Singles go in a boring stream

Клоуном. Каким же наивным, жалким клоуном я прожила всю свою жизнь. Моё существование было бесконечным цирковым представлением, где я, задыхаясь под слоем грима, лихорадочно жонглировала чужими ожиданиями. Я старательно балансировала на канате над пропастью, лишь бы сорвать аплодисменты. Загоняла в самый тёмный угол шатра свои собственные проблемы, непременно изображая весёлую улыбку и веру в лучшее. Я свято верила, что моя жизнь - не просто балаган, а грандиозная премьера, где мне уготована особая роль. Что вот-вот зажжётся луч прожектора, меня заметят, вознесут на пьедестал и забросают цветами восхищения. Как же слепа и смешна была я в этом своём пёстром, истончившемся до дыр наряде! Сколько бы сил я ни вкладывала в этот изнурительный номер, для мамы аплодисментов всегда было мало - со сцены её одобрения я вечно сходила просто плохой дочерью. Сколько бы ни дарила нежности своему брату, его детское сердце упорно твердило, что мой кувшин любви всегда полнее. Как бы крепко ни держала руки своих друзей, они всегда находили в моей хватке что-то фальшивое, подозревая лицемерие в каждом жесте. А я всё пыталась. Бесконечно, до хрипоты в душе, репетировала новый, совершенный номер: стать ещё лучше, добрее, участливее. Я вживалась в роли каждого обидчика, примеряла их маски, искала оправдания для боли, что они мне причиняли, словно калеча себя нарочно, в каком-то извращённом, ментальном мазохизме. Мне было девятнадцать, когда представление внезапно оборвалось. Я умерла. Кажется, мой висок нашел неумолимую точку опоры в углу кровати. Теперь я лежу в тишине за кулисами небытия. И сквозь эту тишину прорывается один-единственный вопрос, тонкий и острый, как лезвие: А Тоня? Моя хрупкая подруга, которую я в последний миг пыталась заслонить от пьяного чудовища-дяди... Успела ли она, перехватив эстафету моего порыва, вырваться в то самое окно, в надежду? Или тьма снова накрыла её, жестокая и знакомая? Или её ждёт такая же безмолвная гримёрка, как моя? Странно, но мне почему-то уже всё равно. Я столько раз шептала ей, умоляла, рисовала маршруты к спасению: в полицию, в органы опеки, к людям с реальной силой. А она лишь тушевалась, пряча глаза, и бормотала: «Он больше не сделает». И ад, будто по расписанию, разгорался снова. Я не буду её осуждать. Не стану терзать и себя за то, что мои силы оказались конечны, а крылья бумажными. Я сделала всё, что могла. Всё, на что хватило души клоуна, которая так и не научилась спасать ни себя, ни других, но до конца пыталась дарить хоть призрачную надежду. И что же в итоге? Я мертва. Ирония судьбы, горькая и липкая, как смола. Как раз тогда, когда жизнь, наконец, начала обретать очертания, а не просто смутные надежды. Институт, дававший не только знания, но и хрупкую оболочку самостоятельности. Побег из-под родительского крыла, оказавшегося решеткой. Серьезная работа, где ко мне впервые начинали прислушиваться, а не просто смотреть сквозь. Друзья, в чьих глазах я, казалось, могла быть просто собой. Но что проку? Теперь лишь пустота. Бездонная, идеально круглая, как чернильная капля в стакане воды. И я в свободном падении сквозь эту бесконечную высь небытия. Нет ни страха, ни ветра в ушах. Только тишина. И в ней призрачная надежда. Может быть, здесь, в этой безвесомой пустоте, от меня наконец-то перестанут чего-то ждать. Может, в этом небытии мне будет позволено просто перестать. Наконец-то отдохнуть. Я больше не ощущала себя целой. Плоть моя онемела, остыла, стала лишь памятником самой себе. А мысли, воспоминания, все те "я", что я носила в себе, треснули и рассыпались, как древняя фреска на потолке несуществующей часовни. Теперь они висели в пространстве надо мной: сверкающие, недосягаемые осколки былых улыбок, несбывшихся мечт, забытых обид. Кем я была? О чем тосковала? Лишь хрустальная пыль, парящая в луче забвения. "Ха!" Резкий, сухой звук вырвался из ничего. И пространство содрогнулось. Меня подбросило ввысь с бесчеловечной силой, а затем швырнуло вниз, в кромешную темноту. Я не упала. Я взвилась ввысь и обрушилась вниз, прямо в собственное тело, которое встретило меня судорогой. Я резко села, сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу сквозь хрупкие ребра. Давящая, знакомая паника. Точь-в-точь как в тех кошмарах, где ты проваливаешься в бездну, а потом вздрагиваешь на грани удара. Холодный пот ледяными ручьями стекал по позвоночнику. Воздух был густым, как сироп, и не хотел наполнять легкие. Потребовались целые вечности, чтобы мир перестал плясать маревом, а сердце глухо молотить набат в ушах. Я огляделась. Вокруг громоздились баррикады из тьмы и гнили. Фантасмагорические горы мусора: полиэтиленовые оболочки, осколки стекол, скелеты бытовой техники, прогорклый запах тления и безысходности. «Интересный, конечно, этот ваш загробный мир,» пронеслось в еще не проснувшемся до конца сознании, «И пахнет соответствующим образом». Я попыталась выползти. Тело было чужим, непослушным мешком с костями. Каждое движение вызывало приступ тошноты, а мир то и дело уплывал в серую, мутную пелену. Руки скользили по жирной поверхности черных пакетов, ноги проваливались в пустоты, но я упрямо ползла, цепляясь за отчаяние, как за якорь. Прочь. Хоть куда-нибудь. И, наконец, падение. Не в бездну, а на твердый, шершавый асфальт. Я шлепнулась в лужу, ледяная влага мгновенно промочила одежду. Отдышавшись, я оглянулась на монументальную свалку, из которой выбралась. «Не слишком ли она… огромная?» мелькнула нелепая мысль. А потом я взглянула в лужу. И все встало на свои места. Это не свалка была огромной. Это я была маленькой. Из мутной, отравленной воды на меня смотрело не я. На меня смотрел маленький мальчик, лет пяти. Его лицо было измазано грязью и запекшейся, черной в отражении кровью. В его широких глазах застыл немой, не детский ужас. Я отпрянула, зажмурилась, вжалась в холодный асфальт, желая раствориться в нем, исчезнуть. «Хватит!» хотелось закричать, но из горла вырвался лишь хрип, «Господи, да хватит уже надо мной издеваться!» Я только позволила себе подумать, что представление окончено. Только поверила, что занавес наконец рухнул, погребя под собой весь этот бесконечный цирк с его кричащим гримом и разбитыми надеждами. Только приняла тишину как дар. И вот ты, невидимый режиссёр, уже зашвыриваешь меня на следующий уровень этой абсурдной игры! На новый круг, в новый акт, где декорации еще убожее, а боль ощутимее. Разве я не доказала своим существованием, что совершенно бездарна в этой пьесе под названием «жизнь»? Разве мои провалы, мои падения, моё финальное спотыкание не стали достаточным свидетельством? Я не просила антракта! Я не молила о продолжении! Я мечтала лишь о финальных аплодисментах, пусть даже в тишине небытия. Истерика, горькая и солёная, подкатила к самому горлу, сдавив его спазмом. Мои кулачки, такие маленькие, такие беспомощные, с немой яростью забарабанили по мутной воде лужи, пытаясь разбить, распылить, уничтожить это жалкое отражение. Не ребёнка, а приговор. Каждый удар был криком: «Я не это! Я не хочу быть этим!» Не знаю, сколько длился этот немой бунт, может, мгновение, может, вечность. Но силы, как всегда, оказались конечны. Их сменила густая, как смола, апатия и всепоглощающая, тягучая усталость, свинцом наливаясь в кости. Мир сузился до одного-единственного, примитивного позыва: спать. Забыться. И я подчинилась, сдавшись без условий. Рухнула обратно на колючее лоно свалки, в объятия вонючих мешков, в глухую, грязную пасть подворотни, ставшую моей колыбелью. Проснулась не от света, а от внутреннего пожара. Живот сводила такая судорога голода, что казалось, он вот-вот пережует сам себя. Тело била мелкая дрожь, и каждое движение отдавалось во всем существе тупой, разлитой болью. Инстинкты кричали на двух простых, животных языках: или сожри что-нибудь прямо сейчас, или просто сдохни, чтобы это прекратилось. Собрав волю в ничтожный, тлеющий комок, я пальцами, слабыми и не слушающимися, вцепилась в ближайший полиэтиленовый пузырь. Разорвала его. И никогда ранее я не испытывала такого пронзительного, дикого восторга при виде обгрызенного, потемневшего яблока. Оно было не фруктом, оно было священным трофеем. Брезгливость, острая и щемящая, тут же вступила в чудовищный танец с низменным наслаждением. А на их стыке расцветала густая, сладковато-горькая жалость к себе. Я рыдала. Громко, бессвязно, давясь слезами и слюной. И при этом я не переставала жевать. Жевать этот проклятый огрызок. С косточками, с кусочками грязи, с, кажется, сухой веточкой. Мне было мерзко. Унизительно. Противно до спазм в горле. Но мои руки, будто отделённые от разума, уже рылись в пакете снова, выискивая новые крохи, новые объедки, новые доказательства того, что я всё ещё здесь. Думала ли я в тот момент, что отчаянно хочу жить? Возможно. Где-то на самом дне, под слоями грязи, отчаяния и яблочной мякоти, этот импульс ещё тлел. Но сильнее его, острее, невыносимее было другое. Всепоглощающее желание избавиться не от смерти, а от этого чувства. От чувства тотальной, съедающей беспомощности. От униженности, которая была липче грязи и горче голода. Я жевала не для жизни. Я жевала, пытаясь перемолоть это самое чувство. Когда голод отступил, превратившись из острой судороги в глухой, терпимый гул, я поднялась сначала на четвереньки, неуверенно, как зверёныш, впервые ощущающий твердь. Потом, качаясь на тонких, словно тростниковых, ногах, встала во весь свой малый рост. Выход из подворотни зиял единственным провалом света, узкой щелью между мирами. И я, с твёрдостью, на которую было способно это истощённое детское тело, направилась туда, шаг за шагом, преодолевая тяжесть чужой плоти. Разум мой, надо признать, вёл себя как искусный беглец. Он упрямо игнорировал факт моего заточения в теле мальчишки лет пяти от роду. Всё это казалось тягучим, абсурдным сном, где законы реальности растворились, оставив после себя лишь странный, липкий осадок нереальности. Но стоило мне выглянуть из каменных объятий подворотни, как сон этот был пронзён. Сначала светом. Острый, почти физический удар солнечного луча прямо в глаза, заставивший мгновенно зажмуриться. Звук настиг чуть позже. Приглушённый, редкий, словно город ещё не проснулся, а лишь переворачивался с боку на бок. Воздух был прозрачным и звонким. Судя по длинным, робким теням и прохладе, цепляющейся за кожу, на часах было не позже пяти утра - время, когда мир принадлежит голубям и одиночкам. И тогда я увидела улицу. Здания тянулись ввысь непривычными силуэтами, их фасады были одеты в алфавит, которого я не знала, а линии крыш рисовали на небе чужой горизонт. Я будто очнулась не просто в другом городе, а на странице причудливой, иллюстрированной книги. Это вызвало не удивление, а скорее глухое, отстранённое любопытство. Пока я не увидела его. Человек (а человек ли?) поправлял вывеску над лавкой. И его руки… они вытянулись. Буквально как резина, на два, а может и больше, метра вверх, позволяя пальцам с небрежной точностью пошевелить кривую букву. Движение было плавным, неестественно естественным, словно у жидкости есть кости и воля. Это было настолько чудовищно, настолько выламывалось из всех скреп моего мироздания, что даже когда существо, закончив свои дела, просто собрало конечности обратно, как телескопическую удочку, и скрылось в двери, я продолжала стоять. Вросшая в асфальт. Глаза, широко открытые, впивались в точку на пустом теперь месте, будто пытаясь выжечь на нём доказательство. Рот был приоткрыт, а внутри черепа мысленный вихрь затих, оставив после себя только белый, оглушающий шум. «Ладно...» попыталось прошептать сознание, цепляясь за привычное, спасительное избегание. Нет. Не ладно. Совсем, катастрофически не ладно. Что это было? Какая физика, какая биология могла допустить такое? Ледяная волна осознания накрыла с головой: я попала не просто в другую страну. Я провалилась в другую реальность. На другую планету, где правила писали безумцы. И внезапно моя вонючая, грязная подворотня, мой "облюбованный мусорный закуток", предстал не ловушкой, а единственным, жалким подобием крепости. И стало по-настоящему, до дрожи в коленках, до тошноты в горле, страшно сделать даже шаг за её невидимую черту. Сначала, единственной опорой в этом хаосе была зыбкая мысль: найти полицию. Они - воплощённый порядок, островок здравого смысла в море абсурда. Они точно знают, как помочь, куда направить, у них есть протоколы на каждый случай, даже на такой, как я. И накормят, наверное. Чашка горячего чая, чужой, но профессиональный взгляд - крошечные кирпичики, из которых можно было бы начать строить новую реальность. Но теперь эта опора дрогнула и поплыла у меня под ногами. А есть ли здесь вообще полиция в том смысле, который я знаю? Или здесь свои законы, написанные на языке сюрреализма? Мои сомнения были резко перерублены, как верёвка. Порыв ветра, внезапный и сильный, хлестнул по лицу, а за ним прогрохотал гул, напоминающий не столько самолёт, сколько рычание разгневанного титана где-то в стратосфере. Инстинктивно я запрокинула голову. На крышу невысокого, словно игрушечного, трёхэтажного домика неподалёку с грохотом, от которого задрожали стёкла, рухнула гора мускулов в цветастом трико. Облако пыли и осколков черепицы взметнулось ввысь, окутав фигуру, но гигант даже не пошатнулся. Он лишь слегка присел и взмыл обратно в небо, будто его отозвала сама гравитация, оставив за собой лишь разорванный воздух, тишину, в которой звенели уши, и медленно оседающие обломки. Малочисленные прохожие на улице не разбежались в ужасе. Нет. Они дружно, как на стадионе, взорвались аплодисментами и восторженными визгами. Звуки сливались в единый ликующий гул, в котором моё сознание отказывалось различать смысл. Я отпрянула, как ошпаренная, втянулась обратно в тёмный зев своего мусорного угла. Спиной чувствуя холодный камень, я пыталась собрать рассыпающиеся осколки реальности в хоть какую-то картину. Так. Архитектура, да, явно японская, узкие улочки, иероглифы на вывесках. Руки, вытягивающиеся, как жвачка. Цветастый бодибилдер, запросто прыгающий с крыши на крышу… Всемогущий. Стоп. Подождите секунду. Не может быть. Скажите, что это галлюцинация. Скажите, что это последний, особо изощрённый бред умирающего мозга. Такого не бывает. Такое существует только на экранах, в нарисованных кадрах и строчках фанатских фантазий. Но не здесь. Не со мной. Попасть в аниме. Я умерла не для того, чтобы отправиться в рай или ад. Я умерла, чтобы провалиться в аниме. Великолепно. Прямо мечта сбылась. Нет, неправда, это ложь, я этого никогда не хотела. Это аниме с его приторной, картонной эстетикой, с его кричащими эмоциями и предсказуемыми поворотами всегда казалось мне чужим, бутафорским. Я смотрела его украдкой, из вежливости, только чтобы понимать бубнёж Тони, только чтобы иметь с ней хоть одну общую, пусть и такую хлипкую, тему. Слишком уж там всё радужно, слащаво, неправдоподобно. Герои всегда побеждают, мечты всегда сбываются, а мир делится на чёткие квадратики добра и зла, без полутонов, без той липкой, серой грязи, в которой я барахталась. Чистейшее, отполированное до блеска лицемерие. Иронично, что именно здесь я и оказалась. Так. Спокойно. Дыши. Попробуем посмотреть на это с другой стороны. Какие у меня плюсы? Здесь, судя по всему, у людей отрастают новые конечности и они скачут по крышам. Значит, возможно, и у меня появится что-то… особенное. Причуда, да. И полиция, кажется даже адекватная, всё же существует. Остаётся только одно: собрать в кулак это детское, дрожащее тело, разрозненные обрывки воли и выйти из тени. Выйти навстречу миру, который смеётся в лицо всем законам физики и здравого смысла. Я сделала глубокий вдох, пахнущий пылью, гнилью и безумием. Что ж… Привет, новый мир.