ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

Сердце его — пепел, и надежда его ничтожнее земли, и жизнь его презреннее грязи.

Прем. 15, 10.

— Почему ты меня отпустил? Незнакомец обрёл имя. Пифон. Тот, кого все боятся. Тот, кто всех убил. — Всегда один остаётся в живых. — И твой выбор пал на меня? Пифон пожимает плечами, сидя напротив меня на кухне. Вытянув больную ногу, прислоняюсь спиной к стене. Это сон, потому что я говорю и слышу. — Тебе нужна помощь. Сутки ты сидишь здесь и совсем не двигаешься. — Я не могу пошевелиться, — и оголённой челюстью двигать в реальности. — Я помогу тебе раздеться. Костюм пропитан пóтом и гноем. — Не надо. Мне и так хорошо. Не нужна помощь. — Позвать Монику? Ей не откажешь. Она сгорит, дотронувшись до тебя, а я ничего не почувствую. — Моника… — качаю головой, — она не увидит меня таким. Пускай думает, что меня нет в живых. — Она считает, что ты мёртв. Она не выдержит этого. — О чём ты? — Известие о твоей смерти убивает её. Моника теряет смысл жизни. — Кто ей сказал, что я умер? — Детектив. — Сволочь... Он пасёт её? Как он догадался, что мы связаны? — Моника сама рассказала. — Дурочка… Зачем? Он её угробит. — Детектив её отпустил. Он узнал от неё всё, что хотел. — То есть ничего? — Да. — Отлично… Просто замечательно… Пот течёт на глаза. Кожа жжёт. На мне практически не осталось живого места. Чувствую гниение под костюмом. — Так ты позволишь помочь? Человек, который ещё вчера уничтожил толпу отмеченных, предлагает мне помощь. Странно… но он много лет со мной. Он не сделал мне ничего плохого. — Если не брезгуешь, — подаю ему руку. Пифон просовывает руки за спину и поднимает. Передвигаясь на одной ноге и не наступая на больную, я присаживаюсь на стул. Долой пиджак, галстук с рубашкой, брюки и ботинки. Остаюсь в трусах. — Ну как я тебе? — улыбаюсь ошмётками рта. — Красавчик? Можешь выкинуть мой костюм. Я больше не надену его, не пойду на Оазис. Пифон напротив — смотрит на убогое гниющее тело: — Что бы ты попросил у черепа? — Быть простым человеком. — Отказаться от огня? — Да. — А как же рак? Как же немота? — С этим можно жить. С раком, конечно, не так долго, но всё же. Я люблю тишину. Привык жить в тишине. — Ты вроде бы хотел слышать. — Хотел… но не хочу слышать упрёки. — Вновь услышать голос Моники? — Впервые услышать голос Марры. — Я могу вылечить тебя от рака. — Для чего? — Просто. Чтобы жить нормальной жизнью. Тебе же больно. — Огонь приносит больше боли. Единственное, чем ты можешь помочь, это взять нож со стола, — киваю на нож, — и отрезать больную ногу. — Я могу вылечить рак, и тогда ногу не нужно будет отрезать. — С раком можно жить, а с ногой, из которой лезут черви, — нет. — Зачем ты это делаешь? Сжигаешь всё на своём пути. Какой в этом смысл? — Тебе не понять. — Попробуй объяснить, — Пифон садится на корточки передо мной. — Ради страха. Я хочу, чтобы люди меня боялись. Не из-за внешности, а из-за того, что я несу за собой. — Смерть? — И все дети кричали: «Пожалуйста, прекрати, ты меня пугаешь». Я во власти этой ужасной энергии. Всё правильно, чёрт возьми, вы должны бояться меня. В чьих руках теперь власть? — Твоё кредо? — Слова моего отца. Я прочитал их на его губах, когда он спас меня в детстве. Я сжёг деревню, сгорели все, кроме меня. И тогда появился отец. Он взял меня за руку и отвёл в детский дом. Перед уходом отец сказал эти слова, я уловил в них смысл и запомнил. Больше отец не появлялся в моей жизни. — Ты помнишь его? — Нет. Я не помню, как он выглядел, даже не слышал его голос. Странно, ведь слух у меня тогда был, но отец решил скрыть голос. Наверное, я бы его запомнил. Думаю, у меня хороший отец. Да, его не было в моей жизни, не воспитывал меня, но он взял за руку и не почувствовал жар. Отец смотрел в глаза и не отворачивался. Определённо, он — хороший человек.

***

— Ночёвка? Серьёзно? — А почему нет? — впускаю Сару в квартиру. — Эмиль, нам не по шестнадцать. И что мы будем делать? Спа-а-ть? Прям всю но-о-чь? — Ну да. Сара раздевается и отдаёт контейнеры, украденные из кафе. — Что на этот раз? — встряхиваю один. — Три разных торта. По куску на каждого, последний разделим. — Вкусные? — Ради тебя спиздила самое сладенькое, — Сара целует меня. После инфаркта и обработки швов мы занялись любовью, после чего Сара отправилась на работу. Я позвонил ей через пару часов и предложил кое-что получше. — Значит, ночёвка, — Сара занимает место на диване. — Чур я сплю в трусах! — победно поднимает руку. — Я тоже, — со смехом подаю тарелку с клубничным тортом. Себе кладу шоколадный. — А ты спросил разрешения у моего отца? — Думаю, он не будет против, — подсаживаюсь на диван, — но предупреди его, пожалуйста. Сара набирает Джозефа: — Пап, я останусь на ночь у Эмиля, — пауза. — Да, того самого, — пауза. — Нет, всё хорошо. Пап, я встречаюсь с Эмилем, — пауза. — Хорошо. Поешь что-нибудь, в холодильнике есть еда. Не сиди перед телевизором допоздна. Пока. — Ну? — Папа передаёт тебе привет. — Он не против меня? — А ему не всё равно? — недовольная Сара с набитым ртом. — Мы встречаемся, — улыбаюсь. — Блять, перестань лыбиться. Я отламываю клубничный торт: — У меня вкуснее. — Как маленький ребёнок, — она закатывает глаза. — Послал же Бог дурака! — Что бы ты ни говорила, всё-таки меня любишь. — Себя я люблю больше. — Что почувствуешь, если я уйду от тебя? — Ты меня для этого пригласил, кидалово? — Нет-нет. Просто, — ковыряюсь в тарелке, — к слову пришлось. Сара идёт мыть тарелку. Мою пустую тарелку не берёт. — Сам помоешь. Не маленький. — А знаешь, — виновато смотрю на неё снизу вверх, — я всё-таки тебя люблю. — Ты — дурак, — вытирает руки полотенцем. — И ты меня любишь. Мы занимаемся любовью. Я снизу, она сверху. Перемудрил. Путаюсь в мыслях и быстро кончаю, за что Сара меня ругает, но после смеётся не со зла. Мы съедаем третий кусок торта и ложимся спать. Сара включает телевизор, который я принёс по её просьбе, и засыпает. Около десяти вечера проверяю Мурира. Ему нужна помощь. Это сделаю не я, а Джеймс. В начале одиннадцатого появляюсь перед детективом. Ничего не изменилось. Он продолжает считать меня всеобщим злом. Жаль. — Эмиль, какого хера не спишь? — Сара ворчит в подушку. — Я сплю, — смотрю в потолок. — А чё ворочаешься? Под тобой кровать ходуном ходит! — Извини, — поворачиваюсь к ней спиной. Я не засну. Бог Снов не спит. — Сара, у тебя нет родственника доктора по фамилии Тейлор? — Тебя сейчас реально волнует этот вопрос? — У лечащего врача моего сына фамилия Тейлор. — Тогда я соболезную ему. Дядя Джереми — говнюк. Он лечит платных больных. У твоего сына есть деньги? — Нет. Он числится как подопытный пациент. — Отстой. Таких пациентов дядя скидывает на других докторов. Типа он записывает больного на своё имя, а потом, когда непосредственно начинается лечение, за его жизнь не отвечает. Системе много лет. Никто не жаловался, потому что все умерли. — Ты с ним не общаешься? — Он отказался от собственного брата. Ни цента не перевёл моему отцу. На хер мне такой дядя? Дело не в деньгах, а в отношении. Дядя вычеркнул из жизни брата и племянницу. Твой сын ещё жив? — Пока да. — Счастливчик. Доктору Тейлору не повезло. Он сгорел в больнице пару дней назад. Вонючий ублюдок получил сполна. Слава богу мне не пришлось его хоронить. — Справедливость восторжествовала. — Эмиль, иди на хер. Я уже сплю. — Спокойной ночи. Сегодня последняя ночь — ночь, когда Сара со мной. Завтра последний день и последняя ночь — ночь, когда всё закончится.