Singles go in a boring stream

«А вот я своего брата обожаю. Мелкий постоянно твердит, что ни за что не станет таким, как я. Это, конечно, обидно, знаешь ли... Но он — молодец. Упрямый, принципиальный. Он обязательно… он обязательно будет лучше, чем я.» Я проснулся резко, с глухим, внутренним рывком, будто сорвался с края незримой пропасти. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая дикий, панический ритм. Тёмная комната плыла перед глазами, но в ушах ещё звенел тот голос. Светлый. Тёплый. Пронизанный такой нежной, горькой гордостью, что от неё сжималось всё внутри. Он был чужим. Совершенно, абсолютно чужим для этого места, для этой кожи, для имени "Тома" или "Немо". Но в то же время он был… моим. Он звучал из самых глубин, из тех пластов памяти, что я засыпал пеплом и пытался забыть. Потребовалось несколько долгих, тягучих секунд, чтобы сознание, словно пробиваясь сквозь толщу мутной воды, нащупало реальность. Это не был сон в привычном смысле. Это было эхо. Отголосок. Осколок чего-то настоящего, выброшенный на берег волной подавленных воспоминаний. Воспоминаний, от которых я сам же и отрёкся. Которые я запер в самом дальнем, самом тёмном чулане, потому что они не вязались ни с плащом Даби, ни с серыми стенами этой комнаты, ни с золотым сиянием моей причуды. Они были частью другого человека. Того, чьё имя теперь было лишь призраком. И этот призрак, оказалось, мог говорить моим голосом о любви, о брате, о надежде - о вещах, которые в этом мире имели ценность лишь как мишени для уничтожения. Я сидел на кровати, обхватив голову руками, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Это было хуже, чем любой кошмар. Кошмар приходил извне. А это… это было предательство изнутри. Тихий голос того, кем я мог бы быть, напоминал о том, кем я был. И в этом напоминании была такая мучительная, запретная нежность, что от неё хотелось выть или разбить что-нибудь, лишь бы заглушить этот звук. Чтобы снова осталась только тишина, гнев и ясная, холодная цель.

***

Томура провёл ночь не в сне, а в мучительном, бесконечном ворочании. Его тело металось на простынях, будто пытаясь сбросить с себя невидимую, колючую кожуру. Внутри черепа бушевала настоящая гроза - мысли о Томе проносились в беспорядочном вихре. Он ненавидел это. Ненавидел с той жгучей, знакомой силой, что сжигала всё остальное. Он ненавидел, как этот мальчишка, этот бледный больной ребёнок в синем свитере, умудрялся выводить его из себя одним лишь взглядом, одним спокойным словом. Как будто внутри Томуры была какая-то тайная кнопка, и Тома нащупал её с пугающей точностью. Он ненавидел холодную, расчётливую благосклонность Учителя к этому новичку. Подарки, эти дурацкие звёзды на свитере, возможность заказывать еду - всё это было солью на рану его собственного, годами взращиваемого статуса единственного, особенного. Но больше всего он ненавидел другое. То, кем Тома заставлял его чувствовать себя. Не будущим королем руин, а тем самым перепуганным, обиженным ребёнком, который бьётся в истерике, когда мир отказывается подчиняться. Каждая их встреча оставляла после себя горький привкус этой детской, беспомощной ярости, и Томура не знал, как от него избавиться. Всю долгую, нескончаемую ночь он метался меж двух огней: между слепым, всесжигающим желанием впиться пальцами в то худенькое горло и задушить эту тихую насмешку, и холодным, рациональным пониманием, что Учитель… пока… этого не одобрит. "Пока" - это слово стало якорем, удерживающим его от мгновенного уничтожения. Но якорь этот был ненадёжен. Когда же за окном наконец-то прополз первый, грязно-серый свет утра, окрасив стены в цвет пепла, Томура сорвался с постели. Не мысль, а порыв понёс его вниз, по лестнице, в сердцевину логова. Его ноги, будто сами по себе, вели его к тому месту, где, как он знал, мог быть Тома. Он не планировал, не обдумывал слова. Он просто мчался навстречу источнику своей бессонной ярости, не зная, что сделает, когда найдёт его - закричит, ударит или просто будет смотреть, пытаясь разгадать загадку этого невозмутимого, ненавистного ребёнка. Но внизу, в холодной, полуосвещённой кухне, его встретила лишь фигура Курогири. Туманный слуга стоял у стола, беззвучно раскладывая на две тарелки идеально одинаковые порции еды - одну для Томуры, вторую, видимо, для того самого, чей образ не давал ему спать. Светящиеся жёлтые щели глаз повернулись к нему. «Юный Томура? Ты сегодня рано проснулся,» проскрипел голос, в котором не было ни удивления, ни осуждения, лишь констатация факта. Томура хмурым взглядом окинул кухню. Его гнев, не нашедший мгновенной цели, закипел внутри с новой силой, подступая к горлу кислым комом. Пустота там, где он ожидал увидеть ту самую бледную, раздражающую физиономию, была оскорблением. «Где этот сопляк?» выплюнул он, голос прозвучал резко, срываясь на хрип. Ему было плевать на вежливость, на приличия. Ему нужно было увидеть. Увидеть это лицо, эти тусклые глаза, чтобы доказать самому себе, что не думал о нём всю ночь, что эта бессонница была не из-за какого-то жалкого мальчишки, а из-за чего-то другого, более важного. Курогири поправил складки своего жилета туманной, неосязаемой рукой. «Твой брат в своей комнате. Он не спускался с тех пор, как прибыл сюда,» произнёс он размеренно, и в его интонации прозвучала едва уловимая, но твёрдая нота, «И, пожалуйста, юный Томура… подумай, прежде чем делать то, о чём потом можешь горько пожалеть.» Томура в ответ лишь язвительно закатил глаза, всем видом показывая, насколько ему наплевать на предостережения и будущие сожаления. Эти слова были пустым звуком, шелестом листьев на ветру. Его волновало только одно - сейчас, сию секунду, оказаться перед Томой. Заставить его увидеть эту накипевшую за ночь ярость. Увидеть и, может быть, наконец, вызвать в той невозмутимой личине хоть что-то - страх, злость, раздражение. Любое чувство, которое стало бы доказательством, что он не один в этом безумии, что Тома не бесплотный призрак, а такая же уязвимая, кипящая плоть, которую можно ранить. Или хотя бы заставить потерять то проклятое, ледяное самообладание. Не говоря больше ни слова, он грубо развернулся и тяжело, с дробным стуком, потопал обратно вверх по лестнице, к той двери, что вела в комнату Томы. Каждый его шаг отдавался в тишине коридора глухим, сердитым эхом. Остановившись перед ней, он не стал церемониться, его кулак в перчатке несколько раз гулко, безо всякого ритма, обрушился на деревянную поверхность, сотрясая её в раме. «Уходи, Томура. Мне сейчас не до тебя.» Голос, донёсшийся из-за двери, был ровным, безжизненным, как зачитывание погоды. И следом щелчок, лёгкий гул. Звук включающегося телевизора, который моментально заполнил собой паузу, став наглядным, оскорбительным доказательством того, что его присутствию предпочли какие-то бессмысленные, мерцающие картинки. Томура нахмурился ещё сильнее, и его брови почти сошлись в одну сплошную, грозовую тень. Пренебрежительный тон, эта ледяная отстранённость, вонзились в него острее любого крика. В груди что-то ёкнуло. Короткий, неприятный и совершенно незнакомый укол. Было ли это отвержением? Ощущением собственной ненужности? Он яростно отшвырнул эту мысль и на её месте мгновенно раздул пламя привычного, спасительного гнева. «Открой дверь, сопляк!» рявкнул он, и его голос сорвался на крик. Он снова принялся долбить в дверь, уже не стуча, а буквально колотя. «Нам нужно поговорить! Сейчас же!» Из-за двери донёсся тихий, но отчётливый звук - лёгкая, насмешливая усмешка. «Дверь не заперта, идиот. Или ты настолько тупой, что не можешь провернуть ручку?» Слова обожгли, как пощёчина. Лицо Томуры вспыхнуло. Сперва от мгновенного, оглушающего смущения, а затем, следом, от новой, ядрёной волны гнева, смешанного с унижением. Он резко, с таким сильным рывком, что дверь жалобно взвизгнула на петлях, распахнул её и ворвался в комнату, подобно бушующему шквалу. Тома сидел на своей кровати, прислонившись спиной к изголовью. Экран телевизора отбрасывал на его бледное лицо мелькающие, разноцветные тени. А на его губах играла та самая ухмылка - не широкая, но едкая, исполненная холодного, заранее приготовленного торжества. Он смотрел на взъерошенного Томуру не как на незваного гостя, а как на актёра, вышедшего на сцену точно по расписанию. Как будто он все это время, сидя здесь в тишине, только и ждал этой самой вспышки, этого грубого вторжения, предвкушая каждую его нелепую деталь. «Если ты хоть пальцем тронешь меня,» Тома даже не повернул головы, лишь искоса бросил на Томуру взгляд, острый, как осколок стекла, «Учитель будет… очень недоволен.» Слова повисли в воздухе, звеня откровенной, наглой угрозой. На миг весь гнев, что клокотал в Томуре, застыл, уступив место чистому, оглушающему потрясению. Он замер, уставившись на мальчика широко раскрытыми глазами. Он не ожидал такой откровенности. Что этот сопляк не только осознаёт своё положение фаворита, но и будет использовать его как щит, бросая ему прямо в лицо. Потом шок отступил, и на его место хлынула новая волна ярости, ещё более чёрная, потому что её сковывала та самая угроза. Его кулаки сжались так, что сухожилия на запястьях выступили белыми верёвками. Голос, когда он заговорил, понизился до опасного, шипящего шёпота, полного обещания будущей расплаты, «Ты… наслаждаешься этим, не так ли? Этой своей… защищённостью?» Тома наконец оторвал взгляд от экрана. На его губах играла та же тонкая, ядовитая усмешка. «Почему я не должен?» он пожал одним худеньким плечом, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Затем его палец лениво указал на телевизор, «Смотри. Твой "кумир". Всемогущий снова сверкает своей дешёвой, пластиковой улыбкой на всех каналах. Идиотский герой в трико. Символ всего гнилого.» Взгляд Томуры инстинктивно метнулся к экрану. На нём, как и всегда, сиял Всемогущий - непогрешимый, лучезарный, воплощение всего того фальшивого света, что Томура так люто ненавидел. И, странным образом, часть его кипящего гнева, который был направлен на Тому, сместилась, перетекла на знакомый, вечный объект его ненависти. На секунду они объединились в этом молчаливом, общем презрении. Затем Томура медленно повернул голову обратно к Томе. Мальчик уже снова уставился в экран, его лицо было спокойным, отстранённым, будто взрывная ярость Томуры была для него не более чем фоновым шумом, помехой для просмотра. Эта абсолютная, невозмутимая незаинтересованность жгла сильнее любой насмешки. Он стоял здесь, пылая, а Тома… Тома просто существовал, полностью игнорируя бурю, которую сам же и вызвал. «Если он такой невероятный, всесильный герой,» пробормотал Тома, откидываясь на подушки с преувеличенной небрежностью, «то почему не спас меня в том переулке, когда я умирал от голода? Он был… прямо там.» Несмотря на горечь слов, его взгляд, скользнувший в сторону Томуры, был лишён детской обиды. Он был холодным, аналитическим, словно мальчик проводил эксперимент, подбрасывая в огонь щепотку собственного пепла, чтобы посмотреть, как отреагирует пламя. Выражение на лице Томуры на мгновение дрогнуло. Строгие, злые складки вокруг рта смягчились, в алых глазах мелькнула редкая, почти неуловимая вспышка не просто понимания, а узнавания. Глухого, ядовитого резонанса. Он тоже знает, пронеслось у него в голове. Знает, каково это, быть невидимым для этих сияющих идолов, гнить в тени их безупречных памятников. Но признать это вслух значило признать слабость, общность с этим… с этим существом. Он быстро замаскировал прорыв эмоции, натянув привычную маску цинизма. «Может быть,» прошипел он, скрестив руки, «он был слишком занят, полируя до блеска свою сраную улыбку для очередной дурацкой промо-акции.» И тут Тома, неожиданно, рассмеялся. Не тихим хихиканьем, а коротким, резким звуком, похожим на треск льда. «Или пытался в очередной раз влезть в эти свои дурацкие, обтягивающие, цветастые колготки.» Глаза Томуры расширились от неожиданности. Шутка была грубой, глупой, но в её адресности была какая-то дикая, неуместная правда. Он не смог сдержаться. Из его горла вырвалось фырканье, а затем тихий, хриплый смешок, который он тут же попытался заглушить, прикусив губу. И в этот миг что-то случилось. Тяжёлое, гнетущее напряжение, висевшее в комнате с его вторжения, на мгновение дрогнуло и спало, как туман, разорванный порывом ветра. Их взгляды на секунду встретились, и в них не было ни ненависти, ни вызова. Было лишь это странное, мимолётное понимание. Общее, чёрное как смоль, презрение к тому лучезарному фальшивому идолу на экране, который был символом мира, бросившего их обоих на произвол судьбы. Они стали сообщниками в этой одной, маленькой, ядовитой шутке. «Неважно. Иди вон, Томура. У меня есть дела поважнее.» Тома махнул рукой в его сторону, жестом, полным преувеличенного, царственного безразличия. На его губах всё ещё играл отзвук той смешинки, но в звуке, что вырвался следом, было мало настоящего веселья. Это было скорее короткое, нервное хихиканье - хрупкое, с надтреснутыми краями, в котором звенела не смешливая нотка, а тень надвигающейся истерики, тщательно спрятанная под маской контроля. Томура, стоявший посреди комнаты, внезапно почувствовал себя… отстранённым. Не просто проигнорированным, а вытолкнутым за невидимую границу, которую только что на миг они оба переступили. Обычно такое вызывало в нём немедленный, яростный взрыв. Но сейчас ярость не пришла. Вместо неё в груди зародилось что-то новое, тяжёлое и неприятное. Почти… разочарование. Его отталкивали. И, как ни парадоксально, ему этого не хотелось. Этот краткий миг странного, извращённого соучастия оказался на удивление… значимым. Он не стал спорить, не бросился вперёд, чтобы вцепиться Томе в горло. Он просто постоял ещё секунду, ощущая, как последние отголоски того смешка тают в воздухе. Затем, не сказав больше ни слова, он медленно, почти нехотя, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В пустом коридоре он остановился, сжав кулаки. Глухой, сдавленный ропот вырвался из его груди, адресованный больше самому себе, чем тому, кто остался за дверью, «Пошёл ты, сопляк…» Но в этих словах уже не было прежней, всепоглощающей ненависти. Была лишь горькая, смутная досада на то, что хрупкий мостик, возникший между ними, оказался таким эфемерным, и что он, Томура, почему-то оказался тем, кто остался по эту сторону пустоты.

***

Как только шаги Томуры затихли за дверью, я резким движением выключил телевизор. Мерцающая, бессмысленная картинка погасла, оставив комнату в гулкой, намеренной тишине. Я поднялся с кровати и нарочито медленно, как актёр, выходящий на авансцену для главного монолога, подошёл к ноутбуку. Пальцы, предательски дрожащие от сконцентрированного предвкушения, я крепко сцепил за спиной, чтобы они не выдали внутреннюю бурю. «Учитель,» мой голос прозвучал в тишине ровно, без колебаний, «Я выполнил твоё условие. Ещё до вечера.» Я исподлобья смотрел на крошечный, мигающий красным огонёк веб-камеры, словно мог прожечь этим взглядом экран и встретиться с тем, что скрывалось по ту сторону. «Томура больше не ненавидит меня. Теперь он… заинтересован. Растерян. И это начало,» я сделал едва уловимую паузу, позволяя значимости этого заявления повиснуть, «Теперь я хочу получить то, о чём мы договаривались.» Экран ноутбука ожил, но не изображением. На нём всплыла лаконичная надпись: ‘Audio only’. Затем из динамиков полился знакомый, бархатный голос, и в нём, как всегда, плескалось мрачное, бездонное веселье, «Костюм… и людей, Тома? Ты попросил у меня в этот раз куда больше, чем просто свитер и телевизор. Гораздо больше.» «Мне нужна одежда, которая будет инструментом, а не пижамой,» начал я, перечисляя требования с холодной, деловой чёткостью, «И люди. Конкретные активы. Один - с причудой внушения или подчинения. Не грубая сила, а тонкое влияние на волю. Второй — с причудой, пригодной для разведки или бесшумного наблюдения. Глаза и уши, которые не подведут. И третий…» я сделал акцент, «тот, у кого есть мозги и проверенные навыки в добыче информации. Кто умеет находить то, что хотят скрыть.» Я продолжил, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово неотступность, «И ещё мне понадобятся услуги Доктора.» Я не просил. Я не умолял. Я просто констатировал факт. Факт того, что наша сделка состоялась, что я выполнил свою часть, и теперь очередь за ним. Я стоял перед чёрным экраном, ощущая, как в груди бьётся не страх, а холодная, хищная уверенность. Он хотел оружие. Хорошо. Но настоящее оружие требует правильной оснастки. И я только что предъявил счёт. «И как ты собираешься использовать эти… активы, Тома?» голос Все за Одного прозвучал тише, но от этого только интенсивнее, будто он придвинулся ближе к своему микрофону, чтобы не пропустить ни единого нюанса в моём ответе. В нём слышалось не просто любопытство, а жадный, аналитический интерес. Я в ответ тоже наклонился к экрану, сокращая дистанцию в этом противостоянии. Моё отражение в чёрном стекле казалось излишне бледным, но решительным. «Это будет моя игра,» произнёс я, и в голосе прозвучала не детская наглость, а взрослое владение ситуацией, «С моими правилами. Моей тактикой.» Последовала пауза, насыщенная незримым давлением. Затем голос снова заполнил тишину, на этот раз с оттенком притворной, почти отцовской озабоченности, «Ты не собираешься пригласить Томуру вторым игроком? В конце концов, он твой… брат. Игра может быть веселее в компании.» Я коротко, беззвучно хмыкнул. Этот звук был лишён веселья, в нём была лишь горечь понимания. «Боюсь, он уже давно второй игрок, Учитель. Но в твоей игре. На твоей доске.» Я выпрямился, глядя прямо в безликую камеру, «Твои ресурсы… твои люди, твой доступ - это всё, что мне нужно. Чтобы начать свою собственную партию. Не против него. Не за него. Пока что… просто свою.» Я не стал говорить больше. Я обозначил границу. Он дал мне условие - сломать стену ненависти Томуры. Я это сделал, превратив её в зеркальную поверхность замешательства. Теперь я требовал инструменты не для продолжения его сценария, а для написания своего. Он хотел увидеть, на что я способен? Хорошо. Но я буду играть не по его черновикам. И этот немой вызов, это тихое заявление суверенитета, висело в воздухе между нами, куда более весомое, чем любой список запрошенных "активов".