Реалисты

Как выяснилось вскоре, запросы у Морико были более чем скромные. Весь ужин занял у них не более часа, после чего девушка заскучала. Ран, прекрасно понимая, какой просчет он допускает, принял ее инициативу уйти. Удаляться раньше времени с собственного мероприятия — это всегда плохая идея. Но Хайтани мог бы с пеной у рта доказывать, что принял хорошее решение, потому что если у них с Аруми и остаются последние часы, то он хотел бы в последний раз полюбоваться ею. И вот впервые он мог подержать ее за руку не украдкой, подарить огромный букет как своей. Правда, все цветы в итоге остались в парке, куда девушка, по праву именинницы не встретившая сопротивления, его завела. Кажется, пару раз они бывали здесь вдвоем, когда еще носились с поиском помещения. Но вот уже был готовый ресторан, парк при свете фонарей тоже казался совсем другим, будто завтрашним утром в нем уже не станет светло. Морико двигалась рядом, прижимаясь к его руке и будто боясь потерять в этой темноте. Когда-то это место было началом их чувств, а теперь же видело их вынужденное затухание. Аруми за всю прогулку не проронила ни слова, и это казалось совершенно неправильным для такого вечера. Ран бы хотел изменить это. И сам не знал, что сказать. — Ты какая-то молчаливая. Морико все шла, обнимая его предплечье своим локтем, и попутно вытаскивая из своего букета по стебельку, оставляя его то на попавшейся кстати лавочке, то под деревом, то в трещине бордюра. Весь вечер она стояла уверенно и гордо, как настоящая женщина из высшего общества, прекрасно держа лицо и осанку. Ран с трудом узнавал в ней ту кучерявую девчушку, которая смешно морщила нос, получая очередной отказ, и обмахивалась школьной тетрадкой в духоту, которая рефлекторно накручивала на палец прядку, сочиняя отцу в телефон очередную байку про подружку, и краснела, краем глаза поймав его долгий взгляд. Сегодня будто все было иным, на порядок выше и старше. — Мне кажется, мы до этого говорили достаточно. Но чтобы помолчать вместе — ни разу, — спокойно ответила девушка, разматывая ленточку, уже болтающуюся на заметно исхудавшем букете. Через минуту, когда она заговорила снова, эта вещица отправилась в сумочку Аруми, где еще долго будет храниться бесценным напоминанием. — Если так подумать, мы много чего ни разу не делали вдвоем. Не фантазировали о свадьбе, например, об идеальной жизни, где мы могли бы быть парой. При упоминании женитьбы Ран был готов хохотнуть. Еще ни одна женщина в этом мире не околдовывала его настолько, чтобы скрепить с ней отношения заветным кольцом, и в то же время он сам вряд ли вызывал у какой-то из них подобное желание. Однако в следующую же секунду он задумался. Морико ведь сама направила мысль, не зацепиться за нее уже было невозможно! Однако и развивать ее тоже не было ни смысла, ни необходимости. Может, Хайтани и было с ней хорошо, может, года через два-три их разница в возрасте перестала бы иметь значение, может… все аргументы ломались о злосчастное тату на его шее, которое клеймом лишало жизнь Рана любого понятия нормальности. И все упиралось в это, с этого начиналось его неприятие собственных отношений с Морико, что вдобавок была юна и неопытна для полномерного осознания ситуации. Может, Хайтани действительно умудрился полюбить ее вопреки всем моральным запретам и конкретным обстоятельствам. Но это ни за что не должно было взять верх над реализмом. Пожалуй… получиться у них могло бы лишь где-то в другой жизни, где Морико родилась на пару лет раньше, а Ран не выбрал себе путь в никуда. — Мы никогда не были близки, — вдруг продолжила Аруми. — Я хочу быть ближе к тебе. Так, чтобы никто больше не смог заменить тебя. — Как же это? — поинтересовался Ран, поглаживая пальцами ее ладошку. — Чтобы генетики скрестили нас в химеру? — В каком-то смысле… — и Морико крепко прижалась щекой к его предплечью, закончив горячим шепотом, достигшим его кожи даже через слои одежды: — Пожалуйста, я очень хочу стать женщиной с тобой. Последнее она выпалила на едином выдохе, практически вжимаясь в его руку. До сего момента Ран и не подозревал о ее намерениях, однако теперь многое начало становиться на свои места. Маска культурной госпожи из высшего общества, сдержанной, холодной, погруженной в себя, разбилась именно о то, ради чего была создана. Аруми сегодня стала на год старше. Однако ей хотелось стать еще взрослее. — А наличия определенной хромосомы тебе уже мало, чтобы быть женщиной, а, Морико? — мужчина немедля попытался неловкость момента превратить в шутку. Но шутку такую, чтобы долю истины в ней можно было уловить сразу. Неожиданно озвученное (в том, что оно возникло, никакой неожиданности не было, людям ничто человеческое не чуждо) желание Морико его, конечно, удивило. Пожалуй, озвучь она это в ресторане, Ран бы поперхнулся. Однако теперь вино гуляло уже в его крови, он сам ходил по парку, вдыхал свежий ночной воздух. Грусть грядущего расставания занимала собой немало места в голове, однако все свободное он посвятил Аруми и их последнему совместному вечеру. — Ты же понял, о чем я! — не унималась девушка. Впрочем, при этом все еще утыкаясь в его предплечье. Не было до конца понятно, смущена она или расстроена, потому что голос Морико ничего особенного не выражал. Казалось, это она тоже отрепетировала достаточно раз, чтобы теперь не выдать никакой неуверенности. Она спланировала свой вечер от и до, точно зная, чего от него ждет. Разумеется, Ран все понял. В чем-то лучше нее самой, в чем-то — хуже. Но определенно не точно так. — У нас свидание, — напомнила Аруми. — Ты весь мой. Сделай и меня своей. — Неправильно это, — таким же будничным тоном ответил Хайтани, все еще пытаясь как можно менее болезненно парировать ее выпад. А уж неправильным в их паре было, пожалуй, все: начиная общественно неприемлемым разрывом в возрасте и заканчивая разницей статусов в потенциальной полицейской сводке. То, что они были, то, что они сейчас вместе, — это либо ошибка, либо невозможное везение. На первый взгляд казалось, ничего хорошего в их вечере не было. Обоим половинам этого странного тандема было грустно и тоскливо, обе их грудные клетки ныли от предчувствия боли, что неизбежно заполнит их в скором времени. И все равно это было для них двоих необходимо, будто это единственное свидание представлялось спусковым крючком, который и давал новый запал, и освобождал магазин от залежавшихся в нем патронов. — Завтра все равно настанет. Даже если мы присвоим друг друга на несколько часов, это ничего нам не даст, кроме разочарования и горечи. Побереги свой первый раз для другого человека, который не оставит тебя после него же. Мужчина украдкой глянул на свою спутницу, однако в поле зрения оказалась лишь ее макушка. Морико несколько шагов прошла молча, словно прогоняя его слова через какие-то фильтры в свое голове, затем также неслышно кивнула, наверняка даже не будучи уверенной, что Ран заметил это. А он еще и почувствовал — горячая девичья щека ощущалась не предплечье даже через одежду. Аруми отстранялась от него постепенно — пока они прогуливались вдоль длинной аллеи. Наконец, ее пальцы, согревающие ладонь Хайтани, выскользнули из нее. Потеря контакта с Морико ощущалась как неожиданный и предательский порыв холодного ветра. Сначала мужчине показалось, что она расстроилась — ни то из-за отказа, ни то из-за осознания его правильности. Однако Аруми всего лишь размашисто шагнула вперед, преграждая ему путь, и как-то неаккуратно, лихорадочно накрыла его щеки обеими руками. Длинные ногти — сто процентов нарощенные по случаю, — неприятно сдавили кожу своими концами. Морико даже не заметила этого. — Но у нас все же есть эта ночь, — напомнила она, гипнотизирующе заглядывая мужчине в глаза. — Мы оба знаем, что будет завтра. Но до тех пор еще есть время, пока мы можем быть теми, кем никогда не станем по-настоящему. Я хочу близости с тобой, потому что испытываю к тебе чувства, которые придется утопить куда-то поглубже. Возможно, не стоит оставлять лишние якоря, но я все равно хочу, чтобы напоследок у нас были мы. Ран слушал не перебивая. Молчал и тогда, когда она закончила говорить. Всего несколько фраз, а в его мыслях уже случился своеобразный трансгрессивный переход. Все время их общения, даже когда то стало довольно близким, он не задумывался о том, чтобы перевести его в интимную сферу. В подобных делах Хайтани был крайне искушен, однако Аруми определенным образом будоражила его чувственную часть, минуя физическую и ломая в щепки рациональную. Это напоминало попытку удержать равновесие на кончике ножа: мужчина прекрасно понимал, что любой здоровый член общества осудит его отношения со школьницей и будет прав, но в то же время не мог отказаться от только что изученного нежного чувства к ней, ранее отзывавшегося в нем совершенно иными интенциями. И Рана, и Морико, и их связь было трудно назвать обыкновенными, но суть для Хайтани также таилась еще и в том, что эта девчонка действительно было иной, нежели тот образ любимой женщины, к которому он привык. Ран с юных лет уяснил, что за жизнь нужно браться железной хваткой. Когда ступил на кривую дорожку, волоча за руку свою главную ценность в лице младшего брата, понял: проявлять слабину ему непозволительно даже в ее маленькой толике. Однако удивительным образом Хайтани при всей своей напускной бессердечности и откровенной насмешке над любыми обстоятельствами оставался человеком в высшей мере чувственным. Он привык испытывать и получать любовь во всех ее аспектах: мужчина не принижал и не отрицал ни ее духовную, ни физическую составляющую, каждый раз подбирая для себя идеальный синтез. Ран любил чувственную любовь и любил разжигаемую ею телесную страсть. Морико же заставляла его сублимировать. Не прямым текстом, конечно. Скорее всего, она даже не понимала, каким образом воздействует на — так можно сказать лишь сегодня, — своего мужчину. Хайтани не отрекался от физического проявления любви. Он просто чувствовал, что нашел совершенно новый для себя ее источник. И это была музыка, которую Аруми могла часами напролет играть в его доме. В ее звучании были и любовь, и невыразимая страсть, и еще что- то проникновенное, отзывающееся в напряженных мышцах и костях щекочущей дрожью. Ран мог подолгу сидеть на диване, откинув назад голову и опустив веки, слушая эту игру. И тогда ему было хорошо на всех уровнях существования: спокойно, мягко, нежно и обособленно от приевшейся действительности, в которой ему приходилось лишь мечтать об умиротворении. В такие минуты ему больше ничего не было нужно. Стресс и беспокойство сами собой врачевались в его душе, как только ее касались чудесные сонаты неизвестных ему авторов. А может, дело было только в том, что ему играла Морико? От записанных на видео концертов мужчина ощущал лишь скуку, а слушать живое исполнение других артистов (даже имея возможность посетить лучшую филармонию столицы!) он не мог — было в этом что-то неправильное, как будто… измена. Ран не хотел думать о том, как будет жить без музыки, когда его любимая пианистка навсегда опустит крышку рояля в его доме. Единение с прекрасным и ужасающим в своем трепете миром нот и звуков для него происходило только через Морико. И единение с чудесной нежной Морико для него происходило только лишь через музыку. А секс… Ран даже не думал, что Морико этот аспект может быть интересным. Скорее, неприятным и смущающим, как для многих девочек ее возраста, воспитанных по традиционным японским устоям. Оказалось, Хайтани, много лет крутящийся в обществе ровесников и старших людей, успел забыть, насколько осведомленными и любопытными бывают подростки. И насколько быстро они переходят грань между детством и юношеством. Рассматривая сейчас перед собой ни то девочку, ни то девушку, ни то женщину Хайтани понимал, что недооценил Морико. И ее влияние на себя. Одно ее слово — а какой круговорот чувств… — Я уже стала взрослее, — будто приводя это в аргумент, припомнила Морико, все еще придерживая его лицо ладонями. — По закону уже даже совершеннолетняя. — Законы писаны для тех, у кого своей головы нет на плечах, — парировал Ран, мягко обхватив ее запястья и погладив их большими пальцами. — Так ты хочешь, чтобы я был твоим первым? Милая, это не просто, знаешь же? Я могу больно сделать. — Не делай больно. Я хорошая. — девушка медленно приблизила его лицо к своему и легко прижала губы Хайтани к своей щеке, теперь ловя кожей тепло его дыхания, столь необходимое поздней летней ночью. — Не специально, конечно. Ты и сама понимаешь, наверное… Хотя я не уверен в этом. Аруми молчала, готовясь выдать последний, сокрушающий аргумент. Он сработал безотказно, будто долго копил энергию для последнего рывка. Можно было свободно использовать его в начале разговора, и тогда он был бы гораздо короче. — Я тебе доверяю. — Морико произнесла это сухой констатацией давно известного факта, однако даже так в ней ощущался нажим, уверение, готовое скрепиться недолгой связью, которая сохранится в ограниченной вечности их обоих. — Поверь и ты мне. Ран поначалу искренне не понял, что она имела в виду. Однако в следующий момент, когда их губы встретились, осознание к нему пришло, пусть уже и без надобности. Близость — это акт обоюдного доверия. Невозможно так, чтобы один был хозяином ситуации, а второй безоговорочно верил. Безмолвными движениями губ Морико обещала сохранить их вечер в тайне, обещала уйти, когда уже будет невозможно тянуть, обещала принадлежать ему столько, сколько еще позволено. И от Рана требовалось аналогичное, даже больше. Нежными касаниями к девичьей талии он клялся не навредить, клялся подарить ей такое воспоминание, без которого бы их взаимоотношения не были завершенными. Они целовались, полноценно вверяя себя друг другу — как сделали это раньше со своими чувствами, только теперь дополняя в физическом воплощении. А дальше… все. Ран, умом еще не осознавая этого, поддавался. Напряженная Морико, тщательно обдумывая каждый свой следующий шаг, не замечала, как уже всецело растворяется в моменте долгожданной близости. И уже не было желания задавать вопросы и думать о стороннем. Хотелось только самозабвенно целоваться и касаться. Доверие — обоюдоострый акт. Но порой удается найти удовольствие и в боли. Например, от расставания. Ее так хочется отсрочить, что приходится цепляться даже за что-то хлипкое, недолговечное — друг за друга, за ускользающие минуты единения. Переплетенные пальцы не расцеплялись до конца прогулки. К тому моменту желание и адрес у влюбленных уже были общими. ___ На какое-то время разлучить губы все же пришлось — Ран, конечно, слышал об изобретении машин с функцией автопилота, однако до выпуска этого волшебства в широкую продажу были еще годы, и потому рулить пришлось самостоятельно и обеими руками. Казалось бы, проходка до отеля тоже должна была помешать им — однако не тут-то было. Стоило автомобилю бесплатно (с номерами Хайтани это делает только так) въехать на парковку, как Морико, напрочь игнорируя банальные меры безопасности, юрко пролезла под руку водителя. — Прямо как в первый раз… — с каким-то потаенным волнение выдохнула она, настойчиво пытаясь пристроиться на коленях мужчины. — Тогда на кону не стояла машина, наша или… чужая! — выруливать по парковке с такой помехой было, конечно, приятно, однако все же рискованно. Ран водил машину полжизни, и сейчас только опыт, буквально заложенный в мышечной памяти, спас их обоих от столкновения с другим выезжающим автомобилем. И кому только нужно переться в дорогу в столь поздний час?! Себе и Аруми Хайтани эту шалость прощал. — Мы же так ночь можем закончить в полицейском отделе… — Да ну? Разве якудза будет так жаден, чтобы довести дело подобной нелепицы? Просто оплатишь ремонт, компенсацию, взятку, или что там еще нужно. Уверена, ты эту трату даже не заметишь! — промурлыкала в самое его ухо все же добившаяся своего Морико, после чего прикусила мочку, поигрывая во рту серьгой. Ран сам не понял, как допустил это, но зато пришел к выводу, что это меньшее зло: и именинница довольна, и ему не так уж сложно рулить по расчерченной и освещенной парковке. — В крайнем случае, я не против потерять девственность за решеткой изолятора. Уверена, этого я никогда не забуду! — Морико… — начал было Хайтани, театрально сглотнув, однако не смог подобрать аргумента для окончания. Все мысли ударялись о грустный факт: Аруми никогда этот вечер не забудет, чтобы в его пределах ни произошло. Парковочное место нашлось быстро. Только заглушив двигатель, мужчина наконец успокоился и позволил себе отдаться моменту и поцелую, действительно, напоминающему их первый — та же машина, та же поза, те же губы. Но только совсем другие обстоятельства, уже другие люди и иное предназначение поцелуя. Теперь это было прощение, отчаянное в своей обреченности. Рану казалось, что его спутница думает о том же, и потому решил отвлечь ее насущным: — Окажись мы там, ты бы не потеряла ничего, кроме времени. Я узким пыльным лавкам предпочитаю теплые уютные кровати. О своем опыте исправительной школы Хайтани уже успел рассказать, поэтому теперь эта тема осталась без комментариев. Казалось, эту девчонку в его биографии ничего удивить уже не сможет. А вот самого Рана — да. То, как много он ей открыл. И эта ночь собиралась привнести в их отношение еще большее откровение. К стойке регистрации они подошли, держась за руки. Мужчина чувствовал, как Морико время от времени сжимает его ладонь ни то от нетерпения, ни то от волнения. Что бы то ни было, он большим пальцем поглаживал ее костяшки. Администратор, судя по всему, была не сильно довольна столь поздним гостям, однако настойчиво протянутые Хайтани водительские права тут же открыли в ней любовь к работе. И свободный убранный номер класса люкс нашелся довольно кстати. Женщина принялась судорожно оформлять заселение на срок до завтрашнего утра. Возможно, не стоило говорить об этом так прямо, потому что таким образом цель их визита оказалась буквально на ладони. Морико это смутило. Теперь кто-то точно знает, что этой ночью у нее будет… В это же время Рана смутило совсем другое: клацая что-то в своем компьютере, администратор то и дело украдкой поднимала глаза на его прекрасную спутницу и неодобрительно щурилась. Он понимал, чем это вызвано: Аруми, может, с ярким макияжем и казалась старше своих лет, однако все равно не походила на ровесницу кавалера. — Вы, наверное, недавно работаете? — уточнил Ран. Спокойно, без единого оттенка в голосе. Однако на и без того бледную администраторшу это возымело такой эффект, что Морико поспешила каблуком отдавить мужчине ногу. Профессионально скрыв свою боль за коротким кашлем в рукав, Хайтани докончил: — Ничего. Скоро выучите постоянных клиентов в лицо. Или в татуировку. Прерванный поцелуй продолжили сразу в лифте, как только за ними закрылись двери. И это было бы превосходно, если бы нужный этаж не настиг их слишком быстро, помешав насладиться друг другом в плену зеркальных стен. Аруми не могла прикрыть глаз, любуясь множащимися и повторяющими каждое их действо отражениями. Казалось, здесь, в ее руках, все тоже было иллюзорным — Ран и ощущение всеобъемлющего счастья, что возникает быстро и ярко, но скоротечно. На какое-то мгновение реальным стало лишь душащее чувство конца, и тогда девушка крепче обняла Хайтани, за плечи притягивая к себе и наконец забываясь. Эти день, вечер, ночь должны остаться в памяти как что-то настоящее, даже если завтра покажутся навязчивой фантазией. Сегодня все равно случится. ___ С самого своего первого шага за порог номера Морико знала, зачем сюда идет. Предвкушение того самого «момента», который всегда остается за пределами страниц манги и о коем столько раз шептались на переменах одноклассницы, прикрывая рты ладонями, мучило ее вот уже несколько дней с нарастающей силой и тревожностью. Когда решилась на это — девушка точно не помнила. Подобный исход ее очарованному, влюбленному и начавшему терять рациональность мозгу казался естественным и своевременным. Сначала он обрисовывался в фантазии как нечто неопределенное, но возможное, затем — вероятное. А после у Аруми не осталось вариантов: мысли о теоретическом возможном захватили ее настолько, что не исчезли бы в зависимости ни от какого ее решения. Предполагаемая близость с Раном стала уже заранее определенным фактом. Это одновременно и будоражило, и пугало. Однако Аруми уже выбрала себе образ бесстрашной и готовой на все взрослой, пусть и было это довольно субтильно. Об этом она думала весь остаток вечера, проведенном в номере, пока они с Раном осваивались и изучали мини-бар. Аруми считала, что знает об интимной близости достаточно. Все же, читала о ней в журналах и раньше, когда на то еще не было острой необходимости, слушала болтологию одноклассниц, шерстила интернет-форумы в поисках объяснения будоражащих подростковый ум вопросов. Однако теперь, когда нужно было применять накопленные знания на практике, вся уверенность девушки постепенно испарялась по мере того, как в ней возникала все большая необходимость. Подсмотренная Морико в одной книге (справедливости ради, не эротической) игра возымела даже больший эффект, нежели она могла рассчитывать. Возможно, дело было в выпитом алкоголе, который развязал обоим и руки, и языки, а возможно — в сильном взаимной влечении. В любом случае девушка не понимала, как Хайтани так легко попался, стоило ей только обнажить одну грудь. Вместе с его губами на коже накатывало и облегчение: они оба решились, сделали шаг друг другу навстречу. Пьяная голова становилась пустой и расслаблялась, в то время как в пальцах зажимались пружины нервов. Казалось, они не работают совсем. Однако Морико каким-то чудом удавалось ими отвечать на прикосновения Рана. — Что мне делать? — Сегодня на все твоя воля. Что только пожелаешь. А между тем необходимость в действиях росла. Ничего необычного в этом не было: за вечер в отеле девушка успела знатно подначить Рана оголенными частями тела и разговорами, теперь же они жадно целовались, будто делали это впервые, плотно сцепившись грудь к груди. Настойчивые губы Хайтани бегали по ее подбородку, шее, открытому плечо, и Морико как-то догадалась, что, по всей видимости, удовольствие это доставляет не только ей. Ран был… горячий, очень горячий. Кажется, лишь теперь Аруми поняла, почему это слово используют так часто и в таком контексте. И дело, оказывается, не только в том, что руки и губы у Хайтани были значительно теплее, чем обычно, что от них становилось жарко, а на коже проступал настоящий пот. Ран определенно знал, что и как правильно делать. Это обнаруживалось во всем: в уверенных неторопливых движениях, в ровном дыхании, в фирменной самоуверенной улыбке, с которой он заглядывал девушке в лицо, точно пытаясь угадать его выражение. Морико даже представить не могла, как выглядит со стороны. Еще недавно ей казалось, будто отношения, близость — все это не для нее. И сама не заметила, как оказалась на мужских коленях в полуспущенном платье, то от неумелости приподнимаясь бедрами, то, поддаваясь желанию быть ближе, вновь приземляясь. Своеобразная амплитуда то и дело останавливалась, когда губы в очередной раз встречались, соединяясь в долгий поцелуй. Еще одно полузаблуждение — восприятие времени. Аруми просто не понимала, не могла высчитать, сколько его прошло: в одночасье казалось, что оно и растягивается в бесконечности, и летит чересчур быстро. Ласки Рана были медленны и тягучи, а ответная реакция двух тел, напротив, не заставляла себя ждать. И это было совсем не похоже на то, о чем Морико читала. Теория оказалась бессильной и в самый ответственный момент, когда девушка, чуть подавшись назад, попыталась уравнять их степень обнажения. Ремень и ширинка поддались умелым музыкальным пальцам легко, а вот дальше стало сложнее — мало того, что неопытность неловко заплетала каждое прикосновение, так еще и Ран, привалившись к подлокотнику дивана, наблюдал за этим с ухмылкой настоящего инкуба. И бесстыдно помогал рукой. — Не получается, любимая? — он все еще был в образе, если единоразовое позволение быть собой могло так назваться. Аруми и подумать в тот момент не могла: ее спешка — это вовсе не главное ожидание Рана от этого вечера, не главное желание. Большая мужская ладонь очертила щеку пианистки, убрала с ее лба волосы, открывая сосредоточенное — в большей степени, — и смущенное — в меньшей, — лицо. Однако это тоже был образ и тоже было непонятно, можно ли так говорить. — Сегодня тебе не нужно напрягаться. Я все сделаю сам. Сопротивления мужчина не встретил. А может, не успел, потому что одним ловким броском подхватил Морико на руки. Ее бедра в ладонях оказались неожиданно большими и мягкими, уже совсем женскими, а не девичьими, а уткнувшиеся в его плечо груди — налитыми. К моменту, когда Аруми распласталась на постели, ее платье уже было спущено до талии. И это была прекрасная картина — голубоволосая сирена с хвостом из синего шелка среди смятых белых волн простыни. Морико, щурясь, спрятала глаза в сгибе локтя, а это значило, что пришло время приглушать свет. Однако в золотоватом отсвете светильника ее изгибы и формы выглядели еще прелестнее. Интимность обстановки окутывала, как теплая вата. В ней поцелуи ощущались острее, а прикосновения — нужнее. Однако, когда пришла очередь остальной одежды лететь на пол, Морико пожелала, чтобы каждый занялся этим самостоятельно. Ей просто показалось нечестным: на ней одно платье, и то полуспущенное, а на Ране полно вещей, которые девушка вряд ли смогла бы стянуть самостоятельно. Отчего-то мысль о том, чтобы снять с Рана брюки, смущала ее сильнее, чем то, что она уже увидела под ними. Морико раздевалась нарочито медленно — боялась момента неловкости, когда останется совсем нагой перед еще вполне одетым Хайтани. Мужчина, умело прочитав ее неозвученное смятение, все внимание сосредоточил на своих пуговицах. Высвободившись из платья, пианистка принялась педантично его складывать, искоса наблюдая за успехами Рана. Его мощное поджарое тело на деле оказалось вовсе таким, как рисовало воображение Аруми, возбужденное безумными рельефами под белыми футболками. Ран был, скорее, тонким и стройным — его рост в большинстве случаев предполагал более широкие плечи и мышцы помощнее. Хайтани, очевидно, поддерживал себя в форме, однако явственного упора на бодибилдинг в нем не читалось. И все равно Морико не могла оторвать взгляда от его все же заметного пресса, очерченных груди, рук, ног, плеч… и все это под впечатляющей татуировкой, некогда парной, а теперь единственной в мире и дополненной. Девушке захотелось расцеловать все завитки с правой стороны, зализать его боль и, если потребуется, выгрызть. Эти части тату дались ее обладателю гораздо тяжелее, чем первый эскиз. Как и ей самой ее музыкальные пальцы. Как и пустота потери близкого человека, которую Аруми смогла заполнить лишь на короткое время. Ей было это знакомо, знакомо до боли, выплаканных глаз и знакомого креста где-то за городом. Только теперь она видела всю степень их схожести: жизни, посвященные чужим мечтам, и тела, хранящие следы этих стараний. Морико уже много раз исследовала холмы его лопаток и неровности позвоночника, скрытые тонкой молочной тканью, однако это был первый раз, когда от касания кожи к коже их не останавливало ничего. Этим и воспользовались тонкие девичьи пальцы. Обычно они создавали искусство музыкального жанра, однако как можно было назвать происходящее теперь? Искусство тактильное, теплое, любовное. А Ран, замерший от одного легкого касания, сказал бы просто: чудо. Поэтому он перехватил запястье девушки и, осторожно выведя его под мышкой, потянул вперед, позволяя касаться еще и своей обнаженной груди. Морико легко поддалась. Мышцы спереди оказались такими же плотными, как и в плечах, руках, спине, но куда сильнее ее впечатлила возможность ладонью ощущать его сердцебиение и при этом знать, что этот мужчина — ее любимый, — слышит то же самое. Теперь Аруми буквально наваливалась грудью на его спину, желая быть еще ближе. Если бы только существовала возможность залезть под его кожу и остаться там навсегда, она бы использовала ее. Но оставалось довольствоваться лишь мыслями, из которых никто никогда не выскоблит их общие воспоминания. Этот почти что невинный порыв заставил их поторопиться. Вскоре вся одежда до последней нитки оказалась в стороне, а Ран и Морико друг напротив друга — на постели, так, что колено одного между коленями другого, однако пока еще не слишком близко. Но ожидание — слишком хлипкая преграда. Куда более цепким оказался взгляд Аруми, заинтересованный и неискушенный. Мужчина и не помнил, чтобы кто-либо рассматривал его тело с таким восхищением и вниманием, но вовсе не в отместку ей делал то же самое: изучал глазами плавные плечи, мягкие груди и живот. Морико не особо любила физкультуру, да и в целом вела сидячий образ жизни, поэтому не имела всеми любимого сухого худощавого тела — и, справедливости ради, обнажилась лишь благодаря мысли, что Ран в нее влюблен и не станет обращать внимания на такие мелочи. А он заметил. И сравнил с прекрасной богиней древних картин. — Ты красивый, — уверенно заметила девушка. Хайтани этот комплимент показался лукавством: красота сидела перед ним, в ожидании перетирала бедрами и то и дело дергано поправляла лезущие на плечи волосы. Каждое движение казалось ему великолепным. Однако комплимент был мужчине приятен. Морико, кажется, истолковала его довольную улыбку слишком приватно, потому что поспешила исправиться: — Всегда красивый. Не только… так. Хоть и держалась она уверенно, в ее закрепощенности Ран легко читал очевидное смущение. По правде говоря, и сам он испытывал какое-то давящее чувство, однако вызвано оно было совсем не наготой и вовсе не являлось стыдом. По мере того, как добрая воля все развязывала себе руки, что-то внутри постепенно закручивалось в жгучие тиски. Их первый и последний раз, последний и тут же первый, спонтанный и долгожданный, знакомство и быстрое прощание. Ему бы хотелось столькому ее научить, показать нежность и страсть, полученное и доставленное удовольствие. Однако Хайтани прекрасно понимал, что она еще невинна, и он легко может напугать или обидеть ее. Это отнюдь не питало чувство власти. Это накладывало огромную ответственность. Еще несколько часов назад в его голове не было подобных мечт. Теперь же несбыточное желание само ластилось в его руках, мягко подавалось навстречу теплу мужского тела и неспешным прикосновениям. И казалось, постепенно она входила в раж: Морико целовалась уже настойчивее, трогала его инициативнее, училась быть ближе, прижималась горячее. Ран больше не чувствовал между обнаженными душами преград, поэтому и сам действовал так же, отдавая право управлять ей — хозяйкой этой ночи все же была Морико. Уже не было страха, что она уйдет. Теперь Ран хотел изучать свою музу с новой, более откровенной стороны. И это совсем не о сантиметрах голой кожи. Сердце касалось сердца. Хайтани нежил девушку неспешно, порой даже осаждая взбудораженную Аруми сжатием ее ладони своей. Ее напор был ему приятен, служил лучшим знаком к продолжению, однако запала Морико хватило ровно до того момента, когда все ее тело оказалось исцеловано и разгорячено, а мужские пальцы уже исследовали ранее неприкосновенную зону. Тогда ей уже не оставалось ничего, кроме как без слов доверять, хвататься руками за шею Рана и шумно вздыхать, радуя этим его слух — реакция Аруми, ее опущенные веки, раскрасневшееся лицо были для него прекраснее собственных ощущений, которые он, чтобы не смущать девушку, сам не оставлял без внимания. И казалось, лучше, красивее быть не могло: вздымающиеся груди Морико, клавиши ребер, мягкий живот. Хайтани с наслаждением запоминал ее на вкус, цвет, звук, жалея, что у него так мало времени на настоящее и слишком много на память. До Морико Ран никогда не был ни для кого первым, поэтому действовал эмпирически. Когда пальцам стало тесно, девичьи бедра сжали между собой ладонь, а сама Аруми сдавленно простонала, сжимая зубы и утыкаясь лбом в его плечо, ему подумалось, что все было сделано правильно: и эта ночь, этот день, это знакомства и эти чувства, который больше не могли удерживаться в телах раздельно. Чуть отдохнув и получив еще несколько поцелуев в шею, Морико, теперь растрепанная, обеспорядоченная, с блеском испарины на лбу, протянула к нему руки и, лишь чуть задумавшись, уверено кивнула. У этого жеста было лишь одно назначение, от которого мужчина теперь мог себя не удерживать. Когда Ран наконец-то вошел в нее, девушка зажмурилась и долго выдохнула. Он знал: нужно терпеливо ждать, пока ее сжавшиеся на его предплечьях пальцы не расслабятся. А пока можно наслаждаться поцелуями во все части тела, куда только получается дотянуться — а главное, в лицо, в нахмуренный лоб, приоткрытые губы. Разумеется, Хайтани не мог точно знать, насколько она действительно была готова, когда позволила ему двигаться дальше. На свои места все встало позднее — всего через пару мгновений слаженной работы и несколько совместных стонов. И это было волшебно. Может, не как в кино — без криков, стука соседей в стену, синхронных оргазмов и расцарапанных в кровь спин. Рану было достаточно просто того, что Морико не отпускает его губы, раскованно сжимает плечи и волосы на затылке и пытается получить удовольствие, ища удобное положение под ним. И даже когда все закончилось, разъединиться не было сил. Теперь уже Морико была распластана сверху, всеми руками и ногами прижимая его к себе в последний раз, самый крепкий и неповторимый. Вопреки собственному обещанию вымотанная девушка довольно быстро засопела на его плече. На ее ресницах блестели слезы. А Хайтани не мог спать. Он должен был впитать в себя до капли этот момент покоя и неги, вспомнить это простое человеческое чувство. Теперь Ран хотел, чтобы эта теплота была в его сердце всегда. Непрошенный рассвет пришел слишком быстро… ___ … и Морико была готова проклясть его. Ни много ни мало — пожелать наступившему дню сгинуть в солнечном пекле. Больше во времени не было необходимости. Упиваться было нечем, ждать и бояться теперь нечего. Пианистка брела домой пешком, не обращая внимания ни на боль в ногах, ни на часы. Полуденный Токио вокруг нее звучал шумом машин, свистом светофоров, галдежом все наплывающих прохожих. Аруми ощущала вокруг только пустоту и сама должна была быть таковой для окружающих: безымянной девушкой в вечернем платье появившейся в поле зрения на несколько секунд. И никто не мог знать, что сердце в ней едва держится, изрезанное десятком трещин и сломанное ее же руками. Вокруг продолжала свое движение жизнь. Морико же не знала, как быть дальше. С этим непониманием она и переступила порог дома, встретившего ее неожиданным холодом. Именно тут был зачин всего: здесь она впервые увидела Рана, из этого дома они с отцом в спешке убегали на самолет, напуганные его визитом, и именно затем привез ее Хайтани после домашнего концерта. Столько ассоциаций хранила обычная прихожая. Возможно, когда-то снова начнут вызывать у нее нежные чувства, как раньше. Но теперь кроме боли не было ничего. Она топила в себе рациональный ум, застилала всякое понимание хорошего и плохого, лишала расставание с Раном необходимого смысла. Это был край. Бороться с собой девушка больше не могла, потому просто осела на тумбочку и заплакала, закрывая лицо руками. Если до этого возвращение Морико и было незаметным, то теперь отец просто не мог не услышать. Собственно, очень скоро Аруми-старший оказался перед ней. — Морико? Вернулась? — сначала он просто показался в проеме, однако тут же подлетел к девушке. Картина ему представилась почти что нереальная: его нарядная красивая дочь, только что вернувшаяся от подруг с собственного дня рождения, плакала навзрыд, размазывая по щекам слезы и косметику. Успокаивать он не умел. Поэтому просто сжал ее дрожащие ладони в своих и прямо спросил: — Что-то случилось на празднике? А Аруми просто не знала, что ему ответить. Мало того, что слова выдавить не могла, так еще и нельзя было говорить правду, в разной степени ужасную для них обоих. Рана больше нет в ее жизни, будто их ничего никогда не связывало. Теперь это снова господин Хайтани, папин начальник. Признаться в связи с ним она не могла, не имела права подставлять и Рана, и их светлые воспоминания, и даже свои чувства, которые все не желали утихомириться, все терзали изнутри. С этим невозможно было справиться в одиночку, поэтому Морико решила довериться отцу еще раз. Теперь у нее действительно не было больше никого. Не было Рана. — Я рассталась с парнем, — глотнув ртом воздуха, выдала девушка и тут же спрятала лицо в ладонях. Реакцию отца она не могла даже представить: его вечно сидящая дома, занятая своим музыкальным мирком дочь вдруг признается, что была в отношениях с кем-то. А возможно, он давно что-то заподозрил, ведь с появлением Рана Морико стала вести себя иначе, что и сама понимала. Как бы то ни было, Аруми-старший какое-то время молчал, так же сидя на корточках и сжимая пальцы замок на коленях дочери. Затем строго спросил: — Он обидел тебя? Сделал что-то непозволительное? Морико сама себя обидела, когда заварила эту кашу. Винить можно было лишь ее и Рана. — Нет, он был хорошим. Правда, пап… самым лучшим из всех. Это было наше общее решение. Просто так иногда бывает, что люди просто не могут быть вместе, им лучше разойтись… — проговаривая все это, Аруми не верила сама себе. Что не могут быть вместе. Что лучше разойтись. Что решение взаимное. Все было необходимой ложью, кроме одной-единственной истины, которую девушка поведала отцу, вновь давясь слезами: — Это жизнь. Плечи тряслись от рыданий, перед глазами плыло, однако в следующее мгновение она ощутила родное тепло. Ничего не говоря, отец просто обнял ее, прижал к себе свою маленькую девочку, даже не подозревая, насколько та теперь взрослая. Морико уткнулась в его груди и совсем перестала контролировать себя, уже не стесняясь рыданий и своей слабости. Когда-то она обязательно переосмыслит это, встанет на ноги и будет вспоминать Рана с нежностью как свою первую любовь, поймет, почему действительно их финал крылся в самом начале. Но сейчас она, вечно собранная, спланированная, рациональная Морико, могла только глотать слезы. Разрешить себе слабость, в конце концов, — это необходимый этап перед тем, как идти дальше.