Singles go in a boring stream

«Чудесно, Тома! Поистине блистательно!» Слова, густые и бархатные, как тяжёлый шёлк, прозвучали одновременно с двумя медленными, звучными хлопками. Все за Одного вошёл в мою комнату без стука - он был её истинным хозяином, для которого стены были лишь декорацией. После первой встречи с моей "командой Зеро" я чувствовал себя странно: одновременно опустошённым, как выжатый лимон, и в то же время перестроенным, словно в моих жилах вместо крови теперь текла холодная, тяжёлая ртуть, придавая костям новую, стальную твёрдость. Но стоило мне вернуться в свою комнату, как знакомый, предательский туман начал снова ползти в голову, окутывая мысли ватной, вязкой пеленой. Я только-только опёрся слегка дрожащими (от напряжения? от скрытой истерики?) руками о холодную поверхность стола, пытаясь собрать расползающиеся осколки воли в нечто целое, как пространство за спиной содрогнулось от его присутствия. Он нагрянул, как всегда внезапно и неотвратимо. «Спасибо, Учитель,» выдавил я, и мой голос прозвучал чуть хрипло, сорванный непривычно долгой речью, полной чужих, взрослых интонаций, «Благодарю.» Слышать его похвалу было отвратительно. Это было словно пить мёд, смешанный с цианидом - сладко, но с послевкусием неминуемой гибели. И всё же… где-то в самых тёмных, самых подавленных глубинах души что-то мелкое и жалкое ёжилось от удовольствия. Это льстило. Признание от такого существа, пусть и отравленное, было знаком силы. «И спасибо… за тот расходный материал, который ты предоставил мне для демонстрации,» добавил я, поднимая голову и встречая его взгляд (или его подобие, он редко показывал лицо целиком), «Хотя, стоит отметить, об этом я тебя не просил.» Я позволил лёгкой, ледяной колкости окрасить последнюю фразу. Нужно было напоминать ему, что я не просто марионетка. Что я вижу ниточки. Все за Одного лишь улыбнулся шире. Эта улыбка была не просто довольной, она была сытой, как у хищника, с наслаждением переваривающего особенно удачную добычу. «Я ведь твой учитель не только на словах, Тома,» прозвучало мягко, почти ласково, и от этой ласковости по коже побежали мурашки, «Разве мог я оставить тебя без своей… направляющей руки в столь важный момент? Иногда лучший урок - это не инструкция, а правильно подобранный… живой пример.» Он сделал шаг ближе, и тень от его фигуры накрыла меня целиком. Это вызвало во мне не просто тревогу, а фантомное, глубоко физическое ощущение, будто все внутренности резко и болезненно скрутились в тугой, холодный узел. Или, возможно, оно было вовсе не фантомным. Кап… кап… Звук был тихим, но в гробовой тишине комнаты прозвучал оглушительно громко. На гладкую, тёмную поверхность стола прямо передо мной упали две капли. Не воды. Алые, густые, с чётким, почти зловещим контуром. Кровь. Мне потребовалось несколько долгих, растянувшихся секунд, чтобы сознание, затуманенное адреналиновым откатом и ядовитым влиянием этого места, проанализировало сигнал. Я медленно, словно в замедленной съёмке, поднёс дрожащую руку к лицу. Дрожь была уже не от напряжения, а глубже, изнутри, сотрясающей каждую косточку. Кончики пальцев коснулись носа и верхней губы, встретив тёплую, липкую влагу. Я уставился на алое пятно на коже, не в силах понять, откуда оно. И только сейчас до меня начало доходить. Меня не просто трясёт. Меня колотит, как в лихорадке. Весь мир слегка покачивается, и на ногах я остаюсь только благодаря тому, что до сих пор мёртвой хваткой цепляюсь пальцами за край стола. «Тише, тише, Тома. Это просто откат,» голос Все за Одного прозвучал прямо у моего уха, опасно близко, полный фальшивого, сладкого участия. Он казался частью самого головокружения. «Ты сегодня превзошёл себя. Вышел далеко-далеко за привычные границы своей силы. За этим было… завораживающе наблюдать. Но расплата за такой прыжок всегда неизбежна.» Я почувствовал, как его рука, большая, сильная, но обёрнутая в ложную мягкость, легла мне на плечо. Она не поддерживала, а направляла, мягко, но с неотвратимой настойчивостью разжимая мои пальцы от стола и разворачивая моё шаткое тело к кровати. Ноги подо мной были ватными, неощутимыми. Я не сопротивлялся. Не было сил. И прежде чем сознание окончательно выскользнуло из-под контроля, погружаясь в пучину тёмных, неспокойных вод, я услышал последние слова, проплывающие сквозь нарастающий гул в ушах. Голос был задумчивым, почти любопытным, как у учёного, наблюдающего за интересной реакцией, «Доктору определённо есть над чем поработать… Эти телесные ограничения всё ещё слишком жёстки для такого потенциала…» Затем мир взорвался короткой, ослепительно-белой вспышкой острой, всепроникающей боли где-то в самой сердцевине моего существа, и поглотил всё.

***

Томура яростно барабанил пальцами по клавиатуре, превращая пластиковые клавиши в подобие ударной установки. Мышь в его руке дёргалась резкими, нервными рывками, пока он методично, с привычной, злобной точностью, отстреливал виртуальных монстров на экране. Каждый щелчок был выстрелом по его же собственному раздражению. Курогири, как призрак, двигался по комнате, беззвучно смахивая пыль и расставляя вещи по местам. Само его присутствие, эта тихая, размеренная тень, уже действовала Томуре на нервы, как фоновый гул, который невозможно заглушить. Внезапно, из-за нелепой, досадной ошибки на экране всплыла насмешливая надпись «GAME OVER». С рычанием Томура сдёрнул с головы наушники, швырнув их на стол, чтобы на миг оглушить себя тишиной. Но тишину тут же нарушил глубокий голос, который словно подкараулил этот момент. «… Мастер отметил, что дебют юного Томы прошёл весьма… показательно,» произнёс Курогири, не глядя на него, продолжая протирать тряпкой полку. Он говорил так, будто просто комментировал погоду, но каждое слово было отравленной иглой. Уши Томуры, несмотря на его волю, сами собой навострились. Любопытство, это проклятое, назойливое чувство, которое он ненавидел в себе больше всего, вспыхнуло ярким, жгучим пламенем, затмевая даже остатки гнева от проигрыша. Он не мог не спросить. Его мысли немедленно метнулись к этому бледному, невозмутимому мальчишке. Какой ещё «дебют»? Что этот сопляк мог делать, кроме как сидеть в своей комнате с дурацким телевизором? «Какой, к чёрту, "дебют"?» вырвалось у него грубо, голос прозвучал хрипло от невысказанного раздражения. Он почесал воспалённую кожу на шее, чувствуя, как под ней будто ползают мурашки. «Что он там, стишки на табуретке рассказывал?» Курогири наконец прекратил своё бесцельное движение и медленно повернул к нему "голову". Две узкие щели, источающие жёлтый свет, уставились прямо на Томуру. В его интонации не было ни намёка на личные эмоции, но сами слова были подобны аккуратно подложенной мине, «Мастер предоставил юному Томе людей. Несколько человек. Чтобы помочь ему сделать… его первый ход.» Слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Люди. Первый ход. Это были не слова из мира детских игр или просмотра мультиков. Это был язык их мира. Язык силы, планов, действий. В его терминологии, в языке этого тёмного мира, слова "первый ход" имели совершенно конкретный, зловещий оттенок. Это первая проба пера. Это - дебют. Первый акт агрессии, первая демонстрация силы, первая заявка на то, чтобы тебя воспринимали всерьёз. И Тома, этот… этот ребёнок, уже получил в своё распоряжение людей? Пока Томура сидел здесь и грохал пиксельных монстров? Он уставился на Курогири, и внутри него, вместо привычной ярости, на секунду воцарилась ледяная, ошеломляющая пустота. Это была не просто новость. Это был сдвиг в самой расстановке сил в этом логове. И он, Томура, оказался в полном неведении. Исключенным из игры, о которой даже не подозревал. Томура слегка прищурил свои алые глаза. Значит, этот бледный, тихий сопляк наконец-то вылез из своей комнаты и начать доставлять неприятности. По-настоящему. На его тонких, потрескавшихся губах появилась лёгкая, кривая ухмылка. Она была язвительной и до краёв наполненной горькой иронией. «Значит, маска спадает,» прошипел он, больше для себя, чем для Курогири, «Наконец-то покажет своё истинное, жалкое, злобное личико. Интересно, сколько он протянет прежде чем забьётся обратно в свой уголок, осознав что он полный нуб?» «А когда же ты, юный Томура, сделаешь свой первый ход?» внезапно спросил Курогири, и его безэмоциональный голос прозвучал как лезвие, аккуратно вскрывающее старый шрам, «Знаешь, всё, что тебе нужно сделать, это попросить у Мастера необходимые ресурсы.» Туманная фигура, казалось, склонила голову набок, её жёлтые щели-глаза застыли в вопросительном ожидании. Этот простой вопрос ударил Томуру с неожиданной силой. Его лицо, только что искажённое насмешкой, мгновенно стало серьёзным, почти суровым. Он знал это. Знал наизусть. Если бы он попросил… Учитель дал бы ему всё. Людей, деньги, информацию, что угодно по первому требованию. Дал бы инструменты, чтобы начать крушить, строить, делать хоть что-то. Но между знанием и действием в нём всегда зияла чёрная, непроходимая пропасть. «Я сделаю свой первый ход тогда, когда, чёрт возьми, сам захочу!» огрызнулся он, и в его голосе, помимо злости, прозвучала знакомая, детская запальчивость, «Мне не нужно, чтобы ты или кто-то ещё меня торопил!» «Конечно, юный Томура,» вежливо, почти покорно, ответил Курогири, «Мастер дал тебе право делать всё, что ты захочешь. Или не делать. Выбор всегда был твоим.» Томура резко, почти агрессивно кивнул, стиснув зубы так, что на скулах выступили бугры. Эти слова жгли сильнее любого упрёка. Он знал. Он был свободен. Но эта свобода была похожа на огромную, пустую комнату, в которой он годами бесцельно бродил, не зная, с чего начать. И теперь в соседней комнате, которую он считал чуланом для ненужных вещей, уже раздавались чёткие шаги, звонкие команды и шум начинающейся стройки. Он почувствовал странное, острое, почти болезненное жжение. Не просто досаду или ревность. Интерес. Грызущий, настойчивый. Что именно задумал этот мальчишка? Какой "первый ход" можно выдумать в семь лет? Было ли это смешно и жалко? Или… в этих тусклых зелёных глазах и вправду скрывалось что-то, способное на настоящую, холодную жестокость? Впервые за долгое время Томура захотел не уничтожить Тому, а… посмотреть. Увидеть спектакль. Оценить игру. Он решительным шагом направился вдоль коридора. И в глубине души, в том месте, куда он сам боялся заглядывать, шевельнулся вопрос: а что, если этот "сопляк" окажется... хорош? Хорош в том, в чём он, Томура, до сих пор лишь бессильно бушевал? Когда Томура грубо толкнул дверь в комнату Томы, он ожидал увидеть ту же невозмутимую, раздражающую физиономию перед телевизором или, на худой конец, нахальную ухмылку в ответ на свой приход. Вместо этого его встретила картина, от которой он застыл на пороге, словно вкопанный. Тома лежал на кровати, бледный, как восковая фигура. Его белые волосы растрепались и рассыпались по подушке тонкими, безжизненными прядями. Глаза были закрыты, но сон его не был мирным. Грудь поднималась и опускалась с тяжелым, прерывистым хрипом, будто каждое дыхание давалось ему с трудом. И самое пугающее - к его крошечной, почти прозрачной ручке было подключено несколько тонких, змеевидных трубок капельниц, по которым в вену сочились прозрачные жидкости и кровь. Он выглядел не просто спящим. Он выглядел больным. Уязвимым. Хрупким, как стеклянная игрушка, которую вот-вот уронят. Томура уставился, его мозг с трудом обрабатывал несоответствие. Где тот, кто только что получил в распоряжение людей? Вместо него здесь лежал просто... мальчик. Очень слабый и, судя по всему, очень несчастный. Это зрелище вызывало не злорадство, а странный, неприятный холодок где-то под рёбрами. «Что, чёрт возьми, с ним случилось?» вырвалось у Томуры, и в его голосе прозвучало скорее недоумение, чем его привычная ярость. Из приоткрытой двери ванной вышел Доктор, тщательно вытирая руки белым полотенцем. Увидев Томуру, он расплылся в своей масляной, слишком широкой улыбке. «А, малыш Томура, привет-привет!» затараторил он, «Малыш Тома... немного переоценил свои возможности. Слишком рано, слишком сильно вышел за привычные рамки своей причуды. Организм, знаешь ли, оказался не готов к таким нагрузкам. Откат, перегрузка нервной системы... в общем, небольшая техническая накладка!» Томура нахмурил брови, слушая этот сладкий, фальшивый лепет. Внутри него бушевало странное чувство, смесь беспокойства, которое он тут же яростно отрицал, и раздражения. Ему было невыносимо видеть Тому таким. Не сильным и опасным, а слабым и беспомощным. Это нарушало весь порядок вещей. «Значит, он перестарался на самой первой же попытке что-то сделать?» выдавил он, и сарказм в его голосе прозвучал чуть натянуто, «Типичный сопляк. Замахнулся на премиум лигу, а потянуть не смог даже обучающий уровень.» «Выход за пределы может быть очень полезен для развития потенциала!» поправил его Доктор, щёлкая языком и проверяя регуляторы на капельницах, «А я, в свою очередь, позабочусь о том, чтобы тела преемников нашего Мастера всегда оставались в идеальном, рабочем состоянии. Мы ведь не хотим, чтобы такой ценный материал испортился, правда?» Томура закатил глаза с таким выражением, будто ему предложили съесть паука. Ему было плевать на "потенциал" этого мальчишки. Его интересовало только одно - доказать, что Тома слаб. А это зрелище… оно доказывало обратное. Он перестарался. Значит, он пытался. И это было куда обиднее, чем если бы он просто проиграл. «Неважно,» буркнул Томура, отводя взгляд от бледного лица на подушке, «Просто убедись, что он не помрёт, прежде чем я сам смогу задушить его собственными руками.» Он уже повернулся, чтобы уйти, но задержался в дверях, не глядя на Доктора, «Как долго он будет в таком… овощном состоянии?» «В лучшем случае, ему нужен полный покой как минимум на неделю,» задумчиво произнёс Доктор, поглаживая свои пышные усы, «Но, знаешь, у меня такое предчувствие… что уже завтра он будет на ногах. У него… железная воля. И недетская целеустремлённость.» Томура замер, поражённый. Завтра? После такого? Неожиданный, острый укол пронзил его грудь. Что это было? Зависть? К тому, что этот сопляк способен так быстро восстанавливаться? Или… уважение к этой самой "железной воле"? Он тут же, с яростью, отбросил это чувство, как горячий уголь. «Завтра, да?» пробормотал он, и в его голосе зазвучала непривычная горечь, «Похоже, эта мелочь даже отдохнуть толком не может. Вечный двигатель на соплях и амбициях.» «Ох, он так похож на Мастера,» тихо, почти с нежностью, произнёс Доктор, проводя ладонью по белым волосам Томы, «Та же несгибаемость. Та же… безжалостная ясность цели.» Томура фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что, казалось, мог отравить воздух. Он не мог отрицать сходства, это было бы глупо. Но услышать это, да ещё с таким восхищением, было как ножом по стеклу. «Он просто сопляк,» прошипел он, обернувшись и делая последний шаг в коридор, «Который изо всех сил пытается притвориться тем, кем никогда не станет. Он всего лишь жалкая копия.» И с этими словами, которые звучали гораздо убедительнее в его голове, чем вслух, он вышел, оставив Доктора наедине с его "ценным материалом".

***

«Доктор...» Звук, вырвавшийся из моего горла, был больше похож на скрип ржавых петель, чем на голос. Я едва слышал его сам, сквозь свинцовый туман, окутавший слух. Тело… тело было чужим. Оно лежало неподвижным, болезненным грузом, как будто его отлили из холодного, тяжёлого бетона. Ощущение было знакомо, та же мучительная неподвижность, когда отлежишь руку, и потом в неё впиваются миллионы иголок, смешанные с тягучей болью и предчувствием судорог. Но внутри… внутри всё было иначе. В голове царила странная, почти неестественная ясность. Мысли неслись с бешеной скоростью, в овердрайве, но не хаотично. Они были чёткими, выстроенными в стройные, логические цепочки, как солдаты перед парадом. Физическая паршивость была лишь фоном для этой ледяной работы разума. Доктор, услышав мой хрип, тут же принялся ворковать и суетиться, как наседка. Он подкладывал подушки, с болезненной настойчивостью разминал мне голени своими пухлыми пальцами, щёлкал регуляторами на капельницах. Эта псевдозаботливая возня действовала на нервы хуже любой боли. Это было лишнее. Ненужное. «Доктор,» я ухватил его запястье. Рука моя была слабой, дрожащей, но хватка, пусть и физически ничтожная, была полна несгибаемого намерения, «Учитель обещал мне вашу поддержку в моём деле. И я намерен получить её. В полном объёме.» Он замолк, и его лицо под круглыми стёклами гогглов выразило неодобрительное, но почему-то весёлое удивление. «Малыш Тома,» заговорил он сладким, убаюкивающим тоном, «тебе бы полежать, отдохнуть, набраться сил. Видишь ли, твоя причуда… она уникальна, но твоё физическое развитие, увы, пока отстаёт от её потенциала.» И он начал своё нудное, обстоятельное пояснение. Расписывал в красках, что моё тело - это хрупкая оболочка для могучего, не до конца освоенного двигателя. Что в ближайшие месяцы мне категорически нельзя повторять тот "трюк" с выжиганием фактора причуды изнутри человека, хотя он, дескать, "был в неподдельном восторге" от зрелища. Что мне стоит отучиться держать свою защиту в постоянной, боевой готовности, давать телу и разуму передышку. Его слова не вызывали во мне ничего, кроме раздражения и мрачного, ядовитого веселья. Отключить защиту? Здесь? В логове человека, чья суть - похищение причуд? У которого на вооружении десятки, если не сотни способностей, которые он может и будет применять, если почувствует малейшую слабину? Нет уж, спасибо. Я не идиот. «Доктор,» произнёс я снова, и на этот раз голос мой прозвучал твёрже, чётче, перерезая его поток сладких рекомендаций, «Доктор.» Он наконец умолк, и его глаза, увеличенные стёклами, уставились на меня с любопытством хищной птицы. «Мне нужен список,» продолжил я, не отводя взгляда, «Полный, детализированный отчёт о деятельности твоей сети частных поликлиник. Вся легальная деятельность - приём, анализы, процедуры, доходы, клиентская база. И... всё остальное. Неофициальные проекты, "особые" пациенты, побочные исследования. Всё.» Я сделал крошечную, но выразительную паузу. «На бумаге. И чтобы сегодня же вечером он лежал на моём столе.» Это была не просьба. Это был приказ. Первый прямой приказ, отданный не просто наёмнику, а важному, укоренённому звену в системе Все за Одного. И я смотрел в его глаза, ожидая реакции, уже чувствуя, как адреналин от этого маленького акта неповиновения рассеивает остатки физической слабости. Тело могло быть разбитым, но воля закалялась. В глазах Доктора, за толстыми стёклами его гогглов, на миг мелькнула сложная, непонятная мне эмоция - смесь удивления, профессиональной оценки и чего-то, похожего на... уважение? Он медленно, почти театрально, поправил свои пышные, светлые усы, а затем хмыкнул. Звук был тихим, не насмешливым, а скорее задумчивым, почти усталым. «Эх, малыш Тома…» протянул он, «И как ты предлагаешь мне потом объясняться перед Мастером, если вместо восстановления у тебя начнётся резкое ухудшение? Моя голова, знаешь ли, мне ещё дорога.» Я прищурил глаза, в моём взгляде вспыхнула холодная, хитрая искорка. «Придумаешь что-нибудь,» парировал я, и голос мой звучал почти шёпотом, но с железной уверенностью, «Ты же мастер объяснений. К тому же...» я сделал едва уловимую паузу для драматизма, «ты ведь понимаешь. Ничего здесь не происходит без ведома и одобрения Учителя. Если я что-то делаю, если я требую… значит, у меня на это есть его согласие. Тебе ли, его старому слуге, этого не знать?» Это была игра в намёки, в недоговорённости. Я не лгал, но и не говорил правды. Я предлагал ему додумать самому, посеяв зерно сомнения в его же собственной преданности. Разве может ученик действовать вопреки воле учителя? В этом логове? Невозможно. Значит, любое моё действие - часть большого плана. Доктор замер на секунду, а затем рассмеялся. Но это был не его обычный сладкий смешок. В нём прозвучала искренняя, пусть и циничная, нотка восхищения. «Да, да, ты прав, малыш Тома. Мастер... великий человек. И знаешь,» он наклонился чуть ближе, и его голос стал конфиденциальным, почти заговорщицким, «если бы я лично не проводил анализ ваших ДНК-профилей, то мог бы поклясться, что ты его плоть и кровь. Его сын. Определённо... достойный сын.» Он нежно, почти по-отечески, убрал с моего лба выбившуюся белую прядь, его палец был холодным и сухим. Затем он кивнул, будто приняв какое-то внутреннее, окончательное решение, «Список будет у тебя на столе сегодня. Подробный.» Когда он произнёс эти слова, во мне что-то ёкнуло. Не от радости. Сын. Мысль о том, чтобы быть связанным кровью с этим существом, вызвала во мне мгновенный спазм отвращения. Мой желудок сжался в тугой, болезненный узел, подступая к горлу горькой волной тошноты. Какая мерзость. Какая оскверняющая, кощунственная идея. Моё лицо, к счастью, почти не дрогнуло. Выдал эту бурю лишь едва уловимый, мгновенный гримасный поджим губ и лёгкое сморщивание носа, будто я учуял запах гнили. Но сейчас не время вариться в этом ядовитом бульоне чувств. Как только дверь за Доктором закрылась, я, не теряя ни секунды, позвал Курогири. Ещё до того, как чёрный туманный вихрь, знак его появления, успел полностью развеяться в воздухе, я уже начал выстреливать приказы, чёткие и быстрые, как пулемётная очередь. «Перенеси сюда Свитча. И всё его оборудование, каждый провод, каждый жёсткий диск. Организуй ему рабочее место в смежной комнате. Затем достань неотслеживаемые средства связи. Чистые. Можешь взять их со склада Гирана, адрес я тебе уже передавал. И ещё... несколько медицинских халатов. Где ты их найдёшь мне неважно.» Как и с Доктором, не просил. Я отдавал распоряжения. И в этой внезапной, холодной деловитости, контрастирующей с моим немощным видом, была вся моя нынешняя суть. Жёлтые прорези-глаза Курогири на миг сверкнули в тумане, застыв на мне в безмолвной оценке. Затем раздался его механический, почтительный голос, «Как скажете, юный Тома.» И он исчез, растворившись в собственном портале так же беззвучно, как и появился. Я остался один в тишине комнаты, под мерный звук капельниц. Слабость ещё цеплялась за кости, но внутри всё было напряжено, как тетива. Списки, информация, люди, оборудование. Паутина начинала плестись. Пришло время действовать. Не завтра. Не когда окрепну. Сейчас. Пока тело отдыхает, воля и разум должны работать. Каждая секунда промедления - уступка. А я не собирался уступать никому. И уж тем более самому себе.

***

Кадзуо пребывал в странном, двойственном состоянии, похожем на внутреннее головокружение. С одной стороны, полная, оглушающая растерянность. С другой, упрямая, почти фаталистическая решительность, как у человека, шагнувшего на тонкий лёд и уже не видящего пути назад. Последнюю неделю его жизнь превратилась в сюрреалистичный маршрут между мрачными, пахнущими капустой и отчаянием стенами государственных приютов. Вместе с Зрячим, который, несмотря на слепоту, двигался по коридорам с пугающей уверенностью, будто "видел" их сквозь иные, незримые слои реальности, они бродили среди детей. Среди этих маленьких, потерянных душ с глазами, в которых читалось либо глухое недоверие, либо тлеющая, опасная надежда на чудо. Их задача была специфичной: искать определённых детей. Тех, чьи имена, даты рождения и скудные биографические справки появлялись на экране ноутбука Свитча. "Свитч" - таким зловеще-ироничным "злодейским" прозвищем Зеро наградил того самого трясущегося подростка. Мальчишка, как выяснилось, был совершенно безпричудным. И это, словно ключ, объясняло всё: его вечную зачуханность, блеклую одежду, тот пронизывающий, животный страх, что висел вокруг него, как запах. В мире, где сила часто равна ценности, он был пустым местом, нулём. Но Зеро, к удивлению Кадзуо, не отбросил его. Напротив, он встроил Свитча в команду как важный винтик - источник информации, аналитик данных. И, возможно, впервые в своей несчастной жизни, этот мальчик почувствовал себя нужным. Не из жалости, а по делу. Этот простой, почти милосердный жест со стороны их маленького командира неожиданно добавил от Кадзуо несколько серьёзных очков уважения. Вообще, отношение Кадзуо к Зеро было сложным клубком противоречий, который не давал ему покоя. В нём уживались два полюса. Первый - почти отцовская, щемящая обеспокоенность. Мальчик был одного возраста с его Хитоши. Такая же хрупкая костная структура, такие же тонкие запястья. Видеть этого ребёнка, одетого в чёрный костюм-тройку, говорящего о переустройстве мира ледяным, взрослым голосом, было противоестественно и больно. Кадзуо ловил себя на том, что его рука непроизвольно тянется поправить выбившуюся прядь на голове Зеро, как он делал это с сыном, или укутать его во что-то тёплое, защитить от того мрака, в который тот так уверенно ступал. Но тут же, как ледяной душ, накатывал второй полюс - глубокий, неуютный, первобытный страх. Зеро действительно пугал. Не своей силой, не туманным слугой за спиной. А самой своей сутью. В его тусклых зелёных глазах не было детского света. Там жила холодная, расчётливая жестокость, слишком взрослая для его лет, и какая-то всепоглощающая, почти метафизическая уверенность. Он был похож на старинную куклу, в которую вселился древний, беспощадный дух. Страх этот был тем острее, что смешивался с тем самым отцовским инстинктом, создавая токсичную, невыносимую смесь. Кадзуо не знал, нужно ли ему защищать этого мальчика от мира, или же защищать мир, и в первую очередь своего собственного сына, от того, во что этот мальчик может превратиться. И пока он ходил по приютам, эта внутренняя борьба тихо разрывала его на части, делая каждый день под началом Зеро испытанием не только для тела, но и для души. Зеро открыл им суть плана, но показал лишь первые, нижние ступени головокружительной лестницы, уходящей в темноту. Замысел, который он обрисовал, поверг Кадзуо в состояние онемевшего, ледяного замешательства, от которого кровь стыла в жилах. Те дети, чьи тени они преследовали по коридорам приютов, чьи имена выплывали на экране Свитча, были… детьми героев. Когда Кадзуо впервые услышал это, мир вокруг него на мгновение потерял твёрдую почву. Это была не просто шокирующая новость, это было надругательство над самим фундаментом тех иллюзий, на которых держалось общество. Но Зеро, невозмутимый, как будто читал статистический отчёт, продолжал свой монолог. Он говорил о героях, которые с лёгкостью жертвовали собственными семьями во имя "мира во всем мире". О тех, кто, сиял с билбордов и телеэкранов своими пластиковыми улыбками и втихомолку сдавал своих отпрысков в чужие руки, отрекался, забывал. Зеро предоставил доказательства. Не слухи, не домыслы, а хладнокровно собранные досье, фотографии, справки, расшифровки разговоров. Эти документы были тяжёлыми, как гробовые плиты, и они методично, безжалостно задавили в Кадзуо последнюю искру сомнения и неверия. Так оно и было. Они существовали. Не один-два случая. Много. Целая тихая, невидимая армия маленьких изгоев, затерянных не только в государственных приютах, но и в приёмных семьях, у дальних родственников, в закрытых школах-интернатах. Лишённые своих истинных имён, лишённые права знать правду о своей крови. Отброшенные тени от сияющих статуй. И Зеро планировал их собрать. Не просто найти. Собрать, как драгоценные, но заброшенные ископаемые. Взрастить. «Подарить им цель», сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь. Но какую цель? Какую новую судьбу можно выковать из такой горькой, исковерканной стали? Этого, самой главной тайны, он им пока не открыл. Оставил эту часть плана скрытой в тумане, и это ожидание было хуже любого знания. В этой странной операции неожиданно ключевую роль играл Зрячий. Его причуда оказалась не просто компенсацией слепоты, а невероятно сложным и полезным инструментом. Если он знал, как "звучит" определённый объект, не просто шум, а его уникальный, внутренний резонанс в мире, то в его сознании с математической точностью выстраивалась его пространственная локация. Он знал "звук" скрипа конкретной половицы под ногой, "голос" штукатурки, если по ней провести пальцем. Его мир был соткан из этой невидимой симфонии вибраций. И теперь его задачей было запомнить, как "звучат" те самые, выбранные Зеро дети. Уловить уникальный тембр их дыхания, ритм шагов, даже, как казалось, эхо их мыслей. Это превращало его в живую, всевидящую карту. В любой момент, погрузившись в медитативное состояние, он мог мысленно "увидеть" или, вернее, "услышать" где в пространстве находится его подопечный, что делает, движется ли он или замер. Это был инструмент слежки, не имеющий аналогов, и Зеро использовал его с хирургической точностью, превращая слепого мужчину в зрячее око своей зарождающейся организации. И каждый такой "просмотр" был ещё одним кирпичиком в стене того грандиозного, пугающего замысла, полную картину которого они пока могли только смутно угадывать. У Кадзуо, которого Зеро нарекал с ироничной, почти сказочной поэтичностью "Оле-Лукойе", была роль не менее важная, чем у Зрячего, но куда более психологически изнурительная. Его задача заключалась в тонкой, невидимой хирургии сознания. Используя свою причуду, этот тихий, проникающий голос, звучащий прямо в глубине чужой воли, ему приходилось совершать двойное внушение. Сперва, взрослым. Воспитателям и смотрителям в этих унылых приютах он мягко, но неотразимо вкладывал в головы одну и ту же мысль: они - не просто посетители, а врачи. Дети, отобранные по списку - пациенты. У ребят обнаружилось некое специфическое, неопасное для окружающих, но требующее изучения "заболевание". Им необходимо срочно взять анализы крови. Просто процедура. Рутинная проверка. Его голос, тихий и уверенный, сглаживал сомнения, как утюг морщины на ткани, превращая абсурд в самоочевидную истину. Затем наступала вторая, куда более мучительная часть. Когда ребёнок, напуганный белым халатом и иглой, уже готов был расплакаться, Кадзуо склонялся к нему. Его глаза, обычно опущенные, теперь встречались с детским взглядом. И в этот момент его причуда работала иначе, не как команда, а как убаюкивающая колыбельная, как обещание. Он мягко, почти шёпотом, внушал малышу, что скоро, очень скоро, всё изменится. Что его заберут отсюда. Отвезут в другое место. Лучшее. Не холодный приют с казёнными стенами, а чудесную, особую школу. Там будет строгий, но бесконечно справедливый директор по имени Зеро. И этот директор, как добрый волшебник, подарит ему новую жизнь, яркое будущее, где его будут ценить и понимать. Произнося эти слова, Кадзуо пока сам не знал лжёт ли он. Говорит ли сладкую сказку, чтобы усыпить бдительность и заглушить детский страх перед похищением? Или... произносит пророчество? Почему-то, вспоминая те недетские, тускло-зелёные глаза Зеро, холодные и непоколебимо уверенные, он не сомневался. Эта "чудесная школа", каким бы кошмаром она ни оказалась на деле, действительно скоро станет явью. Зеро не был тем, кто раздаёт пустые обещания. Он был тем, кто их материализует, высекая из реальности грубыми, безжалостными ударами. И Кадзуо, сам того не желая, становился проводником этой новой реальности в хрупкие детские души. Добытые таким обманным путём пробирки с тёмно-красной жидкостью, эти ампулы с чужой судьбой, они аккуратно передавали в туманный вихрь, который по телефонной команде разверзал Курогири. Портал поглощал их без следа, и образцы крови уносились по адресам тайных лабораторий или кабинетов того самого загадочного Доктора. Каждый такой анализ был не просто медицинским тестом. Это был ключ. Расшифровка генетического кода, поиск унаследованной силы, определение потенциала. Капля за каплей, пробирка за пробиркой, Зеро собирал не только детей, но и саму суть их происхождения, строя из этого чудовищный пазл, конечную картину которого пока не видел никто, кроме него самого. И Кадзуо, выполняя свою роль, чувствовал, как с каждой новой "операцией" его собственная душа покрывается тонким, липким слоем той самой извращенной надежды, которую он так мастерски впрыскивал в других.