Проект "Пашня"

Дни, проведённые в институте, сливались в недели, а те — в месяцы. Три месяца как Мэй сочли подходящей для роли, что ей в отвели в “Пашне”. Однако один взгляд на записи, которые госпожа Линдквист дополняла с кропотливостью при каждой их встрече и на которые терзаемая любопытством элдийка украдкой смотрела, указывал на безрезультатность процедуры. Неудачи в проведении ВМИ ввергали Мэй в раздражение: каждый провал лишь подвергает её очередному визиту в тот злосчастный кабинет, где ей как всегда становится дурно. Очередным гвоздём в крышку гроба её внешнего самообладания стало молчание марлийских учёных. С одной стороны, их пренебрежение сообщать Мэй об исходе прошлой процедуры, да и в целом посвящать её в подробности “Пашни” имело свои причины — дополнительные знания никак не повлияют на способность Стерлинг зачать. Но с другой стороны, девушке трудно было совладать со своим любопытством, особенно если речь идёт о таком важном проекте, через который она в полной мере смогла бы осуществить свой элдийский долг перед государством. Догадки об успешности ВМИ Мэй строила благодаря своей проницательности, наблюдая за сменой в выражении лица у Линдквист, когда той протягивают результаты анализа крови. В такие моменты губы докторки слегка сжимаются, а до слуха Мэй доходит тихий вздох, после чего кураторка откладывает листок и вносит запись в свою книжку. Этот период мучительного ожидания сильно походил на третий этап отбора в “Пашню”. Единственным отличием было лёгший на плечи Мэй груз знаний — а с этим обязательства. Тогда девушке не была известна причина её визитов в ОБИТ, а теперь ясное представление о своей задаче в рамке проекта навевала ей тревожность. Тревожность о собственной неспособности исполнить свою роль и тем самым оправдать ожидания Марлии, заверив государство в правильности своего выбора. Какой сейчас вес имеет тот факт, что на ней впервые испытали технологию ВМИ, раз это не окупилось беременностью? Каждый отрицательный результат поднимал из памяти слова Линдквист о несовместимости показателей здоровья элдийки с ожиданиями “Пашни”. Та холодная расчётливость при их первой встрече сильно разнилась с тем, как беззаботно докторка держала себя в такой, казалось бы, ответственный этап проекта.       — А что мне-то волноваться, Стерлинг? — ответила докторка, когда Мэй однажды решилась поделиться с ней своими переживаниями. — Премию за каждого твоего ребëнка мне не будут давать, да и от меня не зависит, произойдëт ли оплодотворение или нет. Я всего лишь курирую. Если "Пашню" прикроют, то я даже буду рада, — Линдквист пожала плечами, придавая ещë бóльшей беспечности своим словам, — не придëтся тогда приезжать в ваше поганое гетто.       — Но что тогда будет со мной, мэм? — пальцы Мэй комкали подол еë юбки в попытке скрыть душевную склоку, вызванной очередным отсутствием успеха. В тон Линдквист вернулась глумливая издëвка:       — Ба, Стерлинг, впервые вижу, чтобы ты так о своей шкуре беспокоилась. Если бы о своëм благополучии — как раз забота о будущем государства толкнула Мэй на такое откровение со своей кураторкой.       — С тобой ничего не произойдëт, тебя лишь отстранят от "Пашни". Вернëшься к своей обычной элдийской жизни, словно ты и не участвовала в секретном проекте, — на мгновение в глазах Линдквист загорелась искра интереса. — А с чего в твою голову пришла мысль, будто ты не справляешься со своей задачей?       — Вы, мэм, сами сказали, что моя задача до глупости проста, — Мэй отвернулась от докторки, чтобы своей позой не выдавать собственного отчаяния. — А я с ней, как видите, не справляюсь. В следующее мгновение девушка ощутила тяжесть взгляда Линдквист на себе — не решаясь посмотреть на кураторку из опасения некстати содрогнуться от холодности её взора, она сохранила положение своего тела и лишь изредка впивалась ногтями в собственную ладонь, когда внезапно возникшая в кабинете тишина становилась слишком невыносимой.       — Мне казалось, у тебя не было проблем с внимательностью, — Линдквист вскинула бровь в нарочитом возмущении. — Да, я говорила, что твоя задача проста. Но я также говорила, что ты с ней в данный момент не сможешь справиться. Откуда тогда такое расстройство, если ты уже была предупреждена о своей несостоятельности? Смешок, сорвавшийся с искривлëнных губ Линдквист, помимо обычной глумливости таил в себе и некую теплоту — докторка словно потешалась над проделками озорной, но бестолковой зверушки.       — Очень глупо раз за разом проводить ВМИ при таких отвратных исходных данных, с которыми ты пришла ко мне, — неоспоримость еë слов заставила Мэй повернутся к Линдквист. — Любому врачу это известно. Как думаешь, кто настаивает на пока что бессмысленном осеменении элдиек? Мэй раскрыла рот, готовая высказать своë неосторожное предположение в слепом желании поддержать беседу, однако вспомнила, насколько сильно еë кураторка не любит терять ведущую роль в разговоре, особенно какой-то элдийке. К тому же одной только догадкой Стерлинг боялась оскорбить высокопоставленных марлийцев, что, вероятно, и вынесли это решение. Через мгновение губы девушки вновь оказались плотно сомкнуты, и в молчании она взглянула на докторку, ожидая еë ответа.       — Военные. А как же, — Линдквист всплеснула руками в видимом раздражении. — Каждый раз, когда отчитываюсь перед ними, интересуются прогрессом в проекте. В их представлении элдийки в “Пашне” уже должны своего четвёртого ребёнка рожать. Внезапная словоохотливость кураторки не удивила Мэй — во время их встреч Линдквист часто скатывалась в неуместные для их ситуации разговоры, которые больше напоминали монологи, учитывая, что докторка никогда не позволяла своей подопечной и слова вставить. Обычно полные пренебрежением к элдийцам, теперь её колкие слова были впервые на памяти Стерлинг адресованы марлийцам. Едва заметная улыбка изогнула губы Стерлинг: забавно было видеть, что язвительность кураторки не ведает расовых границ, когда речь заходит о критике её исполнительности. Мэй непроизвольно подалась вперёд, желая услышать больше.       — И объяснения не помогают, — голос Линдквист приобретал всё больше жара, словно в одностороннем разговоре с элдийкой она наконец увидела шанс выплеснуть всё накопившееся раздражение. — Право, если в их головах и есть знания анатомии, то их они используют исключительно для того, чтобы придумывать более действенные способы убивать людей. Такие дремучие тугодумы, порой компания элдийцев кажется привлекательнее, чем они. Окончив порицание марлийских вышестоящих, Линдквист выпрямилась на своём стуле. Цвет её радужек словно сгустился под влиянием недавно произнесённых ею слов, когда её скользящий взгляд наткнулся на Стерлинг. В бесцеремонном жесте докторка выбросила кисть руки перед собой, указывая пальцем на свою подопечную.       — Так что не смей мне оскомину набивать своим нытьём, — тихим от недовольства голосом произнесла Линдквист, — как раз на тебе моё терпение может лопнуть. Злоба, что мелькнула во взгляде докторки, осадила располагающий настрой Мэй, и та привычным движением уселась глубже на кушетку, подальше от всплеска недружелюбности её кураторки. Не имея ни малейшего представления о последствиях, которые может навлечь на Стерлинг вконец испытанная выдержка марлийки — и не желая выяснять это — Мэй опустила глаза, чтобы Линдквист ненароком не прочитала и неверно истолковала в её взгляде эмоцию, что привело бы кураторку в ещё бóлшее негодование. Несмотря на недавний приступ недовольства и язвительности, черты лица марлийки вдруг разгладились, а в её позе начала проглядывать присущая ей при общении с подопечной непринуждённость. Пальцы потянулись к записной книжке, чтобы пролистать до нужной страницы — взгляд Мэй скользнул по развороту, но не выцепил ничего стоящего внимания докторки или имеющего хоть какое-то отношение к их разговору. Бормоча себе под нос, Линдквист продолжала просматривать свои записи, пока не нашла интересующую её строку. Немигающий взор, которым Стерлинг была награждена, наверняка заключал в себе более ободряющее послание, учитывая ещё и на редкость не глумливую усмешку на губах Линдквист вкупе с этим, однако у Мэй от этого взора спёрло дыхание.       — Только ради того, чтобы ты мне больше не докучала, так и быть, открою некоторые данные “Пашни”, — произнесла докторка почти с гордостью, словно разглашение секретной информации какой-то элдийке было отличным поводом для кичения. — Никто из кураторов пока что не сообщил о выходе на следующий этап проекта. Мэй прищурила глаза и склонила голову, усваивая услышанное. Раз следующей ступенью в “Пашне” считалась беременность и из двенадцати участниц никто пока что не достиг этого, значит, Мэй не одинока в своей трудности. Холодная тревога утонула в волне облегчения — маловероятно, что государство решит заменить сразу всех элдиек в проекте и начать “Пашню” с чистого листа, вновь объявив отборы. На какое-то время Мэй будет свободна от негодования Марлии, но сколько продлится этот послабление, прежде чем справедливое недовольство государства всё-таки заклеймит её как непригодную участницу, Стерлинг не осмеливалась думать об этом.       — Всё? Успокоилась? — избыточный блеск в глазах Мэй заставил Линдквист мягко усмехнуться. — В моих планах нет ещё твоего отстранения. А ты бестолковей, чем я полагала. Знаешь же, что волнение осложняющий фактор, но всё равно не можешь не беспокоиться и роешь себе этим яму. Всё твои думы об элдийском долге. Слова докторки заключали в себе неоспоримую правду: чрезмерное волнение, преследующее Мэй и одновременно нежелательное при деликатности еë задачи, порой вводило еë в замкнутый круг.       — Прошу прощения, мэм, — ответила девушка с долей наивности в голосе, надеясь на снисходительность кураторки, — я ведь всегда думаю о…       — Ты чересчур много думаешь, Стерлинг, — строго прервала еë Линдквист. — Для твоего положения это не только бессмысленно, но и не предпочтительно. Не забивай свою элдийскую голову. Линдквист вернулась к своим записям, за просмотром которых еë черты вновь приняли умиротворëнное выражение.       — А твои показатели повысились, — словно предугадывая недоумение своей подопечной, докторка взглянула на неё и добавила, — что хорошо. “Пашне” ты как раз нужна здоровой, способной выносить как можно больше детей и не умереть при этом от плохого здоровья. Военные слишком узколобы и недальновидны, чтобы понимать это. Мэй потупилась: приятно осознавать заботу государства о ней, какой-то элдийке, пусть эта грубая забота и исходила от одного лишь члена проекта. Однако признательность за благосклонность “Пашни” рождало чувство долга в Стерлинг, принимая форму желания — исполнить свою задачу в проекте. Может слова Линдквист приглушили тревогу Мэй, но не избавили от навязчивой мысли, согласно которой девушка должна оправдать ожидания Марлии, показывая тем самым свою благодарность за их доверие. Даже дополнительное время, которым её докторка так снисходительно (и скорее всего назло вышестоящим в “Пашне”) наградила, лишь обострило стремление исполнить свой элдийский долг — потому что постоянный поток послаблений со стороны государства подтачивает веру Стерлинг в собственный успех. Словно она до сих пор неспособна для службы Марлии. Одна мысль о дне, когда анализ наконец покажет положительный результат, растянула губы девушки в робкой улыбке, что она спрятала за своей ладонью от взглядов марлийцев в кабинете. Особенно Мэй предвкушала реакцию кураторки на такую новость: справедливо неудовлетворённая физическими данными своей подопечной, неминуемый успех ВМИ наверняка послужит для Линдквист приятным сюрпризом. О похвале, пусть и скупой, Стерлинг разрешала себе мечтать и думать — большее от холодной докторки она вряд ли получит.

***

В один из нечасто в последнее время выпадающих дней Мэй покидала здание школы к концу смены — а не как обычно, посреди рабочих часов, чтобы по приказу марлийцев пойти в ОБИТ. Спускаясь с порога, девушка почувствовала прикосновение к своей ладони и опустила взгляд.       — Нелли, — произнесла Мэй при виде сестры, обнимающей её за руку, — что ты так поздно? Тебя после уроков задержали? Девочка решительно помотала головой в отрицании:       — Я сама осталась подольше, когда увидела, что ты сама остаёшься до конца смены, — тон Нелли, хоть и по-детски очаровательный, выдавал лёгкий упрёк. — Мы ведь редко с тобой в последние месяцы видимся. Нелли подняла голову, и её журящий взгляд заставил Мэй прикусить губу от укола вины. Её визиты в институт занимают большую часть её свободного времени, и к концу посещения совместные усилия процедуры и отношения марлийских учёных выматывают Стерлинг настолько, что она не находит в себе сил посвятить остаток вечера в кругу семьи, эгоистично проводя его в одиночестве. Преследуемая взглядами учёных в ОБИТе, Мэй при возвращении домой уже пресыщена вниманием к себе и избегает этого внимания от семьи — пусть оно, в отличие от марлийского, и преисполнено нежностью и заботой. Как участница "Пашни" Мэй, может, и исполняет свою задачу добросовестно, а как дочь и сестра — из рук вон плохо. Перехватив ладонь Нелли, Мэй притянула сестру поближе к себе так, чтобы они шли вплотную друг другу и заодно девочка больше не могла из такого положения смотреть на неё.       — Признаю, — произнесла девушка на выдохе, — но ведь моё отсутствие неспроста. У этого есть причина, звëздочка. Вы ведь уже проходили на уроках причины для недавней миссии? С этими словами Мэй слегка сжала пальцы сестры в безмолвном побуждении на ответ.       — Ты про миссию на дьявольский остров? — нахмурилась Нелли, с явным трудом припоминая учебный материал. — Да, нам уже рассказывали. Они это делают, чтобы уничтожить предателей, которые бросили нас, честных элдийцев, так? Слова Нелли, хоть лишённые воодушевления, но всё же верные и тем самым приятные слуху, оставили тень улыбки на губах Мэй. Воздержавшись от открытой похвалы, девушка всё же потрепала сестру по голове.       — Всё так, — она кивнула с одобрением, — наши храбрые воины от лица всех честных элдийцев стирают позорные страницы из истории нашего народа. Уничтожив дьяволов на острове и потомка того короля-предателя, они докажут, что элдийцы на самом деле достойные люди, — голос Мэй задрожал, но она продолжила поучающим тоном, вскинув указательный палец вверх. — Однако не стоит поручать такую ответственную задачу исключительно почётным марлийцам. Черты лица Нелли сморщились в недоумении, и Мэй поспешила с объяснением.       — Шесть Титанов даже с их силами не смогут доказать миру нынешнее благонравие элдийцев. Для всеобщего признания всех наций все мы должны работать вместе, — продолжала она с нарастающей уверенностью, — вместе доказать, что элдийцы не чудовища. Как звенья цепи, — удачно подобранное сравнение подогрело интерес Нелли к нравоучениям сестры, — каждое звено должно быть прочным, иначе цепь порвётся. Каждый из нас должен стараться, по своим способностям показывать свою верность Марлии. Почётные марлийцы используют мощь Титанов на благо государства, наши родители усердно работают на заводе, наши братья проливают кровь в войнах, ты, я надеюсь, хорошо учишься, — с этими словами Мэй привлекла сестру ещё ближе к себе, щекоча её бока, — а я, так получается, участвую в “Пашне”. Нелли начала извиваться в объятии Мэй в попытке улизнуть от её дразнений — вскоре ей это удалось, и девочка с заливистым смехом, вырывающимся из её груди, отпрыгнула от сестры. Такую улыбку, по-детски обворожительную, девушка наблюдала всё реже и реже, ибо Нелли с возрастом теряла ту очаровательность. Тепло разлилось в животе Мэй: её дети, которых она выносит и родит в рамках “Пашни”, тоже станут воинами и таким образом послужат своему государству. Пришедшие в этот мир с предназначением, что на них возложила Марлия, они обязательно его исполнят — на то они еë дети. Участие в этом проекте — пик вклада, который девушка внесёт для признания элдийского народа, и в ней теплится надежда на благоразумность своих будущих детей, сколько бы их ни было, при осуществлении их роли как воинов. Нет сомнения в том, что Марлия воспитает из них достойных и верных своему долгу элдийцев — в конце концов, в Мэй государство взрастило те же идеалы — главное, чтобы сама Стерлинг выполнила свою часть, отведённую ей в “Пашне”. Так великодушно избавленной от лишних забот девушке остаётся лишь не оплошать в такой мизерной по сравнению с остальными этапами проекта стадии. От раздумий Мэй отвлëк тяжкий вздох, упавший с губ еë сестры.       — Помнишь, когда воины отправлялись на остров? Мэй кивнула: тот день наверняка каждому жителю в зоне интернирования врезался в память, ибо он знаменовал начало важнейшей в истории элдийцев миссии. Стыдно было признавать тот восторг, охвативший девушку, когда она провожала четвëрку отважных воинов.       — Конечно, — на губы Мэй скользнула мечтательная улыбка, — в зоне интернирования это был настоящий праздник. В тот день нам даже разрешили выйти за стены.       — Я бы, — начала Нелли странно тихим голосом, будто сдерживая свои искренние эмоции, — я бы хотела быть с ними в том экипаже. Тронутая высказыванием сестры, Мэй потянулась к ней, и они пошли медленнее по мостовой.       — Нелли, — она посмотрела на девочку с долей гордости, — ты тоже хотела бы быть в воинском отряде? Хоть еë сестра и была младше воинов, отправленных на остров, всего на пару лет, однако такая разница в возрасте всë равно не позволила Нелли вступить в отборы кандидатов. Не то чтобы девочка была задета таким обстоятельством — скорее Мэй была расстроена из-за упущенной возможности удостоиться чести стать почётной марлийкой. Девушка почувствовала знакомое покалывание в груди: когда начнётся следующий отбор, Нелли снова пролетит по возрастной категории — совсем как Мэй когда-то. Тайком брошенный в сторону Нелли взгляд был преисполнен сочувствием:       — Мне бы тоже хотелось выполнить задание, чья успешность определит судьбу нашего народа, — слишком поздно осознав лицемерность своих слов, Мэй продолжила, — но, боюсь, Марлия выбрала более подходящих на эту роль элдийцев. Нелли вдруг спрятала голову в плечи, словно набираясь смелости ответить сестре.       — Нет, всë не так, — тон еë голоса выдавал неохоту, с которой ей давалось это признание, — я хочу иметь возможность уехать отсюда, побывать в других странах, — Нелли доверчиво посмотрела на сестру, — совсем как они. Мэй не заметила, с какой избыточной силой сжала пальцы вокруг ладони Нелли — девочка дёрнула плечом в немом протесте, однако это не отвело внимания сестры. Взгляд Мэй скользнул по улице в надежде не найти вокруг себя других людей, что могли бы услышать их слова.       — То, что делают воины для нашего государства — вовсе не досуг, — манеры Мэй приобрели скованность, с помощью которой девушка пыталась скрыть своё беспокойство. — Или ты думаешь, что они в чужих странах видами любуются, а не кровь проливают? Не отдалившись от сестры, Нелли всё же бросила на неё хмурый взор.       — Необязательно мне быть воином, — добавила Нелли, брови её сместились к переносице, — я просто хочу за стены.       — За стенами опасно, — произнесла Мэй необычно спокойным голосом, однако её вздрагивающие ноздри выдавали её гнев, вызванный такой небрежностью со стороны сестры. — Только в зоне интернирования элдийцы находятся в безопасности, тем более такие маленькие девочки как ты, — Нелли понуро опустила голову от такой ремарки. — Вспомни, что тебе рассказывали про тот случай тридцатилетней давности, — после паузы Мэй дополнила, не удовлетворённая молчанием сестры. — Девочка была растерзана собаками. И всё потому, что она вышла из зоны интернирования. Робкой улыбкой смягчая свои грубые слова, Мэй вернулась к своему поучительному тону в попытке вытянуть из гневного припадка пользу:       — Я не хочу, чтобы такое же произошло с тобой, звëздочка, — призналась она, — понимаешь? Нелли ответила коротким кивком, заглядывая сестре в глаза.

***

Неприглядная мысль всë чаще посещала разум Мэй: может, марлийские учёные возлагают слишком много доверия на анализ крови при определении беременности? Незнакомая с таким методом, она невольно сомневалась в его действенности. Поэтому каждый раз после процедуры Мэй коротала свои вечера, неподвижно сидя на постели. Ладони в невесомых касаниях блуждали по её животу, опускаясь на плоть и застывая лишь в те моменты, когда её пальцы приближались к паху — где под слоем мышц и жира, возможно, без еë ведома уже развивался плод. Хоть Мэй и понимала глупость своей надежды, прекрасно зная, что беременность через пару часов после ВМИ невозможна, но всë же занимала себя таким ритуалом. Быть может, рудимент животного чутья, оставшегося в еë виде с древних лет, наконец проявит себя и подскажет ей? Почувствовать пульсацию ещë несуществующего сердца или ощутить толчок, невозможный для столь крохотного и недоразвитого зародыша — любой знак, правдоподобный или нет, что мог бы облегчить ожидание девушки. Идею искать совета у матери, которая уже пять раз встречалась с этим бременем, Мэй решительно отбрасывала: из всех членов семьи именно Клементину влияние "Пашни" на жизнь еë дочери устраивало меньше всего, а дальнейшие расспросы Мэй могли бы ввести еë в ещë бóльшее волнение — в этом случае девушка предпочитала умиротворение матери своему. Скрип открывающейся двери отвлëк Мэй от еë привычного занятия. Оторвав взгляд от пальцев, что выводили невидимые узоры на коже еë живота, девушка подняла голову, чтобы рассмотреть человека, стоящего в проëме.       — Ты пропустила ужин, — узнала она голос Анатоля. Фигура брата, утопающая в жëлтом свете, отбрасывала длинную тень на Мэй, и еë глаза, приспособленные к полутьме комнаты, не могли вычленить ни единой черты на его лице. В тоне Анатоля не было упрëка, и это наблюдение расслабило Мэй, ибо ей не угрожал поучающий разговор.       — Мои кураторы запрещают мне есть ту еду, которая сегодня была на ужин, — ответила она моментально. Анатоль глубоко выдохнул и мелкими шагами приблизился к кровати Мэй.       — А чего ты раньше не сказала? Мама тогда бы что-нибудь другое приготовила,— произнëс он, перед тем как опуститься на постель рядом с ней. Мэй не обернулась на брата, и еë ладони в неаккуратном движении сжали покрывало, оставляя морщины на тканом материале. Краем глаза она видела его лицо, повëрнутое к ней — едва заметная складка, что залегла между его бровей, подсказывала девушке, что дело вовсе не в пропущенном ужине. Губы Мэй поджались в бескровную линию, однако через мгновение снова раскрылись для ответа.       — Потому что я не хочу беспокоить вас всех, а маму особенно, и упоминать “Пашню”, — буркнула она себе под нос, — раз уж моё участие в этом проекте вас так беспокоит. Со стороны послышался нервный смешок. Анатоль, процедив воздух сквозь сомкнутые зубы, подобрался ближе к Мэй и поместил её руку в колыбель своих ладоней.       — Нет, нет, — зачастил он, — с чего ты взяла?       — А разве это не так? — Мэй вскинула бровь. Трудно было не заметить то количество усилий, что члены её семьи прилагали на игнорирование тех случаев, когда Мэй возвращалась домой слишком поздно, пропускала вечерние посиделки или пренебрегала общением с домочадцами и проводила остаток дня в тёмной комнате, ссылаясь на усталость — ибо “Пашня” имела в этом подоплёку. Молчание, преследующее Мэй на пути в её комнату, грузом висело на её плечах и злило. При таком раскладе девушка бы с удовольствием отдала предпочтение словесным конфронтациям, лишь бы не тяготеть от многозначительной тишины. Однако семья, в какой-то момент попробовавшая высказать своё сетование и тут же встреченная ответными словами Мэй об элдийском долге, оставила попытки решить разногласия диалогом — тем более идти на попятную и уходить из “Пашни” было уже поздно. Мэй повернула голову в сторону брата, прижав подбородок к ключице, и взглянула на него исподлобья.       — Просто это немного непривычно, — уголки его губ сдвинулись назад, образуя ямочки на щеках.       — Причудливо, странно, ненормально? — Мэй начала загибать пальцы, в её категоричный тон закралась притворная издёвка. С шумным выдохом Анатоль прибил руку, которую Мэй использовала для перечисления не совсем подходящих синонимов, к матрасу и пригрозил сестре пальцем, что выудило из неё невольную усмешку.       — Не перевирай мои слова, — произнёс он с тенью строгости. — Не каждый день твоя младшая сестра вступает в секретный государственный проект. В очень не общепринятый проект, между прочим, потому что требует от неё рождения детей. Пресыщенная аргументом про необычность её роли в “Пашне”, которым часто оперировали члены её семьи, Мэй часто заморгала в попытке умерить в себе порыв уйти из комнаты и тем самым закончить разговор с братом.       — Дети, которые есть и приходятся мне племянниками и племянницами, — продолжил пояснять Анатоль, время от времени поглядывая на сестру, — но которых одновременно нет, ведь этих детей будут разлучать с тобой и воспитывать без твоего и нашего участия, — в побеждённом жесте он развёл руками. — И я никогда не увижу твоих детей и не буду их знать. Вот что непривычно.       — Но ты увидишь их, — возразила Мэй. — Когда они унаследуют своих Титанов и станут почётными марлийцами. С этими словами, преисполненными надеждой, девушка взглянула брату в глаза: в груди разлилось знакомое тепло призрачной гордости, что она испытает, когда благая весть о её детях достигнет её — вместе с красной повязкой, разумеется, на которую она будет иметь право как мать почётных марлийцев. Но Анатоль быстро оборвал зрительный контакт, прислонившись к плечу сестры.       — Когда это будет? — его тон был полон холодного простодушия. — Через десять лет? Чуть больше? К тому времени я, вероятно, уже погибну во время боевых действий. Откровенность, что Анатоль вложил в свои слова, застила глаза Мэй водянистой дымкой. Рвано вздохнув, она дёрнула брата за руку с беззвучной просьбой на губах.       — Глупости, — сказала она скорее для себя. — Ты хороший солдат и проживёшь ещё много лет. А когда мои дети станут воинами, они будут защищать тебя и Обри на поле боя. Ободряющая улыбка, что растянула рот Мэй, придала её заверениям достаточно веса для того, чтобы Анатоль тоже улыбнулся. Однако следы тревожности остались в нём после того признания, ибо его пальцы, которыми он скользнул по её раскрытой ладони, были холодны и мелко дрожали.       — Главное, чтобы они в пылу битвы не наступили на нас, — приглушённый смешок вырвался из его груди, — не то дерьмовые будут из них защитники. Раздавшийся из общей комнаты гомон домочадцев заставил Анатоля встрепенуться.       — Я папе сегодня вечером обещал помочь, — поднимаясь с кровати, бросил он и посмотрел на Мэй на прощание. — Не увядай тут в темноте, цветочек. Взглядом провожая брата из комнаты, Мэй не могла не скривить черты лица, как только жёлтая полоса света облекла Анатоля. Может, при взгляде на него невозможно было этого выцепить, однако его тень выдавала изъян в его походке. На людях пытающийся смягчить проявления своей хромоты, дома Анатоль не перенапрягал изувеченную ногу — ту самую, которую он едва не потерял пару лет назад. Мэй не знала, единственная ли она в семье, кто замечает этот дефект и чьё сердце болит от жалостливости к брату, поэтому благоразумно молчала — он всё равно не примет сочувствие сестры. Свежее напоминание о том дне пустило дрожь по спине Мэй, и она, ведомая памятью тела, опустила ладонь на свой живот. Хоть тот период в её жизни и был запятнан несравнимым ужасом, однако из него девушке удалось выудить единственный полезное знание — она способна забеременеть. И если в то время условия для её положения были отнюдь не благоприятные, то теперь под крылом государства и под наблюдением марлийских учёных неизбежная успешность ВМИ лишь вопрос времени. Мэй с натугой выпрямилась в постели: главное, чтобы течение времени было благосклонно к ней.