Проект "Пашня"

Слова брата всё не выходили у Мэй из головы. Осязаемое в ту ночь беспокойство Анатоля, обычно невозмутимого, невольно передалось и девушке. Несомненно, в его словах есть правда: детей “Пашни” действительно отнимают вскоре после рождения, и они никогда не появляются больше в жизни их матерей. Об этом им говорили ещё на собрании, что следовало многоэтапным отборам. Так почему же Мэй тогда не ужаснулась этому категоричному объявлению, а с холодным восторгом приняла информацию? И отчего с такой лёгкостью сообщила семье о судьбе её детей, словно бросая слова на ветер? Тщеславная перспектива повысить себя в глазах государства за счёт “Пашни” застила её глаза и лишила всякого сочувствия, которое мать обычно проявляла к своим детям. Однако Мэй быстро истребляла в себе семена сомнения. В конце концов, проект придаёт репродуктивному процессу отличное от изначального значение, уничижает его роль, что он обычно занимает в разуме людей. Мэй — не мать, а лишь один из многих инструментов, только благодаря которому возможно формирование нового воинского отряда. И Марлия куда лучше сведует в военных делах и подготовке юных элдийцев, растя из из них воинов. Вмешательство родителей было бы тут только лишним. Такими мыслями, льстящими Стерлинг за участие в "Пашне", кормила она сама себя из раза в раз, пока посещала ОБИТ для очередной процедуры. Они отвлекали от ненавистной уже и уничижительной ВМИ, что раз за разом приводила к негативным результатам. Наслушавшись заверений Линдквист, которые были лишены любой осмотрительности и своей прямотой и бесцеремонностью скорее напоминали армейские выговоры, Мэй стала менее восприимчивой к неудачам. Ведь еë не журили за любой негативный результат — правда, и не хвалили — однако с отсутствием лестных слов девушка могла мириться. Единственный аспект, что Мэй находила докучным, так это частота, с которой элдийку призывали в ОБИТ. Как пояснила Линдквист однажды, такие меры были приняты лишь для успокоения высокопоставленных марлийских военных, для которых количество было созвучно качеству. Такое пренебрежение естественными процессами, конечно, раздражало докторку, ибо ей приходилось приезжать в зону интернирования гораздо чаще желаемого, однако подобная имитация деятельности сходила научсотрудникам с рук. Едва ли военные будут знать о крайней неэффективности ВМИ вне рамок фертильных окон, особенно если речь идëт об элдийках. Этот день грозился быть самым обычным для Мэй — очередной призыв в институт для подтверждения результатов процедуры.       — Так-с, Стерлинг, — протянула Линдквист, принимая от коллеги перфорированный лист. В еë тоне звучал ленивый интерес, будто не успешность проекта-долгостроя зависела от этого анализа. Взгляд еë зелëных глаз скользнул по строчкам, чернила которых ещë неокончательно высохли. С привычной проницательностью Мэй заметила, как губы докторки невольно изогнулись — так она молча одобряла улучшенные показатели своей подопечной. В возникшей тишине, весьма редкой для кабинета Линдквист, Мэй начала легкомысленно блуждать взглядом по голому стерильному убранству комнатки в надежде наткнуться на что-нибудь занятное. Будь это начало весны, девушка вела бы себя намного собраннее, следила бы за выражениями лица докторки, надеясь наперëд узнать результат — однако прошедшие месяцы притупили еë надежду на какое-либо продвижение в "Пашне". Иной алгоритм уже выстроился в еë голове Мэй. Вот Линдквист скрупулëзно осмотрит лабораторные показатели своей подопечной, меж еë бровей возникнет неглубокая морщинка, когда на строке заветных данных она прочитает негативное значение. В книжке Линдквист появится очередная запись, слегка неаккуратная из-за излишка чернил на перьевой ручке, и элдийку отпустят до следующего визита в институт. Мэй, как неловко ей было признаться, с нетерпением ждала позволения уйти: в таком случае она бы вернулась к своей работе в школе — из-за еë частых, но уважительных отлучек в ОБИТ, дети в её классе уже давно отстают по темам. Занятая размышлениями о материале, что Мэй, может, уже сегодня будет рассказывать своим ученикам, она всё поглядывала на свою кураторку в ожидании результата — а затем и разрешения покинуть кабинет. Вопреки выверенному алгоритму, Линдквист не потянулась за своей записной книжкой, а подняла глаза на свою подопечную. Под тяжестью еë взгляда Мэй подобралась, однако не решилась раскрыть рта для вопроса: вряд ли её кураторка оставит её в неведении, раз это касается самой элдийки. По крайней мере, Мэй на это надеялась. Тем временем, губы Линдквист сжались в порыве какой-то новой, незнакомой ещё Мэй эмоции — слишком живой была её ухмылка, чтобы подразумевать насмешку над элдийкой, но в то же время чересчур холодной, чтобы использовать еë в разговоре с коллегами. Развернувшись в кресле, докторка подозвала к себе одного из научсотрудников, жестом предложила взглянуть на лист, настойчиво показывая на одну и ту же строку, после чего тот ответил кивком и мигом покинул кабинет. За неимением ответов Мэй впала в сомнения, глядя на это зрелище. Отчего же такая секретность и спешка, с которой Линдквист хотела передать кому-то эту информацию? Едва ли это были новости о прогрессе "Пашни" — докторка сама бы сообщила об этом начальству вместо того, чтобы послать одного из коллег. Мэй невольно нахмурилась и принялась растирать собственные пальцы. Быть может, эта аккуратность обусловлена плохими новостями? От этой мысли дрожь прошлась по телу элдийки. Неужели еë всë-таки признали негодной для проекта? Каким бы абсурдным ни казалось это предположение, разум девушки, склонный к преувеличению на фоне важности "Пашни", всë же принимал его. От поглощëнных страхом размышлений Мэй отвлëк голос Линдквист: докторка вновь развернулась к ней, подняв на неë взгляд.       — Что же, Стерлинг, — докторка прищурила глаза в своей фирменной кошачьей манере, что лишь усилило волнения элдийки, — поздравляю. Сбитая с толку, Мэй немного подалась вперëд в ожидании объяснения этих слов. Линдквист медленно моргнула, словно усмиряя раздражение, вызванное нерасторопностью её подопечной.       — Анализ показал положительный результат, — выждав пару мгновений, Линдквист уточнила, — Ты беременна.       — Что? — невольно сорвалось с губ Мэй, однако через мгновение удивление в еë голосе сменилось тихим, но искренним восторгом. — Какая удача. Едва ли благоприятное стечение обстоятельств виновно в положительном результате: с учётом частоты проведения процедуры беременность была лишь вопросом времени — однако Мэй не могла не воспринимать это как везение наивысшего масштаба. Сама не замечая этого, девушка опустила взгляд на свой живот, где, согласно марлийским учёным, уже находился зародыш — её билет к продвижению в “Пашне”. Пусть Мэй и не ощущала пока что изменений в своём теле, новости, полученные от Линдквист, вселили в неё фантомную чуткость к этому набору клеток. Линдквист тем временем пристально наблюдала за своей подопечной — за глупой улыбкой, растянувшей той губы, за бледными пальцами, парящими над её животом в подражании поглаживаний — и сама улыбалась. Только изгиб её рта больше напоминал ухмылку и был преисполнен холодным интересом. Манеры Линдквист вернули Мэй воспоминания об их первой встрече: что-то подсказывало ей, какой именно разговор докторка заведёт с ней.       — Как тебе благие известия, Стерлинг? — вдруг спросила Линдквист, обращая внимание элдийки на себя. В порыве искренних эмоций, которые Мэй не сумела своевременно сдержать, она робко улыбнулась марлийке, и лишь через пару мгновений едва осязаемый страх омрачил её черты, когда она осознала свою дерзость. Потупившись в надежде сгладить своё чересчур самоуверенное обращение к своей кураторке, девушка произнесла:       — Конечно, я рада, мэм, — при этих словах глаза Линдквист сузились в жестоком прищуре. — Это ведь очень хорошо для нашего государства, Взгляд Линдквист потеплел, словно марлийку удовлетворил ответ Мэй, принося элдийке недолгое облегчение. Однако многозначительное молчание, которое повисло в кабинете и которое докторка вовсе не торопилась нарушить своими ремарками, подсказало Мэй говорить дальше.       — Я ведь наконец-то смогу исполнить свой элдийский долг для “Пашни”, — давя из себя напускной восторг, прощебетала Мэй. — С радостью отдаться на благо государство. Разве не этого ждёт от меня Марлия как от элдийки? Девушка вдруг опустила взгляд, только услышав саму себя. Действительно: с момента вступления в “Пашню” Мэй практически потеряла автономию над своим телом и право распоряжаться собственной волей. Не то чтобы это не было оправдано марлийской окончательной целью — ведь только элдийки (а Мэй и в их числе) через участие в проекте смогут вознести своё государство на порог небывалого ещё величия. Несмотря на несомненную оправданность марлийских средств для достижения военного преимущества, Мэй всё же позволила себе подумать и о своём месте в этом механизме. Как и говорил еë брат — через пару месяцев Мэй потеряет своего ребёнка в пользу "Пашни", едва только обретя его. Интересно, будут ли всё еë дети так же исчезать из жизни матерей, пока их не выберут в войны и их личности не будут оглашены? Если, конечно, еë детям удастся выйти из отборов победителями. В напрасной попытке стрясти с себя тревожные мысли Мэй слегка замотала головой. Едва ли еë государство настолько беспощадно к еë материнским чувствам — должна ведь остаться хоть малейшая нить, связывающая родителя с детьми "Пашни". Из-под полуопущенных ресниц Мэй бросила мимолëтный взгляд на Линдквист: марлийка, поглощëнная бюрократической суетой, не обращала внимания на свою подопечную. Однако черты докторки, едва не сияющие от удовлетворения, безошибочно указывали Мэй на еë хорошее настроение — и, возможно, некую склонность дать ответ на интересующий элдийку вопрос. Осторожно подавшись вперëд, словно в страхе нарушить хрупкое довольствие, Мэй положила руку на стол, чтобы привлечь внимание докторки. Линдквист подняла голову: при взгляде на элдийку еë улыбка ничуть не ослабла или потемнела в издёвке — что Мэй приняла за хороший знак.       — Нам уже обо всём этом рассказывали, но всё ж я бы хотела спросить, мэм, — приободрённая внимательным взором Линдквист, Мэй продолжила. — Когда мой ребёнок, — девушка невольно споткнулась на этом словосочетании, так оно было непривычно для неё, — родится, его заберут. Мне известно об этом. Но есть ли способ, благодаря которому мне удастся сохранить контакт с моими детьми? — придав своему вопросу чересчур много требовательности, девушка поспешила исправиться. — Если не полноценное общение, то хотя бы знать, как они. Искусственная жалостливость вспыхнула во взгляде Линдквист, пока она слушала свою подопечную. В порыве искреннего внимания, что марлийка решила посвятить Мэй, она подпëрла голову обеими руками, внимая каждому слову, торопливо срывавшемуся с губ элдийки. Еë черты даже лишились своей привычной остроты: в стерильном белом свете они теперь отдавали нелицеприятностью — несомненно в новинку для Мэй. При виде этого элдийка отпустила себе мысленную похвалу; какой выгодный момент она подгадала. Когда Мэй закончила говорить, Линдквист не сразу подала голос: всë его держа свой ясный взгляд на элдийке, она опëрлась локтями о стол. В редкий для докторки момент она поджала губы в раздумии, будто формулировка ответа впервые даëтся ей с трудом.       — Стерлинг, — прозвучало это мягко, однако ничуть не обнадëжило Мэй. — Этому не бывать. Элдийка промолчала, однако плечи еë заметно опустились при этих словах. Еë рука невольно опустилась ей на живот.       — Нынешняя стадия проекта — крайне нежелательное, но необходимое средство для достижения цели, — тон Линдквист вновь стал сухим. — Если бы технология позволяла, мы бы вовсе избавились от привлечения посредников, — дрожь прошлась по Мэй от последнего слова. — Но, увы, Марлия пока не превзошла репродуктивный процесс, поэтому приходится замешивать твой элдийский народец. Не позволив ответу Линдквист ранить ещё больше, Мэй легко вскинула подбородком: едва ли её слёзы, подступающие к глазам, разжалобят руководительство проекта и приведут к смягчению правил. К тому же явное расстройство элдийки лишь раззадорят её колкую кураторку, которая своим выражением лица и так грозит потерять всю терпимость к своей подопечной. Последующий вопрос завертелся у Мэй на языке, и она не преминула озвучить его в тишине кабинета:       — А отцам, — голос элдийки стал тише, будто громкость её слов может повлиять на настроение Линдквист, — хоть что-нибудь будет известно, мэм? Они сами знают о "Пашне"? Если вспомнить прошлые месяцы, Мэй никогда не видела столпления элдийских мужчин у института — как это было со Стерлинг и другими элдийками, когда они ждали своей очереди на опрос. Девушка прищурила глаза в усилии: если память еë не подводит, то и вовсе не было никакого приказа, согласно которому элдийцы должны были собраться у ОБИТа. Может, Марлия была гораздо аккуратнее, когда дело дошло до отцов? Или их отобрали заранее? Вопреки уточняющим вопросам, чьи детали не были известны Мэй, в одном знании она была точно уверена — несомненно, в "Пашне" должны быть отцы. У еë ребëнка (при этих мыслях она вновь привлекла ладонь к животу) должен быть отец. Или донор, как их по-профессиональному называла Линдквист — термин едва имел значение. Марлия ведь по словам самой докторки пока ещë недостаточно продвинулась в науке, чтобы превзойти процесс деторождения (ВМИ скорее являлась искажением репродукции, нежели еë полноценной альтернативой). Тень недоумения скользнула по чертам Линдквист от слов своей подопечной.       — Отцам? — она повторила, будто незнакомая с этим словом; через мгновение, однако, к еë лицу вернулась ясность. — Ах да, отцы. Пальцы Линдквист забарабанили по столу: обычно это значило, что докторка весьма расположена на разговор.       — А что думаешь сама, Стерлинг? — в этот раз в её голосе было больше тёплой насмешки. — Раз уж вас, элдиек, в тумане держат, то отцов — и подавно. Сомневаюсь, что они догадываются, зачем они вообще сюда в институт приходят. С этими словами Линдквист красноречиво взглянула на Мэй: уголки её рта опустились, растягивая губы. Под этим взором девушка потупилась: уж слишком тяжёл и требователен он был для неё, и она не знала, как на него ответить — докторка будто требовала от своей подопечной глубинного понимания, которого элдийка не могла вернуть. Наивно было полагать, что Марлия обеспечит элдийцам “Пашни” такую же (если не бóльшую) осведомлённость, что и элдийкам. Учитывая их участие в проекте — одноразовое и кратковременное — эта степень вовлечённости была вполне оправдана. Особенно если позиция самих мужчин к отцовству не очень лестная. Мэй за свои юные годы в зоне интернирования уже пресытилась сплетнями об элдийцах, омрачённых “радостями” родительства, поэтому решение государство по поводу детей “Пашни” казалось ей всё более здравым. Может, и будут такие отцы (как её, например), которых будет беспокоить судьба их чад, но количество таких весьма скудно. Ничуть не смущённая отступлением Мэй, Линдквист вернулась к бумагам, что она отбросила ради девушки.       — Твоя череда вопросов закончилась? — тон докторки, вопреки значению еë фразы, прозвучал вовсе не злобно. Получив кивок от своей подопечной в качестве ответа, Линдквист удовлетворëнно кивнула и притянула к себе многочисленные папки, лежащие на краю стола.       — Тогда займëмся по-настоящему важными делами как, к примеру, твоя беременность, — Мэй ободрëнно кивнула при этих словах. — Мне ещë уйму протоколов нужно заполнить и прочитать тебе.

***

Мэй, конечно, ожидала, что к еë беременности Марлия будет относиться со всей скурпулëзностью, которой требовало новое положение девушки — однако от элдийки ускользнул истинный масштаб этой тщательности. В многочисленных протоколах, что Линдквист показала Мэй, жизнь элдийки была прописана на следующие сорок недель; сейчас уже меньше, учитывая, что беременность обнаружили лишь через некоторое время. График посещений, презентованный ей и испещрённый сплошь пометками о грядущих обследованиях и анализах, уже предвещал лишение любой свободной воли, что Мэй могла иметь над своей жизнью. Внушительная груда информации, предостережений и инструкций по поводу нынешнего положения Мэй вселяло в неë неуверенность и страх огорчить Линдквист, если элдийка по незнанию и ненароком нарушит одно из многочисленных правил. Но вместе с этим сладкий мандраж наполнял девушку: словно она покорила неприступную вершину, угождая тем самым еë государству. Теперь, когда в чреве элдийки уже развивается будущий воин, которого она преподнесëт Марлии, не оставалось сомнения, что и Родина отплатит ей той же монетой. Ведь после исполнения своего долга перед государством на Мэй наконец посмотрят как на хорошую элдийку — может, не с такой долей благосклонности как на почëтных марлийцев, но всë же. Жизнь девушки больше не принадлежала ей: с того самого момента, когда Мэй вступила в “Пашню” — однако она была отдана во имя гораздо более ценной задачи, чем благосостояние одного индивидуума. Отняв от себя единственную представляющую хоть какую-нибудь значимость часть, Мэй наоборот лишь прибавила в своей ценности — такое преимущество давало ей участие в "Пашне". Разумеется, она не преминëт дальнейшей возможностью повысить превосходство Марлии над другими странами, и отдаст всю себя ради этой цели. Особенно если задача еë настолько проста; даже если еë участие лишь побочный продукт на тропе к величию государства. Линдквист отпустила свою подопечную лишь через пару часов — к тому времени в голову Мэй втолковали все новые правила, связанные с еë новым положением. Однако груда информации, что элдийке пришлось запомнить в кратчайшие сроки (ибо докторка не станет объяснять дважды), ничуть не отягощала еë. Наоборот — каждое слово, произнесëнное Линдквист, Мэй с жадностью поглощала в желании узнать как можно больше и не оплошать перед кураторкой в случае чего. Ведь теперь на элдийке лежала ответственность не только за свою жизнь, но и за другую: ту, о чьём существовании ей стало известно совсем недавно, и пока что настолько хрупкую, что любая неосторожность или неразумное решение со стороны Мэй могут погубить её. Восторг пьянил Мэй, когда она покидала территорию института: никогда ещё она не уходила оттуда настолько счастливой. Конечно, она оправдала надежды Марлии, а вместе с этим — и свои собственные. Она всё-таки сумеет принести пользу своему государству, как и подобает хорошей элдийке. У ворот ОБИТа Мэй пересеклась с капитаном Йегером — впервые за этот месяц. Учитывая, с какой частотой девушка посещает институт, ей показалось странным, что все эти дни она не могла видеть его фигуру в коридорах ОБИТа. Привычная к их случайным, безмолвным и кратковременным встречам, Мэй даже заскучала без его присутствия во время своих визитов — в какой-то момент ей показалось, что эта пропажа обусловлена началом очередной военной операции, хоть газеты и говорили об обратном. В своей обыденной манере Йегер не обратил на девушку и крупицы своего внимания: быстрым шагом он прошёл сквозь ворота и направился к дальнему крылу института. Обычно Мэй не решилась бы поднять на него глаза, вместо этого лишь довольствуясь близостью почётного марлийца — однако сегодня она не преминула взглянуть на него. Взор её не был краток и кроток. Напротив, в порыве самоуверенности Мэй обратила на него свой цепкий взор, дрожь прошлась по её телу, когда ей наконец удалось получше разглядеть черты Йегера. Может, раньше девушку и сдерживало ощущение собственной неполноценности, всегда ставящей её на место, но сейчас всё по-другому. Совсем скоро Мэй подарит государству будущего война, что будет приносить своей стране победу за победой — в каком-то смысле она тоже помогает Родине, совсем как капитан Йегер и другие элдийцы из воинского отряда. Так чем же она хуже почётных марлийцев? Благодаря “Пашне” девушка почти им ровня. Именно поэтому Мэй разрешила себе послать лаконичный кивок в сторону капитана в товарищеской манере — словно своему коллеге, которого знала многие годы. И неважно, увидел ли Йегер, уже разминувшийся с девушкой, это приветствие или нет.

***

      — Фу, хватит его так трогать, — услышала Мэй из дверного проёма. Не разворачиваясь к выходу из комнаты, девушка инстинктивно прижала колени к подбородку в попытке скрыть свой живот от человека, кто сейчас потревожил тишину. Однако краткого взгляда, брошенного через плечо, было достаточно для опровержения своих опасений — то был лишь Обри, её младший брат. Притворная издёвка исказила Мэй губы в улыбке. Девушка повернулась к своему брату, так чтобы ему была видна передняя часть её торса, особенно её живот, который она совсем недавно поглаживала и из-за которого Обри так взъелся. Тот лишь закатил глаза на выходку старшей сестры.       — Как так? — поинтересовалась Мэй, вновь опустив ладонь на свой живот. Обри понурился и начал топтаться на месте, будто неуверенный, стоит ли ему отвечать и отвечать честно. Через пару мгновений губы его раскрылись.       — Словно это, — он многозначительно вскинул подбородком в сторону её живота, — задержится у нас в семье надолго. Словно к этому следует привязываться. Брови Мэй сошлись к переносице; слова брата отяготили её разум. Радость перехода на следующий этап “Пашни” у Мэй была заметно омрачена осознанием, что ей придётся поделиться этой новостью с семьёй. Братья и сёстры — ещё куда ни шло, Мэй могла совладать с их апатией или же молчаливым осуждением, однако говорить о своей беременности перед родителями ей было как-то неловко. Даже с уважительной причиной для её положения девушка не могла не чувствовать укол стыда — её как образцовую элдийку учили не заводить детей вне брака. Поэтому родителям Мэй планировала рассказать в последнюю очередь; более того, реакция её братьев и сестёр лишь углубила её уверенность в этом решении. Обри принял новости болезненней всего. Казалось, участие старшей сестры в секретном проекте он всё это время воспринимал как какую-то шутку. Собираясь с мыслями, Мэй обратила своё лицо брату. На чертах её образовались тени сетования на поспешность Обри в своих выражениях.       — Это — будущий элдийский ребёнок, — произнесла девушка твёрдо, — его отец и мать были отобраны государством и сочтены хорошими кандидатами для этой задачи, — от этих откровенных формулировок её брат совсем смешался. — Всю следующую декаду он будет тренироваться и в конце унаследует силу одного из Девяти, чтобы служением государству обелить имя нашего народа. В наступившей грёзе Мэй возвратилась к любованию собственным животом. Слабая улыбка подёрнула уголки её губ от мыслей предвкушения. Её брат тем временем продолжал стоять как вкопанный перед сестрой, всё ещё озадаченный, если не отвращённый её приторными сантиментами.       — Эти ожидания немного ошеломляющи, не находишь? — её черты смягчились от таких слов, а её руки вернулись к поглаживанию живота. — Я подумала, что было бы неплохо показать так свою поддержку. В институте мне сказали, что он даже на таком раннем этапе всё чувствует. Они даже поощряли, чтобы я так делала, потому что это пойдёт ему на пользу. Представляешь? Именно поддержку — в своих касаниях, какими бы нежными они ни были, Мэй не стремилась заключать любовь. Хоть высказывания Обри и были полны пренебрежения, девушка не могла не отрицать правду, сокрытую в них: едва ли Мэй успеет в полную силу насладиться новым статусом матери в первую неделю послеродового периода — её ребенка всё равно отдадут навсегда проекту. В этом случае гораздо прагматичнее не привязываться к своим детям, нежели внушить самой себе родительские чувства, чтобы в дальнейшем сетовать на неминуемое расставание. В конце концов, они даже не будут считаться её детьми, а всего лишь плодами “Пашни”, очередной ступенью к величию Марлии. Так зачем же терзать себя понапрасну? Ответом для Мэй послужило лишь короткое хмыканье Обри, которого такое откровение не растрогало. Девушка подняла на него свои глаза с по-детски восторженной манерой.       — С другими людьми это тоже работает. Хочешь потрогать? Это предложение мгновенно скислило выражение лица у Обри. Для большей явственности её младший брат даже попятился назад, отворачивая лицо от сестры.       — Фу, ни за что, — несмотря на колкость эти слова разлились теплом в груди Мэй. — После твоего ответа мне ещё сильнее расхотелось.

***

Как и полагалось по протоколу, доппровизия, выделяемая Мэй, увеличилась: казалось, щедрость государства не знала границ, ибо уведомления о прибывшем провианте девушка получала чуть ли не каждый день. Благо, количество его значительно снизилось; теперь вместо сухих припасов элдийке выдавали по большей части пузырьки и коробочки с пилюлями. В своём бесконечном критицизме госпожа Линдквист объясняла своей подопечной, что здоровье элдийки её пока не устраивает до такой степени, чтобы пустить всю беременность на самотёк — оттого множество медикаментов, которые Мэй придётся принимать чуть ли не ежечасно. В этот день девушка добиралась до института одна — обоих её братьев забрали на учения, а своего отца она по прежнему предпочитала не впутывать в дела, связанные с “Пашней”. Обделённой помощниками Мэй оставалось надеяться, что сегодня ей передадут не слишком большую ношу. Получив свою долю доппровизии, привезённой в дальнее крыло ОБИТа, Мэй окинула взглядом наполнение ящика и с лёгким сетованием отметила, что содержимое сегодняшней посылки по большей части состоит из медикаментов. Не то чтобы девушка не ценила холодную расчётливую заботу своей кураторки, что тратила своё время на заботу о здоровье какой-то элдийки — ей скорее было жаль свою семью, которую не накормишь пилюлями. В конечном-то счёте, постоянное отсутствие Мэй на работе весьма плохо отражается на финансовом положении Стерлингов, отчего девушка лишь сильнее вгоняла себя в беспокойство о роли “Пашни” в её семейной жизни. В страхе ещё сильнее докучить раздающим доппровизию марлийцам своими помрачневшими чертами, Мэй отдалилась от грузового автомобиля, чтобы заняться сортировкой полученного. Голова её отяжелела на мгновение, словно гадкое предчувствие наполнило её. Списав такое недомогание на последствия беременности, ибо госпожа Линдквист предупреждала о деструктивном влиянии взращивания нового организма на теле элдийки, Мэй стряхнула с себя негативные мысли. Вдруг незнакомый ей голос окликнул её. Хоть и звучал он дружелюбно, Мэй всё равно застала врасплох его внезапность. Кому же на территории института она могла понадобиться? Вряд ли это госпожа Линдквист: вне их регламентированных встреч марлийка никогда не интересовалась своей подопечной — да и голос этот был явно мужской.       — Капитан Йегер, — пролепетала от неожиданности Мэй, когда увидела перед собой почётного марлийца. Взгляд мужчины, направленный на девушку, не оставлял в ней никакого сомнения, что заговорил он именно с ней. Каким бы лестным этот жест ни казался Мэй, причина этому поступку ей была неизвестна. Едва ли какой-то элдийке удастся привлечь внимание одного из воинов (а лидера их отряда — тем паче).       — Я давно не видел тебя в этом крыле института, — произнёс Йегер вместо приветствия, совершенно не обращая внимания на тот факт, что застал девушку посреди занятия. Неглубокая складка залегла между бровями Мэй, пока она слушала капитана, словно смысл сказанных им слов давался ей с трудом.       — Стерлинг, если я не ошибаюсь? — продолжал тем временем он, тон его голоса стал слегка заискивающим. — Мы с твоим братом, Анатолем, знакомы, служили вместе когда-то. Обычно он тебя сюда сопровождает, а сегодня его что-то нет… Из груди Мэй вырвался едва слышный вздох облегчения: так вот зачем почётный марлиец подошёл к ней — совсем не она подтолкнула Йегера на разговор своим присутствием, а её брат. Мэй не могла не улыбнуться украдкой от такой новости. А ведь зря её брат открещивался от знакомства с капитаном — вопреки заверениям Анатоля, Йегер запомнил его. С крупицей самодовольства Мэй отметила про себя, что надо бы рассказать брату об этом, как только она вернётся домой. Черты на лице девушки заметно смягчились, ибо их разговор зашёл в приятное ей русло.       — Так он в ближайшее время будет на учениях, — подхватила Мэй, которой беседа с почётным марлийцем невероятно льстила. Взгляд девушки сместился и упал на красную повязку на левой руке Йегера. Дрожь прошлась по телу Мэй от осознания её ситуации; сам почётный марлиец, что до этого едва (и вполне оправданно) обращал на неё своё внимание вопреки их частым встречам, сам завязал с ней разговор. Какое это было бы зрелище со стороны: капитан воинского подразделения ведёт беседу с какой-то элдийкой, будто они давние товарищи и коллеги — настолько Йегер казался ей дружелюбным и расслабленным. Непосредственная близость к почётному марлийцу пьянила Мэй. Порой восторг накрывал её с такой силой, что девушка едва сдерживалась от робкой улыбки в его сторону. При этих словах Йегер едва заметно кивнул. За линзами его очков Мэй едва заметила, как разрез его голубых глаз сузился в расслабленном прищуре.       — Вот как, — только и произнёс он, внезапно скупой на слова; проведя пару мгновений в молчании, он продолжил с тенью ехидства, — никогда не думал, что ОБИТ станет платить своим работникам собственной продукцией. Сбитая с толку таким замечанием, Мэй в недоумении подняла глаза на Йегера. Тот, встретившись с ней взглядом, сдержанно указал на ящик в руках девушки, наполненный аптекарскими пузырьками. Однако эта подсказка ничуть не помогла Стерлинг понять, что всё-таки имел в виду капитан.       — Простите, я не.., — едва слышно сорвалось с губ девушка, однако она быстро замолкла. Неужели Йегер подумал, что она работает при институте? Хотя с учётом всех часов, что Мэй проводит в этом здании и чьё суммарное количество значительно превышает время на её фактической позиции, догадка капитана прозвучала вовсе не голословно. В порыве заполнить неудобную тишину девушка хотела уже объясниться, однако здравый смысл заставил её отбросить эту попытку: Йегеру как постороннему лицу ведь не расскажешь, что ноша в её руках — на самом деле поощрение государства за участие в секретном проекте. Черты Мэй невольно скривились ото лжи, что ей предстоит рассказать почётному марлийцу, пусть эта ложь и была лишь на первый взгляд поддержкой предположения, высказанного самим капитаном.       — Да, вы правы, — поспешила произнести Мэй, как можно скорее выдавив из себя враньё. — Но я не смею жаловаться. После таких слов девушка ожидала от Йегера какой угодно реакции, но только не улыбки, растянувшей ему губы в машинальной манере. Что-то в этой улыбке насторожило Мэй — она не была проникнута доброжелательностью или являлась прямым ответом на последнюю фразу девушки. В то мгновение Йегер словно улыбнулся своим же предположениям, озвученным лишь мысленно. Восторг от этой встречи постепенно начал угасать в Мэй с каждой несостыковкой, что её проницательность отмечала в капитане. Его дружелюбие — первоначально располагающее и бесконечно приятное — вдруг стало видеться ей искусственным. Мэй, ранее списывающая подобную неестественность на издержки его военной позиции, где такое красноречие высоко ценится вышестоящими чинами, перестала считать это объяснение правдоподобным. Внезапно девушке показалось, будто она совершила ошибку, вступив в разговор с почётным марлийцем. В разуме появилось запоздалое сожаление: лучше бы она вовсе не оборачивалась на его голос. Йегер, очевидно, заметил беспокойство Мэй, так явно изображённое на её чертах, ибо лицо его приняло нейтральное выражение. Только такая перемена избавила девушку от гнетущего чувства — на место ему вернулось прежнее удовольствие, что она обратила в смущённую полу-улыбку. Ящик тем временем начал постепенно тяжелеть в её устающих руках.       — Что же, Стерлинг, вижу, ты торопишься, — произнёс Йегер, делая шаг назад, — не буду тебе мешать. Задержав напоследок внимательный взгляд на содержимом ящика, капитан покинул территорию института. Едва ли Мэй торопилась домой. Наоборот, ей хотелось бы остаться в ОБИТе подольше, если бы такая задержка обеспечила дальнейший разговор с Йегером. А ведь это был первый — и, вероятно, последний — раз, когда ей удалось переброситься парой слов с почётным марлийцем. Эйфория всё ещё била её тело: наконец Мэй могла не сдерживать свою искреннюю и широкую улыбку — она обязательно расскажет об этой встрече Анатолю. И не важно, оценит ли он её историю или нет. После того, как Мэй опустила ящик для короткой передышки перед отправлением домой, рука девушки невольно опустилась на щёку, что горела с самого начала её разговора с капитаном. Жизнь элдийки, стагнирующая все двадцать лет, наконец начала наполняться значением: не только участие в “Пашне” позволит ей состояться в гражданском смысле, но и подпустит её ближе к привилегированным воинам. Проходя через ворота института, Мэй не могла совладать со своим неровным дыханием — тропа, ведущая девушку к желанному статусу достойной элдийки, ещё никогда не казалась такой ясной и прямой. Наверняка то чувство, распирающее ей грудь, было искренним счастьем.