прикрыв золоченым веером губы, едва слышно проговорила его жена. Ее шепот то тонул, то возвышался над гулом еще собирающихся зрителей, цоканья каблуков и хлопающих дверей. — И тоже играла в этом зале. Подумать только! А ведь здесь будут мои учителя! Может, сегодняшние мальчишки и девчонки тоже были их пташками. По мере того, как приближалось начало концерта, Хайтани все труднее давалось сдерживать душевное волнение. Конечно, он знал, что сегодня для публики будут играть не именитые музыканты, а только-только получившие свои дипломы выпускники. Выступления одной из них он ждал с особым нетерпением. Одна из них была причиной его множественных визитов в этот город, одна из них держала за тонкую нить его любовь к искусству. Казалось, сейчас, в уже темнеющем и утихающем зале, Хайтани тонул в нежных объятиях самой Эвтерпы — но это были руки его личной, любимой музы. В таком положении ухо супруги было достаточно близко в его рту, и поэтому мужчина не преминул прошептать ей в ответ: — Мне уже не терпится их всех услышать. Уверен, это будет волшебно. Это было небольшое лукавство. Услышать Ран хотел только Морико. ___ Удивительно, что такое ненавистное, нежеланное утро выдалось самым нежным и долгим на памяти Рана. Просто с Морико для него все возносилось на иной уровень: прикосновения, слова, даже страх смотрящей в глаза разлуки. Он бы хотел запечатлеть этот момент и спрятать в хрустальный шар, какие продают в сувенирных лавках. И чтобы все было точь-в-точь как в нынешней реальности. Чтобы свет так же пробивался сквозь тюль, и в его мягких лучах танцевали белые пылинки. Чтобы постель была такой же необычайно теплой и полной. Чтобы рядом обязательно была его прекрасная женщина в качестве барицентра всего этого тихого хаоса. Основа композиции. Морико выглядела как воплощение того искусства, которое создают ее пальцы за роялем. Сказочная, растрепанная, все еще в белых волнах простыни. Ран любовался и тут же пугался этого нового свойства своей души. Он привык изощряться, чтобы получить эстетическое удовольствие, искал его в дорогих возвышенных вещах, но вот теперь Аруми открыла ему настоящее искусство. Оно было повсюду. И Хайтани внимал его дыханием, зрением, осязанием и всеми своими чувствами, включая шестое. Казалось, все это неподвижно. Но вот время напомнило о себе — Морико, упрямо придерживая на плечах одеяло, поднялась в самое изголовье. Ран внимательно наблюдал за своей музой, ожидая, что какое-то ее движение вызовет колебания пространства, и тут окажется, что все происходящее нереально и происходит лишь в его воспоминаниях. Девушка в свою очередь пристально глядела в одну точку в ворохе простыней и подушек. Хайтани придвинулся к ней вплотную, ободряюще обняв за плечи и погладив предплечье. Теперь они уже вдвоем рассматривали устроенный ими беспорядок. — Испачкали… — раздосадовано произнесла Морико. — Прости меня. — Ран запечатлел извинение поцелуем на ее виске. — Мои руки слишком грубы для такого цветка, как ты. Тривиально, но метко. — Нет-нет! — тут же оживилась девушка и обхватила ладонями его лицо. Вновь они были близко друг к другу, на расстоянии вздоха. Взгляд Аруми выискивал мельчайшие детали в облике ее любимого мужчины: растрепанные волосы, внимательно сощуренные глаза, морщинки, появляющиеся только в момент, когда он улыбается. — Больно было совсем недолго, и то даже не в начале, а когда мы уже… стали быстрее. Я знаю, что в другой раз у нас получилось бы лучше. Оба знали, что никакого другого раза не будет. Даже мечтать об этом было уже поздно, однако мысли Рана все равно вились вокруг Морико. Пусть он уже не мог обнять ее, прижать к себе так, как научился этой ночью, чувства не получалось перестроить так быстро. В новых условиях, их новой реальности прикосновения, ласка, жесты любви стали чистым эгоизмом, от которого лишь громче воет сердце. Хайтани был готов принять эти муки расставания тихо, отстраненно, без возможности выразить даже словами. Просто Аруми выбрала ту же храбрую тактику. Ран умел прощаться с людьми. Однажды проводил на кладбище родителей, а затем и младшего брата, когда-то отпустил из Бонтена нескольких верных товарищей, радуясь просто тому, что это не очередные похороны, расставался с любимыми, остаться без которых ему было тяжело. Всегда это казалось чем-то естественным, ведь люди уходят и приходят, и в этом водовороте можно крутиться бесконечно. И вот снова Хайтани чувствовал, как его уносит на невозможную глубину. Морико медленно одевалась, не представляя, сколько одиноких вечеров он проведет со стаканом виски, сигарой и плотным, удушающим одиночеством. Ран точно знал, что скоро она его забудет. У нее в этом преимущество — выпускные экзамены, консерватория, карьера пианистки и целая жизнь. Существование Хайтани настолько устоялось, что он не знал, чем себя занять, когда останется без музыки. Уже сейчас он искал малейшие поводы заговорить с ней, невзначай дотронуться, растянуть момент бесконечной разлуки. — Слушай, Ран… — впервые за утро девушка обратилась к нему, присаживаясь за стол. Спросить она могла что угодно, использовав право последнего разговора, и ее нахмурившиеся брови заранее готовили его к худшему. — Когда я впервые тебе написала, ты, действительно, меня заигнорил, чтобы проучить? Теперь была очередь Хайтани насупиться. А затем растрепать своей музе макушку и оставить этот миг как последний обломок их общего счастья. Если бы таких моментов у них было больше, то думать о грядущем было бы не так страшно. — Думаешь, мне там, в офисе, совсем нечем заняться, что я дурю школьниц? — с улыбкой спросил мужчина, даже не заметив, как продолжает зарываться пальцами в мягкие волосы. — Ты их не дуришь, ты их… кхм… — свою улыбку Аруми спрятала, склонив голову. Однако не успел Хайтани оспорить, как понял: недолгое веселье уже испарилось. — Глупый вопрос, да? Прости. Я просто не представляю, о чем заговорить, когда мне просто хочется сказать, что я тебя люблю. Но ведь нельзя же… Ты такого не говори. Я заплачу. Прости. Общность единого запретного чувства, единого эгоизма — вот что позволяло им сосуществовать в одном пространстве и одном номере так долго. Подтверждение взаимной любви способно окрылить даже мертвого, однако Ран ощутил лишь щемящую боль там, где по идее должно было заколотиться сердце. Обычно она не говорила о чувствах. Казалось, вероятность счастливого конца она мысленно привела к нулю раньше него, оттого и не пыталась укрепиться в своей влюбленности к Рану. Однако сейчас он глядел на сгорбившуюся на стуле Морико и понимал, что этот ее неловкий порыв — переоценка собственных возможностей. Будто подтверждая его мысль, девушка вполголоса произнесла: — Я думала, это будет легче. Знала же изначально, чем кончится. Пусть ей тоже было не привыкать к потерям, запомнить их горечь Аруми еще не успела. Ирония крылась в том, что Хайтани понимал ее отлично, в то время как она не могла разделить его нынешние ощущения. Для этого Морико нужно стать взрослее, опытнее и научиться отпускать. А пока что она могла лишь поджимать губы и стискивать ладони в крепкий замок, чтобы не заплакать от бессилия и осознания конца. Все эти отношения начинались ради их окончания. — Не будь так строга к себе. Я в твои годы гонял по улицам и постоянно дрался, добивая о стену кулаки, которые не смогли обеспечить мне победу. И знаешь, что тогда понял? Если больно — то больно. И сколько бы это ни повторялось, каждый раз будет так же. Это только принять и идти дальше. — принимать менторский тон Хайтани не собирался, да и вряд ли имел на то право после случившегося. Только лишь хотел утешить ее, потому снова привлек к себе, позволяя прижаться и спрятать навернувшиеся слезы. — А дальше у тебя целая жизнь. Я не смогу быть ее частью, но, если ты позволишь, останусь зрителем в зале. Без твоей музыки жизнь уже будет не той. Морико тихо прижималась к его груди, слушая ускоренное сердцебиение. Момент безмятежности перед тотальным разрушением чего-то ценного. — Раз нам больше нельзя контактировать, давай выработаем свой собственный язык, чтобы общаться незаметно, — предложила девушка, снизу вверх взглянув ему в лицо, но затем выставив перед собой ладонь, чтобы сопровождать инструкцию жестами: — Если увидишь меня где-то, покажи «палец вверх» — это будет значить, что все хорошо, если дела не очень, то не притворяйся и сделай «палец вниз», ну а если среднячок — то потряси им в воздухе. Так, даже не разговаривая, мы будем знать самое важное друг о друге. Ран почувствовал, как воздух легче проходит в горло, а с плеч сваливается тяжелый груз. Их связь не оборвется, а только трансформируется в бессловесные редкие встречи, оттого более важные и памятные. Не зная, куда деть вдруг окатившее его облегчение, Хайтани поцеловал все еще оттопыренный девичий палец и обнял Аруми так крепко, чтобы теперь наверняка ни о чем не жалеть. Она ответила тем же, и ее глаза не были мокрыми, а прижатые к его плечу губы растянулись в улыбке, сразу и горькой, и довольной. Их история миновала свой конец, но эпилог ее можно было читать бесконечно. ___ В этом таинстве медленно протянулись пять лет. Ран больше никогда не разговаривал с Морико, но незримое присутствие в жизнях друг друга оставалось важной константой. И все еще их проводником была музыка. Первое, что сделал Хайтани после расставания, — выписал себе все журналы по искусству, какие были в каталоге. Он был абсолютно уверен, что когда-то прочитает в одном из них об Аруми. Уже через год Ран увидел ее на общем фото первокурсников Киотского Института искусств, которых взял под крыло один именитый пианист, а затем у него собралась небольшая коллекция таких выпусков: Морико оказалась достаточно активной студенткой, часто мелькающей на мероприятиях. И почему-то Ран был уверен в двух вещах — одна ему льстила, другая бередила уже заживающие царапины на сердце, а уж которая их них какая, ответить не мог. Во-первых, он верил, что в неожиданном рывке карьеры Морико крылась неоценимая помощь ему не потерять ее из виду. А во-вторых, Хайтани точно знал, что она тоже ищет о нем информацию. И отсутствие ее в криминальных сводках. — У этой девушки огромное будущее. Как профессионал говорю, — услышав это у самого уха, Хайтани взглянул на супругу, которая в подтверждение своих слов медленно кивнула. И Ран знал, что она права. Потому что играла теперь Морико. Вытянувшаяся, повзрослевшая, но все еще его муза. Ее узнать было нетрудно, а Хайтани так мог бы сделать это, лишившись всех органов чувств, кроме слуха. Она сдержала обещание и сохранила яркий цвет волос, а также ничуть не изменила своему стилю, который теперь замечался отчетливо. Единственное, что отличало новую Аруми — возросшее во много раз мастерство. Говорить о таланте Ран больше себе не позволял. Он на собственном примере выяснил, что такового не существует. Когда она появилась на сцене, Хайтани ощутил моментальное облегчение. Сколько он ни приходил в этот зал, каждый раз испытывал необъяснимую для себя тревогу, будто его обманули и Морико сегодня не выступит. Но все это растворялось в чистой эстетике, стоило его любимой пианистке лишь оказаться у инструмента. Перед тем, как приняться за игру, она всегда осматривала зал, поставив ладонь козырьком и пытаясь найти знакомые лица в бьющем свете софитов, — очаровательная традиция для многих и важное напоминание для Рана. Музыка Морико всегда играла с его чувствами, проникая глубоко в душу. И Хайтани был горд, что кое-чем поспособствовал ее становлению как артистки. ___ — Юрико-чан, убери из своих красивых пальчиков эту пилку и сделай мне кофе, — так Хайтани начал одно свое утро. — И вели Аруми явиться сюда. Пользоваться стационарным он не стал — прикрикнул так. Главный офис Бонтена, как подобает статусу организации, располагался в новейшем небоскребе, теперь олицетворяющем корень всего зла Токио. Однако даже столь особое назначение не лишало его кабинеты самых обычных проблем новостроек. Ран давно привык к хорошей слышимости, и она не мешала ему обычно до тех пор, пока где-то в глубине офиса не раздавалась пальба выстрелов. Это он считал куда большим минусом. За дверью послышалась возня, которую Хайтани определил как уже привычную перенастройку Юрико на рабочий рад: шелестнула молния на сумке, пальцы быстро защелкали по клавиатуре, а стержень ручки методично принялся постукивать по строкам ежедневника. Что обязательно смутит секретаря, Ран знал еще до того, как звякнул его телефон. Из поднятой трубки зазвучал глубокий убаюкивающий голос, за который он взял в подчиненные эту девчонку не думая: — Принято, господин Хайтани. Будет сделано за пять минут. — в отличие от своего начальника, который в офисе уже полностью ощущал себя как дома, Юрико всегда пользовалась телефоном, была вежлива и обращалась на «вы» даже к другим секретаршам. Ран обожал ее как незаменимого сотрудника, который не только безукоризненно выполняет свои обязанности, но и с которым просто приятно существовать в одном пространстве. — Только скажите, пожалуйста, вы уверены, что хотите пригласить господина Аруми сейчас? В данный момент он встречается в Йокогаме с потенциальными партнерами. «Вы» Юрико всегда звучало так, словно она произносит его с большой буквы. Рану всегда казалось, что она его побаивается, поэтому он старался не скупиться на премии. — Как раз успею выпить кофе, пока он доберется, — спокойно ответил Хайтани. — Скажи ему, что это крайне срочно. На другом конце послышался оглушительный шелест ткани — о привычке секретарши иногда придерживать трубку плечом он знал, но все равно поморщился, — и скоростной стук кнопок. Ран понял, что она сходу принялась за его задания, поэтому отключился и откинулся на спинку кресла. Напряжение сковывало тело до боли в суставах, но он понимал, что расслабиться сможет не скоро. И в это дело Хайтани ввязался по доброй воле. За то время, что Аруми добирался до офиса, Ран бы успел выпить несколько чашек кофе, однако не притронулся даже к первой, уже давно остывшей. Приближался не просто автомобиль — в кабине он вез серьезные перемены. Хайтани работал с Аруми дольше, чем занимал пост руководителя в Бонтене, и даже помнил, как, будучи еще подростком, провожал его до отцовского кабинета в своей фамильном доме. Теперь уже, конечно, не было ни дома, ни семьи, но зато Аруми стал для Хайтани незаменимым партнером, которого он первым пригласил в свое новое дело. Их сотрудничество было своего рода актом преемственности и ностальгии по временам, когда у обоих все было хорошо. Один переломный момент случился много лет назад, теперь Ран готовился к еще одному. И казалось, в этот раз все будет правильно: новая потеря, но уже без болезненного напоминания. Теперь дело было по накатанной. Это ощущалось как поход к стоматологу — кариозный зуб нестерпимо ноет, но вместо недолговечной пломбы приходит мысль об удалении. В прощании с обоими Аруми Хайтани видел последний шаг к освобождению от застарелой боли. Когда один из них наконец перешагнул порог его кабинета, Ран осознал, что не чувствует уже ничего. Это был момент, когда в кабинете врача сработала долгожданная анестезия. — Господин, вызывали? — осторожно спросил Аруми, заминаясь под дверью так, словно не помнил своего начальника маленьким сыном коллеги. Однако его замешательство можно было понять: только что его уходом сорвалась потенциально важная сделка. И напоминать об этом не было смысла. Ран, на самом деле, не успел подумать об этом. Он вдруг понял, что не может посмотреть вошедшему в глаза. В послужном списке Хайтани было немало романов, однако ни один из них не приводил к знакомству с отцом пассии. Теперь же к нему на ковер пришел единственный родитель его самой невозможной и запретной влюбленности. Между ним и Морико была туго натянута красная леска, разрыв которой устроил бы моментальную отдачу в обе стороны. Эти отношения должны были и дальше оставаться тайной во благо двоих их участников. — Успел завлечь этих кошельков на ножках? — невозмутимо спросил Ран, жестом указывая на стул перед собой. — Нет, нас, увы, прервали на этапе подготовки. Пришлось сворачиваться и молниеносно ехать в офис. — от него попахивало потом и мятной жвачкой. Аруми в свою очередь также избегал взгляда начальника, прячась за вдруг переставшими держаться ровно на носу очками, ни то стесняясь своего неподобающе растрепанного вида, ни то опасаясь выговора. — Йокогамские теперь требуют неустойку за потраченное время и проявленное к ним неуважение. — Гм… — задумчиво промычал Хайтани, покачивая на блюдце чашку несчастного холодного кофе. — Разберемся, умеем таких на место ставить. Но это уже не твоя забота. Аруми с пониманием кивнул и совсем потупил взгляд. Он и не догадывался, насколько разные у них с Хайтани вещи на уме. А думал Ран только о Морико. О ее волнистых мягких волосах, разметавшихся по его плечу. О ее ловких пальцах, прыгающих по клавишам пианино так, словно были единым целым с инструментом. О ее завораживающе звонком смехе, который никогда в этой жизни ни должна была заглушать печаль. Сколько он ни старался вернуть мысли к нужной теме, образ его дорогой Морико ярко вспыхивал перед глазами, даже если те были открыты. Рану льстило, что такой — ласковой, прелестной и открытой, — ее не видел больше никто, пусть через пару лет эта заслуга и будет неактуальной. Хайтани вовсе не злила мысль, что Морико будет с другим мужчиной. Он надеялся, что когда-то она познает не просто взаимную, но и беспрепятственную любовь. Более того — желал того же себе. Теперь от любви отказаться было невозможно. — Ты свободен, — с деланной усталостью небрежно заявил Хайтани. Молчание слишком затянулось, прямо как узел напряжения в его животе. Хотелось запереть кабинет, откинуться на кожаный диван под окном и отдыхать с закрытыми глазами до конца этого нервного дня. — Могу идти? — осторожно уточнил Аруми. — Нет. Я имею в виду, ты получаешь расчет. Прозвучало — как отрезало. Никто не шевельнулся, будто единственным вариантом было притаиться. Ран знал, что делает благое дело. Может, когда-то Аруми был тщеславным дельцом, готовым спутаться даже с бандитами. С тех пор у него под ногами утекло много крови, он успел обзавестись семьей, потерять важную ее часть и трепетно сохранить последнюю ее составляющую. Это гораздо больше, чем когда-то смог Хайтани. Сейчас он не мог и не хотел копаться в чужой жизни, но одно было незыблемо: Аруми должен закончить это дело ради той, чье имя произнести при нем было кощунством. Ран искреннее верил, что делает это только ради нее. Когда Аруми поднялся из-за его стола, внимательно и безотрывно глядя в глаза начальника, Хайтани напрягся: на секунду решил, что тот попытается оспорить увольнение. Наверное, это закончилось бы разбитой об оправу очков костяшкой. — Спасибо огромное. Работать с вами было честью. Вы достойный сын своего отца. — вместо этого четко продекламировал Аруми, сгибаясь в глубоком, полном уважения поклоне. — Я никогда этого не забуду. И моя дочь будет вам безмерно благодарна. Ран шумно выдохнул. Скопившееся напряжение покинуло его тело вместе с задержавшимся в легких воздухом, и от такого резкого облегчения он не смог сдержать улыбку, спрятавшуюся в ладонь, которую минуту назад жала его очередная потеря. Все же люди, оказывается, имеют свойство исправляться. А Морико отныне будет в надежных руках. ___ Теперь казалось, что все это было целую вечность назад. И еще одну такую вечность он проживал сейчас, прикрыв глаза и внимая голосу Морико. Научиться слышать его в музыке — особое умение Хайтани, отточенное в тишине одинокими вечерами. Здесь, в ослепительном свете софитов, пианистка будто рассказывала всему залу историю. Никто не мог ни понять, ни даже расшифровать ее, но для Рана само ее выступление был настоящей кульминацией. Ведь сколько всего произошло, чтобы именно сегодня, в это время все было именно так. Когда-то они были друг у друга. А теперь превратились в пианистку и ее преданного поклонника. С тех пор, как Аруми показала Хайтани музыку, он разучился без нее обходиться. Только в слиянии нот, украдкой записанных на диктофон, он долгое время находил успокоение и утешение, а в пылящемся рояле видел призрака своей музы. Он скучал. Иногда подолгу бил пальцами по клавишам, проклиная те и другие за ужасную какофонию звуков. Ран не был способен на искусство, поэтому в отчаянной попытке искал себе нового проводника. Так в его жизни появилась учительница музыки, которая вернула в его расколотое сердце сначала чудесное звучание, а затем и пролитую в никуда любовь. Хайтани ведь действительно полюбил ее. А она ответила на эти чувства сполна, научив создавать музыку его неуклюжими пальцами. Ран теперь слушал Морико. Но вполоборота посматривал на супругу, которая не могла оторвать завороженного взгляда от сцены. Ему хотелось, чтобы она разделила его восхищение, ведь в любви к хорошей музыке они могли посоревноваться. Сейчас, когда эта женщина была важным столпом его жизни, Хайтани, будто это вовсе не с ним, вспоминал, как познакомился с ней на сайте для репетиторов после кучи отказов, как, вдохновленный, дважды в неделю ездил в ее студию, как постепенно эти встречи превратились в невозможность существовать раздельно. Было ли то вдохновение или шаг в новую жизнь, он не знал. Только с наслаждением играл в четыре руки, впервые за много лет чувствуя себя счастливым человеком. Такая вот необычная вещь — жизнь. Может, Морико и занималась делом, которое не выбирала, может, исполняла чужую посмертную мечту. Ран еще помнил ее напуганной, тревожной, хватающейся за спокойствие своего дома. Но именно эта девчонка, от безысходности играющая на пианино, запустила в Хайтани такие изменения, что, казалось, они затронули саму ДНК. И себя тоже он помнил трусом, глупо считавшим, что любой шаг к его мечте обернется еще не пережитой болью. Теперь, когда под его крылом была целая сеть ресторанов, уже давно вышедшая за пределы Японии, прошлые страхи казались Рану постыдными. Но это тоже важная часть истории, без нее он бы не почтил память брата, не занялся музыкой и не встретил женщину, с которой был готов закончить свой век. А главным катализатором была Морико, сама того не ведая. Ее выступление было одним из замыкающих в программе. Ран ощутил уже привычное разочарование, когда проводил ее со сцены долгими аплодисментами. В очередной раз она исчезала из его жизни, заставляя гадать, был ли он последним. Чувства к Морико все так же занимали в сердце Хайтани особую нишу — только претерпели неминуемые изменения. Все ведь проходит. И даже в момент, когда кажется, что эту боль невозможно пережить, наступает следующий солнечный день, когда вдруг дышать становится легче. Ран бы не хотел описывать эту градацию предательским «разлюбил». Скорее, в моменте изучил природу этого чувства и осознал, что при неизменной силе они ощущаются совершенно иначе. Морико все так же была его музой, ее игра по-прежнему будоражила естество. Только вот сердце больше не ныло от желания прижать ее к груди. Ран больше не жил потерями и воспринимал их как необходимый опыт, чтобы двигаться дальше. А за руку чтобы его держала любимая супруга. Хайтани, спешно покинув зал после окончания концерта, так и прогуливался с ней по этажам филармонии, впервые так внимательно рассматривая картины и интерьер, рассказывая про прошлые свои визиты сюда и — куда без этого, — нашептывая на ухо тайные истории и сплетни, которые он невольно узнал на правах здешнего завсегдатая. И главной наградой для него была нежная улыбка жены. — Может, прогуляемся снаружи? Тут становится душно, — через какое-то время предложила она. Ран принял идею оптимистично. Все же и сам планировал пригласить ее к выходу. Ночь встретила их благословенной прохладой и гомоном еще толпящихся на ступенях людей. Находиться среди них ни у кого из супругов не было желания, поэтому они, не обговаривая маршрут, отправились к заднему входу, где располагалась парковка, а освещение было не таким ярким. Чета Хайтани быстро отыскала арендованную ими «ауди», однако уезжать еще было рано — до полуночи было еще далеко, однако все равно казалось, что машина может превратиться в тыкву и вся магия этого вечера рассеется. Ран ждал еще одного представления. — Давай пройдемся еще немного. Жена приняла его локоть с довольной, хоть и уже немного усталой полуулыбкой. Темнота парковки располагала к совершению чуда, и оно само собой возникло на ступеньках, точно угадав со временем. Морико было трудно не заметить в ее голубо-зеленом образе, с огромным букетом в руках и с походкой, жестами, голосом, какие могут быть лишь у нее. Ран бы узнал ее, даже если бы лишился памяти. Узнал он и Аруми-старшего, который за эти пять лет постарел сильнее, чем за все время их знакомства. Но все равно его лицо излучало только гордость и истинное счастье, пока он слушал экспрессивные комментарии дочери. От разговора их отвлек третий человек, с трудом удерживающий в руках распадающуюся стопку верхней одежды и сам же от этого смеющийся. Старший Аруми живо помог ему. Хайтани знал о его существовании, но все равно был смущен тем, как этот мужчина вальяжно набрасывает на плечи Морико пальто, как прилюдно целует ее в щеку, а она в ответ обнимает его за плечи, заставляя опустить голову, — будто застал что-то чрезмерно интимное. Рану было радостно понимать, что она тоже открыла свое сердце. Проходя мимо ступеней, Хайтани, сдерживая давнее обещание, сделал «палец вверх» на уровне кармана пиджака, так, чтобы никто не заметил, кроме одного важного адресата. Аруми, все еще греющаяся в объятиях своего жениха (или уже мужа?), не могла его не заметить. И точно: прищуренные, разнеженные глаза мигом распахнулись в удивлении. Девушка разняла губы, уже собираясь что-то произнести, однако Ран, сделав следующий шаг, так ничего и не услышал. Их встречи всегда проходили только так — тайно, незаметно, коротко. И прошло то время, когда им нужно было большее. Ран бережно помассировал холодные костяшки жены и запрятал их в свой карман. Эта простая ласка будто привела ее в чувство. Быстро оглянувшись, она прижалась боком к супругу и проговорила: — Эта зелененькая девушка настоящее сокровище. Я очень хотела восхититься ею лично, но было неловко им мешать, — она обернулась еще раз, будто проверяя, не последовала ли Морико за ними, и продолжила уже полушепотом: — Но этот мужчина! Тот, с которым она обнималась… он явно гораздо старше. Это так странно. — Может, у нее такой типаж, — усмехнулся Ран. — Любви все возрасты покорны. Главное, чтобы оба были взрослыми, адекватными и не имели проблем с законом. — Конечно, полностью их дело. Но для меня все равно это недопустимо, — задумчиво произнесла его супруга, однако уже в следующий момент легонько ткнула его локтем и хитро прищурилась. — Ой, Ран, дорастешь до моих лет и поймешь! — А что мне? Я уже женат и вполне этим доволен. — справедливости ради, их разница в возрасте было всего два года. Пройдя еще несколько шагов, Хайтани обернулся. Морико с семьей уже удалялась от входа, однако их еще можно было рассмотреть в свете фонаря. И Ран видел, будто на сцене, под занавесом и софитами, как старший Аруми, теперь тоже одетый, несет пышный букет, пока чуть поодаль его дочь на ходу приобнимает будущего мужа. Ее ладонь, прижатая к его широкой спине, изображала четкий «палец вверх». И Рану было этого достаточно, чтобы улыбнуться. Однажды, в момент, когда все ориентиры оказались утеряны, а душа металась в сомнениях, их встреча была необходима обоим — чтобы взаимно преподать и получить урок. Но затем они поделились друг с другом всем, что имели сами, — музыкой, любовью, мечтами. Пусть Ран и Морико больше не были близки, но эта их связь была гораздо крепче времени и расстояния и измерялась только сыгранными в полном зале ноктюрнами. Отныне у них обоих все будет хорошо. И это уже реально.