Singles go in a boring stream

Прошло полгода. Полгода, за которые мне было буквально не продохнуть. Время текло не днями, а бесконечными чередованиями боли, усталости, ледяных расчётов и коротких вспышек лихорадочной активности. Я полностью погрузился в реализацию своего "злодейского плана", которому в порыве чёрного тщеславия дал название "Generation Zero". Оно звучало как манифест, как точка отсчёта для чего-то нового, что должно было стереть старый мир. Первой и самой лёгкой победой стало место. Я упросил, а на деле, тонко потребовал, у Все за Одного особняк в северных предгорьях префектуры Нагано. Это была массивная, мрачноватая постройка из тёмного камня и дерева, затерянная среди вековых кедров. Понятия не имею, как он использовался раньше, то ли как тайное убежище, то ли как склад для чего-то невообразимого, то ли просто как каприз. Меня это кристально не волновало. Место было идеальным. Воздух здесь был острым и холодным, как лезвие, пропитанным запахом хвои и влажной земли. Безопасность - абсолютная. Горы стояли немыми, величественными стражами, леса были густыми и непроходимыми, реки - быстрыми и шумными, заглушающими любые звуки. Но главным была уединённость, граничащая, однако, с доступностью. До ближайшего крупного города пара часов на машине. Достаточно, чтобы не вызывать подозрений частыми гостями, но и достаточно близко для связи и снабжения. Расположение здесь "частного интерната премиум-класса для одарённых детей" не вызовет вопросов. Напротив, в глазах общества это будет выглядеть как благородная инициатива, достойная всяческого одобрения: здоровый горный воздух, спокойная обстановка для учёбы и развития. Это была лишь оболочка, самая простая часть. А под ней начиналась настоящая, кропотливая и опасная работа. Финансирование. Особняк, несмотря на свою монументальность, требовал серьёзной перестройки. Нужны были учебные классы, лаборатории, жилые блоки, независимая система безопасности. Все за Одного, без сомнения, не отказал бы. Его кошелёк казался бездонным. Но во мне, в самой глубине, зрело твёрдое убеждение: нельзя вечно строить свой фундамент на чужих, отравленных подачках. Каждая такая "помощь" - это ещё одна нить, привязывающая меня к кукловоду. Нужен был собственный, независимый источник. Сам план интерната был лишь фасадом. Параллельно, в чертежах и в моей голове, возникала пристройка - официально "Научно-исследовательский центр поддержки одарённых детей с уникальными особенностями". Эта вывеска объясняла бы многое: присутствие врачей (вроде Доктора), странное оборудование, а главное - детей из приютов. Ведь не все воспитанники будут отпрысками платёжеспособных геройских семей. Некоторые будут "бесплатными", "одарёнными сиротами", взятыми под крыло благотворительного фонда. Этот фонд, конечно же, будет моим, а дети - теми самыми, кого мы с Оле-Лукойе и Зрячим методично искали. И о том, чтобы настоящие, живые родственники детей, внуков героев (те, кто их воспитывает, не зная правды) сами, добровольно, направили своих подопечных в мой интернат… за этим уже следил Кадзуо. Его тихий, проникающий голос, его причуда, будет шептать в уши приёмным родителям, опекунам, социальным работникам. Он будет внушать уверенность, престиж, абсолютную безопасность и блестящие перспективы для ребёнка в "Академии Зеро". Никто не заподозрит подвоха. Это будет выглядеть как их собственное, обдуманное решение. Так, слой за слоем, я возводил не просто школу. Я создавал инкубатор. Место, где из обломков чужих предательств и лжи будет выращиваться нечто новое. Поколение, не обременённое старыми иллюзиями. Поколение, для которого я буду не мальчишкой, не директором, а пророком. И каждый день, превозмогая слабость тела, я составлял списки, изучал чертежи, ставил задачи Свитчу, отправлял указания Курогири. Время отдыха закончилось. Началась стройка. И первой постройкой была сложнейшая, многоуровневая легенда, в которую должны были поверить все. Естественно, я не был настолько глуп, чтобы одним махом отсечь щедрую, пусть и мерзкую, руку, меня кормившую. Полный отказ от "пожертвований" Все за Одного был бы не просто дерзостью, это было бы самоубийством и глупостью. Но я настаивал на изменении формы. Средства должны были поступать легально, отмытые несколькими слоями, через подконтрольные, кристально чистые на вид фирмы-прокладки. Это был первоначальный капитал, фундамент, на котором предстояло вырастить независимую финансовую империю. Следующим шагом требовалось подключить общественность. Краудфандинг и PR. Здесь на сцену вышел Свитч, и его работа была поистине виртуозной. Он создал не просто историю, а трогательный, душещипательный нарратив о спасении "особенных детей", чьи уникальные причуды делают их изгоями в обычном мире. О благородном фонде, стремящемся дать им шанс на образование, развитие и счастливое будущее в безопасных, специально оборудованных условиях. Он растекался по социальным сетям, форумам, новостным агрегаторам с вирусной точностью. Общественное мнение, этот гигантский, сентиментальный зверь, клюнуло мгновенно. Героям и официальным лицам ничего не оставалось, кроме как поддержать инициативу - иначе они рисковали выглядеть чёрствыми монстрами в глазах толпы. Вообще, Свитч оказался тем самым незаметным, но критически важным винтиком, который скреплял всю конструкцию. Он был задействован в каждом этапе: от взлома баз данных и поиска информации до создания цифровых прикрытий и управления финансами. Его безпричудность для меня не была недостатком, я её попросту не замечал. Напротив, с ним я чувствовал себя… собой. Чище, чем с кем-либо ещё. Он был живым напоминанием, весточкой из той, уже почти стёршейся реальности, где не существовало сверхспособностей, и всего нужно было добиваться ограниченными силами и остротой ума. В его присутствии не нужно было играть роль всемогущего злодея или беспомощного ребёнка. Мы просто решали задачи. И он, в свою очередь, менялся. Его прежняя настороженность, вечный, липкий страх и зажатость постепенно испарялись, словно утренний туман под солнцем. Взгляд из-под стёкол очков стал другим – сфокусированным и подозрительно восхищенным. В нём появилась жадная готовность браться за любые, самые сложные поручения, стремление угодить и даже… некое слепое обожание. Я мог его понять. Здесь, под моим началом, в этой странной, тёмной игре, он перестал быть "безпричудным ничтожеством". Он стал архитектором, стратегом, мастером иллюзий в цифровом пространстве. Я дал ему то, чего у него никогда не было - значение. Далее вступала в дело «Консультационные услуги» Доктора. Его сеть частных клиник начала обслуживать (за совершенно астрономические, отмытые через несколько счетов суммы) очень специфическую клиентуру: героев, нуждающихся в лечении без лишних вопросов, и злодеев, требующих хирургического вмешательства без лишних записей. Доктор, конечно, покряхтел для вида, поизображал недовольство, но я видел, как в глубине его глаз, за толстыми стёклами, горит неподдельный, алчный интерес. А когда я набросал ему идею открыть при клинике "Центр психологической помощи для героев, страдающих от профессионального выгорания и посттравматического синдрома", объяснив, что это сделает их морально мягче и позволит собрать тонны компромата, он чуть ли не захлопал в ладоши от восторга. Кстати, о компромате. Собранная грязь не должна была пропадать даром. Она аккуратно, через цепочки ненадёжных, но проверенных посредников, продавалась в Серой Зоне. Здесь мне пригодились прошлые, смутные связи времён жизни с Даби - наёмники, брокеры, торговцы информацией. Я знал, кому можно предложить сделку, не опасаясь немедленного предательства (хотя слово "доверие" в этих кругах было синонимом наивности). Каждая продажа пополняла наш тайный фонд и укрепляла связи в подполье. Логистической палочкой-выручалочкой стал Курогири. Я быстро осознал потенциал его причуды за пределами роли няньки. Он стал основой для идеальной, непревзойдённой курьерской и транспортной службы для подпольного мира. Доставка запрещённых грузов, артефактов, людей, той же информации мгновенно, без следов, без таможни и пограничного контроля. Это оказалось не просто удобно. Это была золотая жила. Спрос на такие услуги в криминальном мире зашкаливал, и мы брали за них соответствующую, баснословную плату. Каждый успешный "прыжок" Курогири приносил не только деньги, но и долги, обязательства, связи - ту самую валюту, что в нашем мире ценилась порой выше золота. Так, виток за витком, из паутины лжи, шантажа, цифровых миражей и мгновенных перемещений, начинала складываться настоящая, живая, дышащая структура. Не просто план на бумаге. А организм. И я чувствовал, как с каждым днём его пульс бьётся всё увереннее, всё независимее от того гигантского, багрового сердца, что породило его зародыш. Однако, как оказалось, одних лишь материальных и организационных трудностей было мало. Мой амбициозный проект требовал не только золота и лжи, но и личной мощи. Он нуждался в фундаменте из плоти, крови и контролируемой аномалии. И здесь я упёрся в собственные, весьма жалкие, пределы. Взявшись за эту проблему, за дело с энтузиазмом принялись два самых неподходящих для роли наставника существа: сам Все за Одного, как главный архитектор силы, и его верный слуга Доктор, в роли… скажем так, физиолога и экспериментатора. Моё "обучение" превратилось в чёткий, безжалостный режим, расписанный по минутам. С одной стороны - сбалансированные, но изматывающие физические нагрузки под присмотром Доктора. Не детская зарядка, а настоящая подготовка: упражнения на выносливость, координацию, реакцию. Моё тело, до этого бывшее лишь хрупкой оболочкой для мозга и причуды, начало медленно, с болью и скрипом, приобретать форму, крепчать. Это была не забота о здоровье. Это была ковка инструмента. С другой стороны - еженедельные "частные уроки" с Все за Одного. Управление причудой. Поначалу Доктор, после тщательнейших анализов и тестов, обрушил на меня холодный душ разочарования. Он определил, что моя причуда по своей природе сугубо негативная. Она - барьер, щит, подавитель. Мои тайные надежды на то, чтобы научиться манипулировать чужими способностями, перенаправлять их, рассыпались в прах. Моя сила была не орудием нападения, а исключительно обороны. Или, как я начал понимать, инструментом контроля. Но Все за Одного не был бы собой, если бы остановился на таком приговоре. Он не видел ограничений, он видел потенциал. «Ты мыслишь слишком мелко, Тома,» говорил он своим бархатным, всепроникающим голосом, «Запрет, подавление… это лишь грубая сила. Настоящее мастерство - в избирательности и масштабе». Он направил меня по пути расширения и тонкого контроля. Уроки превратились в мучительные, изнурительные сеансы концентрации. Я учился не просто включать свой золотой щит. Я учился формировать из него антипричудные поля разной плотности и радиуса - от едва заметного сияния вокруг ладони до пузыря, способного на несколько секунд окутать всю комнату, создавая внутри зону абсолютного молчания для любой причудной активности. Я учился избирательному подавлению. Не просто блокировать всё подряд, а нацеливать своё влияние. Это как погасить пламя в одной руке Даби, оставив другую горящей. Заставить голосовую причуду одного смолкнуть, в то время как телекинез другого продолжал бы работать. Это требовало невероятной ментальной дисциплины и понимания самого принципа чужой силы. И самое сложное - воздействие на предметы, созданные причудами. Лёд, световые конструкции, материализованная энергия. Моя сила могла не просто разбить их. Она могла дестабилизировать, заставить потерять форму, "забыть" своё предназначение, рассыпаться на молекулы раньше времени. Это было похоже на введение вируса в чужую программу. Каждый такой урок оставлял меня выжатым, как тряпку, с носовым кровотечением и дрожью в коленях. Доктор фиксировал все показатели, бормоча что-то о "стресс-тестах для нервной системы" и "расширении каналов". Все за Одного наблюдал со своей каменной невозмутимостью, лишь изредка внося ледяные, точные корректировки. Это была не тренировка. Это была переплавка. Они брали то, что было дано моему телу природой как простая защита, и методично, жестко растягивали, выкручивали, затачивали, превращая в нечто иное. В оружие. В инструмент абсолютного контроля на поле боя, где решает не грубая сила, а право разрешать или запрещать само её существование.

***

В течение следующих шести месяцев Томура наблюдал за Томой как за призраком, мелькающим на периферии его собственного, застывшего существования. Он почти не видел его. А когда видел, то это была лишь тень - бледная, измождённая, вечно куда-то спешащая. Этот семилетний мальчик превратился в живой укор. Тома либо погружался в бумажный океан документов и финансовых отчётов, сидя за столом, который казался ему великоватым, либо шагал по коридорам с Доктором, обсуждая что-то тихим, серьёзным голосом, либо исчезал за закрытыми дверями на изнурительные уроки с Учителем. Порой Томура заставал его у барной стойки, окружённого своими взрослыми подчинёнными - слепым мужиком, трясущимся подростком с ноутбуком и другими, новыми лицами. Они говорили о поставках, о логистике, о "контингенте", и Тома отдавал приказы коротко, чётко, без тени сомнения. Томура наблюдал за этим преображением со странной, раздирающей его изнутри смесью восхищения и глубокого, ядовитого презрения. Он видел, как надоедливый, тихий сопляк превратился в миниатюрного, но неоспоримого мастера, вокруг которого вращались взрослые люди. А Томура был бесполезен в этих новых, сложных играх. Он не развивал свою причуду дальше примитивного разрушения, откровенно саботируя любые намёки Учителя и Курогири. Он застрял в прошлом, в гневе без цели, в то время как мир вокруг него менялся. Их редкие пересечения в коридорах были особенно унизительны. Тома даже не утруждал себя тем, чтобы его игнорировать. Он попросту не замечал. Его взгляд скользил по Томуре, как по стулу или вазе, без интереса, без оценки, как по предмету, не заслуживающему ни секунды внимания. И от этого в груди Томуры клокотала новая, незнакомая неприязнь, замешанная на горькой зависти к той силе и влиянию, которыми обладал этот мальчишка. Он начал искать стычки. Любой повод, чтобы бросить вызов, доказать, что он всё ещё здесь, что он всё ещё сильнее, значимее. «Ты просто ребёнок,» прорычал он однажды, загораживая Томе дорогу, когда тот проносился мимо со стопкой файлов, «Ребёнок, который играет во взрослые игрушки.» Тома остановился. Он медленно поднял голову. Его глаза, тусклые и пустые, встретились со взглядом Томуры, но не зажглись в ответ огнём. В них не было ничего. «Ну, по крайней мере, я играю во взрослые игрушки,» произнёс он равнодушно, но в его ровном тоне сквозила тонкая насмешка. Он снова взглянул на чертёж какой-то реконструкции в своих руках, «В отличие от тебя. Тебе не надоело сидеть за компьютером и играть в свои детские стрелялки? Или, может, в "Весёлую ферму"? Нужно помочь с урожаем?» Слова ударили точно в цель, в самое больное место. Лицо Томуры вспыхнуло от унижения. Этот… этот сопляк посмел назвать его ребёнком! И самое ужасное - он был прав. Пока Тома строил империи и командовал взрослыми, он, Томура, сидел в своей комнате и давил пиксельных монстров, пытаясь заглушить пустоту. «По крайней мере, мне весело!» выкрикнул он в ответ, и его голос прозвучал громко, резко, почти по-детски надрывно в тишине коридора, «В отличие от тебя, засыхающего задохлика!» И тут произошло нечто неожиданное. Тома отвёл взгляд. Не из-за страха или стыда. Его взгляд просто ушёл в сторону, в пустоту стены. И в его обычно таких пустых зелёных глазах на миг промелькнуло что-то другое. Что-то похожее на тоскливую ностальгию, на глухую, давно похороненную печаль. «Веселье?» переспросил он тихо, почти про себя, «У меня нет на это времени. Да и… желания.» Томура замер, ошеломлённый. Это была трещина. Первая и единственная трещина в той безупречной, ледяной маске, за которой он всегда прятался. На мгновение Томура увидел не мини-мастера, не расчётливого злодея, а просто… одинокого маленького мальчика. Ребёнка, на которого слишком рано взвалили неподъёмный груз ответственности, отняв у него даже возможность мечтать о "веселье". «Тома…» начал он тихо, и в его собственном голосе, к его ужасу, прозвучала не злость, а что-то вроде… понимания? Смутной жалости? Но момент длился лишь долю секунды. Тома резко дернул плечом, словно стряхивая с себя эту нежелательную слабость. Он опять уставился в чертёж, его лицо снова стало каменным. «Нет. Просто иди и займись чем-нибудь полезным,» забормотал он, избегая взгляда, словно стыдясь той мимолётной откровенности, «Хотя бы вынеси мусор из своей комнаты сам. Курогири нужен мне для задач поважнее, чем уборка в твоём свинарнике.» И всё. Сочувствие, вспыхнувшее в Томуре, испарилось, словно его и не было. Его сменила знакомая ярость. Он нахмурился так, что глаза стали узкими щелями, и схватил край того самого чертежа, который держал Тома. Пять пальцев впились в бумагу, и в следующее мгновение она рассыпалась тонкой, серой пылью, оседая на пол. «Хорошо!» прошипел он, и каждый слог был заряжен ненавистью, «Я сам вынесу свой мусор! Посмотрим, будет ли меня волновать, если ты, зазнавшийся сопляк, переутомишься и свалишься замертво от своей "важной работы"!» Он развернулся, грубо толкнув дверь, чтобы та с грохотом захлопнулась за его спиной, оставив Тому одного в коридоре с горстью пепла от его чертежа. Когда Томура, всё ещё тлея от ярости, ворвался в свою комнату, его взгляд машинально упал на приставку. А рядом, на пыльной полке, лежали два геймпада. Один, потрёпанный, привычный, продолжение его собственной руки. Второй, новенький, нераспечатанный, с той самой безнадёжно яркой упаковкой, что он купил семь месяцев назад в порыве странного, смутного ожидания. И внезапно его накрыло волной чувства, такого острого, что он едва не задохнулся. Это была не просто досада. Это была болезненная, щемящая обида, глубоко запрятанная и теперь вырвавшаяся наружу. Он ведь… он ведь представлял себе. Глупо, по-детски, тайно. Что этот новый, тихий мальчишка станет его младшим братом. Неумелым, может, надоедливым, но своим. Тем, кого он, в виде исключения и с высоты своего "опыта", научит проходить сложные уровни, с кем будет вместе смеяться над дурацкими смертями на экране, с кем разделит эту единственную отдушину в своём мрачном мире. Второй геймпад должен был стать символом этого союза, мостиком между двумя одинокими островами. Но он так и остался лежать. Не просто неиспользованным. Заброшенным. Забытым, как ненужный аксессуар к несбывшейся мечте. Томура медленно подошёл и поднял его. Пластик был холодным и чужим под его пальцами. И в этот момент сердце в груди сжалось с такой физической болью, будто его сдавили ледяной рукой. Он почувствовал себя преданным. Брошенным. Даже не отвергнутым - его попросту проигнорировали, как нечто настолько незначительное, что даже не заслуживало отказа. Тома никогда не играл с ним. Ни разу. Даже не заглянул из любопытства. Не кинул мимоходом: «А что это?» Он был слишком занят. Слишком важен. Его мир состоял из документов, планов, взрослых разговоров и изнурительных тренировок. В нём не было места для детских забав с каким-то "старшим братом", который сам застрял в детстве. «Он… никогда…» прошептал Томура, и горечь, подступившая к горлу, была вкусом пепла и разочарования. Слепая, всесжигающая ярость нахлынула с новой силой, смешавшись с уязвлённой, детской гордостью. Он швырнул неиспользованный геймпад через всю комнату так, что тот, ударившись о стену с глухим пластиковым треском, разлетелся на несколько частей. Это был акт бессильного разрушения, и от этого стало ещё больнее. Он выбежал, не помня себя. Его ноги сами понесли его обратно, к двери Томы. Он больше не думал. Он чувствовал. «ТОМА!!!» его крик, хриплый и разорванный, оглушил тишину коридора, прежде чем он грубо, без стука, ворвался в комнату. Тома, сидевший за столом, уставленным чертежами и графиками, едва вздрогнул. Он лишь медленно оторвался от бумаг, и его тусклые зелёные глаза поднялись на Томуру. В них не было страха. Было раздражение, холодное, усталое, и лёгкая растерянность перед этим внезапным, бессмысленным вторжением. «Что ещё?» фыркнул он, откидываясь на спинку стула с тяжёлым вздохом, который был не по годам. Томура, задыхаясь, ткнул в него дрожащим пальцем. Его лицо пылало, а в глазах стояли невыплаканные, позорные слёзы ярости. «Почему ты никогда не играл со мной?!» выкрикнул он, и голос его сорвался на визгливую, детскую ноту, «Я купил этот дурацкий, новый геймпад! Для тебя! А ты… ты к нему даже не прикоснулся! Ни разу! Ты даже не зашёл ко мне ни разу!» Он сделал шаг вперёд, и его крик стал громче, отчаяннее, «Ты должен был стать моим младшим братом! Мы должны были… должны были веселиться вместе!» На лице Томы что-то дрогнуло. Всего на миг. Жестокие, холодные складки вокруг рта смягчились. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на узнавание. Как будто сквозь искажённую маску обиды Томуры он увидел отражение чьих-то других глаз, другого времени, другой, такой же бессмысленной, детской боли. Но этот момент был короче вздоха. «Томура…» произнёс он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была лишь усталая, неумолимая правда, «У меня нет на это времени. У меня есть обязанности. Дела, которые нужно сделать. Важные.» Эти слова, сказанные так спокойно, ударили Томуру сильнее любого крика. Он знал, что это правда. Но от этого знания сердце разрывалось ещё сильнее. Ему хотелось упасть на пол, забиться в истерике, разбить всё в этой комнате, лишь бы этот каменный мальчик понял. Понял, как это больно, быть не нужным даже для простой, глупой игры. Внезапно Тома вздохнул, потёр переносицу - жест уставшего взрослого, который никак не вязался с его детским лицом. «Чего ты хочешь, Томура?» спросил он, и в его тоне звучало не раздражение, а почти… вымученное терпение, «Чего ты добиваешься?» В глазах Томуры вспыхнул вихрь - гнев, обида, жгучее разочарование, и под всем этим - та самая детская, незаживающая рана отверженности. Он снова почувствовал себя ребёнком. Маленьким, невидимым, ненужным никому. «Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПОИГРАЛ СО МНОЙ!» закричал он, и его голос, сорвавшись на самый верх, прозвучал уже не как угроза, а как отчаянная, безоружная мольба. Слова вылетали путаным, горячим потоком, обнажая ту самую хрупкую, спрятанную под годами злобы надежду, которая теперь разбивалась о каменную стену взрослости этого семилетнего мальчика. «Поиграл с тобой…» тихо, отстранённо, словно пробуя на вкус чуждое понятие, произнёс Тома. Его взгляд, ускользнув от Томуры, медленно вернулся к морю бумаг на столе. Его пальцы, тонкие, почти прозрачные, с синеватыми прожилками у ногтей, легли на край документа. Они слегка дрожали, эта мелкая, неуловимая вибрация была знаком постоянных перегрузок, которые ломали его тело изнутри. И сейчас они, казалось, водили по бумаге не просто так, а вычерчивая невидимый, сложный узор его мыслей. Похоже, слова Томуры действительно задели какую-то потаённую струну, заставив его задуматься. Гнев, ещё секунду назад пылавший в Томуре, сдулся как воздушный шарик, оставив после себя лишь тяжёлую, сосущую пустоту. Он стоял и смотрел. Смотрел на эти дрожащие пальцы. Замечал тёмные, почти синяками лежащие круги под глазами мальчика, осунувшиеся плечи под слегка помятой тканью рубашки. Он видел теперь. Видел не надменного командира, а истощённое, измученное дитя, несущее на своих хрупких плечах груз, способный раздавить взрослого. Затем пальцы Томы дёрнулись. Непроизвольно. Несколько быстрых, отрывистых движений, будто нажимающих невидимые кнопки. Это был жест-призрак, мышечная память, вынырнувшая из глубин прошлого. Как будто его руки когда-то знали, как лежать на геймпаде. «Томура,» голос Томы прозвучал иначе. В нём не было привычной стали или льда. Он звучал искренне. Сломано, устало, почти как исповедь в полумраке, «послушай. Если я остановлюсь… если я позволю себе хотя бы на миг расслабиться… это будет равносильно смерти. Не просто моей. Смерти всего, что я задумал. Моих идей, моих планов. Я должен двигаться. Пока могу. Пока ещё не слишком поздно. Пока во мне ещё тлеют силы и это… это стремление что-то изменить.» Томура слушал, и с каждым словом он чувствовал себя всё большим дураком. Его детская, эгоцентричная выходка казалась теперь жалким лепетом на фоне этой тихой, леденящей душу откровенности. Он видел правду в этих тусклых зелёных глазах. У Томы действительно не было времени. Он сражался в какой-то своей, титанической, невидимой битве, о которой Томура даже не догадывался. «Тома…» только и смог он выдохнуть, и в его голосе уже не было обвинения. «Раньше,» продолжил Тома, и на его губах на миг мелькнула странная, призрачная усмешка, «до того как Учитель привёл меня сюда, я жил с одним наёмником. Он… читал мне комиксы. Отправлял на игровые площадки, хоть я и ненавидел их. Даже подарил потрёпанного плюшевого Всемогущего.» Он усмехнулся снова, но теперь в этой усмешке была горечь, словно он вспоминал не смешной, а трагический анекдот. Потом лицо его снова стало серьёзным, суровым. «Учитель даёт мне нечто другое. Ресурсы. Людей. Возможности. И я буду использовать их. До последней капли. До последней секунды. И когда они… когда он закончится, у меня уже будет своя, твердая земля под ногами.» Томура почувствовал, как к его горлу подкатывает горячий, тугой ком. Он видел не просто слова. Он видел решимость. Стальную, нечеловеческую целеустремлённость, горевшую в этом ребёнке с силой пламени. Это пугало до дрожи. И в то же время… вдохновляло. Такого огня не было в нём самом. «Так ты говоришь…» прошептал Томура, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций, «что ты не можешь. Просто не можешь остановиться и… поиграть?» «Не надо меня ненавидеть, Томура.» Тома поднял голову, и его зелёные глаза устремились прямо в алые глаза. Взгляд был пронзительным, почти физически ощутимым. «Ненавидь кого угодно. Героев, этот мир, Учителя, самого себя. Но только не меня. Потому что я…» Он сделал паузу, и следующий звук был почти шёпотом, но от этого только весомее. «Я обещаю. Когда всё это закончится… когда я закончу то, что должен… мы обязательно поиграем вместе. Я обещаю.» Это было больше, чем просто обещание. Это была клятва. Вырванная из самого нутра, из последних запасов той детской нежности, что, казалось, давно умерла в нём. Томура неожиданно почувствовал, как предательская жара подступает к векам. Слезы, острые и незнакомые, защекотали глаза. Он резко заморгал, отворачиваясь, стиснув зубы, делая всё, чтобы не дать им пролиться. Не перед ним. Не перед этим мальчиком, который сам, наверное, забыл, как плакать. «Хорошо,» пробормотал он, и его голос прозвучал хрипло, с нарочитым раздражением, скрывавшим всю бурю внутри, «Я… понял. Ладно.» Он уже поворачивался к выходу, делая шаг, но задержался на пороге, не оборачиваясь. «Только смотри…» выдавил он, и в этих словах была уже не угроза, а что-то вроде… договора. Просьбы. «Ты лучше сдержи это своё… обещание.» И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Тому одного с его бумагами, его дрожащими руками и этой новой, странной, тяжёлой надеждой, что теперь висела в воздухе между ними, хрупкая, как паутина, и прочная, как сталь.

***

Отчеты. Они лежат передо мной не бумагой, а холодным, цифровым водопадом на экране ноутбука Свитча. Я никогда не думал, что буду вот так, в полумраке подсобки, которую Зеро назвал "операционным центром", размышлять о финансировании… интерната для одарённых детей. Ирония ситуации горька, как полынь. Свитч щёлкает клавишами рядом, его тень, удлинённая светом монитора, нервно подрагивает на стене. Он нашёл ещё три фирмы-прокладки в офшорах, через которые можно пропускать "пожертвования" от нашего таинственного спонсора. Мальчишка без причуды оказался гением в этой тихой, цифровой войне. Он строит финансовые лабиринты с таким же фанатичным рвением, с каким я когда-то пытался выстроить стену между сыном и этим миром. «Зеро говорит, что нужен ещё один легальный поток,» бормочет Свитч, не отрываясь от экрана. Его голос потерял былую дрожь, теперь в нём слышна сосредоточенная озабоченность механика, разбирающего сложный двигатель, «"Услуги Доктора" приносят, но это… грязновато. Нужно что-то белое. Чистое. Чтобы герои сами несли деньги и говорили "спасибо". Он предлагает краудфандинг под историю про… спасение уникальных детей.» Я смотрю на цифры. Суммы, которые Зеро запрашивает и которые уже вращаются, головокружительны для такого проекта. Это не просто ремонт особняка в Нагано. Это фундамент для чего-то долговечного, почти государства в государстве. И весь этот фундамент, если копнуть глубже, пока что зиждется на одном источнике. На его Учителе. Меня это гложет. Не как наёмника, нам платят исправно, и даже щедро. Это гложет меня как отца. Каждая йена, пришедшая из той тьмы, это ещё одна невидимая нить, привязывающая мальчика к тому, кого он хочет однажды перерасти. Зеро это понимает. Я видел, как он заставляет Свитча искать обходные пути, создаёт видимость самостоятельности. Он играет в опасную игру, пытаясь откусить кусок от пирога, который ему подносят, и при этом не попасться на крючок того, кто этот пирог испёк. Это смело. Безумно смело для семилетнего. И чертовски умно. Зрячий, сидящий в углу на ящике с оборудованием, тихо вздыхает. Он не видит цифр, но слышит наш разговор. Его "взгляд" направлен куда-то в пространство между нами. «Деньги пахнут,» говорит он вдруг, его низкий голос режет тишину, «Легальные пахнут бумагой, чернилами, потом тех, кто их заработал. Эти…» он слегка кивает в сторону, где мысленно располагается источник основного финансирования, «пахнут озоном после грозы и пеплом. И тем, и другим можно обогреться. Но одно оставляет след на руках. Другое… выжигает изнутри.» Он прав. И Зеро, кажется, это знает. Его план - это не просто собрать детей. Это создать для них экосистему. Интернат - лишь фасад. За ним должен быть свой законный доход, своя "благотворительность", свои связи в обществе. Он хочет не просто спрятать их, а интегрировать. Чтобы их будущее не зависело от прихоти того, кто их собрал. Это мудрость, выстраданная не годами, а какой-то недетской, жестокой ясностью. «Курьерская служба через порталы,» тихо добавляю я, глядя на график перевозок, который Свитч вывел на второй экран, «Это гениально и безумно. Никаких следов. Идеальная логистика для подполья. Деньги текут рекой.» И ужас в том, что это работает. Зеро взял причуду, способную легко убивать и похищать, и превратил её в инструмент бизнеса. Безжалостный, но эффективный. «Он строит крепость,» говорит Свитч, и в его голосе звучит то самое странное восхищение, «Но не из камня. Из документов, денежных потоков и… легенд. Каждый наш отчёт, каждая успешная доставка - это ещё один кирпич.» «И каждый из тех детей, чьё "звучание" я запоминаю,» добавляет Зрячий, «это не просто кирпич. Это… живой раствор. То, что должно скрепить всё это.» Мы замолкаем. Трое, каждый со своей болью и своими грехами, сидим в темноте и обсуждаем финансовую стратегию семилетнего мальчика, который хочет перекроить мир. Это абсурдно. Это страшно. Но в этом абсурде есть своя железная логика. Зеро не просит у нас слепой веры. Он даёт работу. Чёткую, понятную, важную. Он платит не только деньгами, но и… значением. Зрячий - не просто слепой калека. Свитч больше не нуль. Я… я не просто неудачник с опасной причудой. Здесь, в этой зарождающейся тени новой структуры, у каждого есть роль. И эта роль - часть плана, который больше нас всех. Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя тяжесть в веках. План Зеро - это паутина. Мы все уже в ней. И пока что, как это ни парадоксально, это единственное место, где я чувствую, что могу что-то изменить. Хоть что-то. Чтобы когда-нибудь, если всё получится, мир для моего Хитоши и для тех детей в Нагано был хоть чуточку безопаснее. Или, по крайней мере, у них была бы крепость, в которой можно укрыться. Даже если фундамент её пока что пахнет озоном и пеплом.