𐌐𐌓𐌉𐌔𐌋𐌵Ᏽ𐌀
1 марта 2023 г., 16:38
ПРИСЛУГА
С тех пор, как я оторвал от сердца Пауля и Германа, кое-что во мне изменилось. Друзья перестали наблюдать совершаемое мной безумие. Именно безумие, потому что по-другому не описать мои поступки. — Никаких бань. — Так точно, герр комендант. А что тогда? Мы с лейтенантом на перроне ждали поезд. — Подвал. Пора испробовать его в действии. — Загоняем пассажиров под предлогом помыться? — Да. Через отверстия в полу первого этажа высыпаешь циклон Б. Пожалуйста, заранее закрой окна. — Так точно. И сколько они будут умирать? — Двое суток. — Но, герр комендант, через бани быстрее. — Подвал охватит больше народа. Старых узников тоже отправь, они давно не мылись. — Старых? — От которых уже нет пользы, Параз, включи голову! — Слушаюсь, герр комендант! — Поезд идёт. Встречай. Без меня справишься, не маленький. Солдаты и охранники быстро подготовили подвал. Два фельдфебеля взяли по банке синих гранул. Я не палач, я — наблюдатель, демонстративный закрутивший на стуле напротив подвала. Параз отправил третью группу для принятия душа. Старые, сморщенные, бородатые и кудрявые свиньи. Недоженщины несли на руках мелких и курносых отпрысков, кормя хлебом. — Туда, — я указал на подвал. — Полностью раздеваетесь на улице и проходите внутрь. Без полотенец и мыла. По-другому. Параз стоял вдалеке и всматривался в молоденьких девушек и девочек подростков. Считал их привлекательными? Никогда в жизни не притронусь к жидовке. Не потерплю грязи на руках. Охранники загнали в подвал тысячную толпу. Большая камера для большого количества недолюдей. Человек в среднем делает двенадцать вдохов в минуту. Прожить без воздуха он может не более пяти минут. Затем начинаются конвульсии и неминуемая смерть. Именно это сейчас происходило в подвале. На 13-е марта 1942-о число уничтоженных в Шлангенхёле составляло четыреста двенадцать тысяч восемьсот девяносто один унтерменш. За девять месяцев под моим командованием казнили более четырёхсот тысяч. За девять месяцев можно выносить ребёнка, а я за это время предотвратил появление на свет около двух сотен тысяч еврейских крыс. Четыреста двенадцать тысяч — это много, но нужно больше. Возможно, из-за казней головные боли участились, а интенсивность увеличилась. Уколы Наделя перестали помогать, потому что доктор ставил их каждый день. — Герр комендант, больше отдыхайте. Вы же себя гробите. — Клаус, как дела с Клодетт? Мне показалось, или цвет её глаз изменился? — Вам не показалось, герр комендант, он изменился, стал светлее, чем положено. — А зрение? — Я ставлю специальные уколы, не снижающие зрение. — Зачем? — Она — моя подопытная. Я хочу выжать из неё всё. — Хорошо. Не забывай и о других узниках, слишком много их с карими глазами. — С превеликим удовольствием, герр комендант. Я стал замечать порядок у себя в комнате, а Мартин при первой же возможности просил у меня ключ. На кровати чистое бельё, к утру рубашки висели кипенно-белыми, ни одной пылинки на полках шкафа. Каждый день полный воды графин, а вечером что-нибудь сладкое на тарелке. По натуре я аккуратен, но почти месяц не убирался в комнате и не стирал форму. Нет времени. Либо казни, либо головные боли. — Мартин, ты — мой помощник, а не служанка. Я безусловно ценю то, что ты делаешь для меня, но не стоит. Это перебор. Больше не дам ключ от комнаты. — Вы про что, герр Бруно? А! Про это! Так это не я. На завтрак овсяная каша. Мартин с довольным лицом ел гадость. — Что значит, не ты? — Зондеркоманда. Я нанял помощницу. Она прибирается в Вашей комнате несколько раз в день. Кто-то использует женщин по прямому назначению, а я считаю, что женщины, в первую очередь, должны следить за чистотой и уютом. — Женщина? Кого же ты называешь женщиной? Зондеркоманда! Она — еврейка? — Герр комендант, в Зондеркоманде одни евреи. Я скинул тарелку со стола, завтрак Мартина оказался на полу. — Кем ты себя возомнил? — приставил к горлу наконечник трости. — Отдаёшь распоряжения, солдат? Скажи спасибо, что ты не на линии фронта! Что не в окопе с автоматом в руках! Скажи спасибо, что сидишь в тёплой столовой и жрёшь тошнотворную кашу! Ты не имеешь права отдавать распоряжения кому бы то ни было. Ты слушаешься только меня и выполняешь только мои приказы, сержант Ланге! Ты понял?! — Так точно, штандартенфюрер! — Приставил ко мне еврейскую шлюху? За то, что она драит мою комнату и вещи, я отблагодарю её ночью, а? — Никак нет, штандартенфюрер! В мыслях не было! — Мою одежду, мою кровать, где я сплю, трогала жидовская шлюха. Ты приказал? — у Мартина от волнения забегали глаза. — Подложил под меня уродку в полосатой робе?! — Герр комендант, я… — Заткнись! — я ударил его тростью по лицу. Мартин схватился за окровавленный рот. — Сейчас говорю я. Не заткнёшься — язык голыми руками вырву, — от Мартина пахло кашей и кровью, в глазах непреодолимый страх. — Сержант Ланге, немедленно выходишь из столовой и направляешься к крематориям. По расписанию очистка печей завтра, но сержант Ланге проведёт её сегодня. Один. Самостоятельно. После очистки наполнишь вёдра пеплом с прахом и отдашь лично в руки еврейским отпрыскам в бараках. После чего сопроводишь их на поле и убедишься, чтобы все вёдра высыпали на грядки. И только тогда ты вернёшься на территорию лагеря и отдашь последний приказ. Ты уведёшь еврейскую свинью, что подставил ко мне, и расстреляешь, а в доказательство принесёшь её голову. Ты меня понял, сержант Ланге? Я не потерплю от тебя вседозволенности. — Я не убью её, герр комендант… — прошептал Мартин. Не веря своим ушам, я выпрямился. — Вычищу печи и раздам прах детям, но не убью еврейку, герр комендант. — Я тебя сейчас сам сожгу в печи… Схватив Мартина за шиворот, я потащил его по полу к выходу. Солдаты и офицеры в столовой расступались, Ингрид то ли кричала, то ли плакала. Я выронил трость и еле-еле дохромал до улицы. — Как ты мог так поступить со мной, а, Мартин? Я же тебе доверял! — поволок его по земле до крематориев. Он сопротивлялся, упираясь ногами. — Вам нужна помощь, герр Бруно! — Не смей называть меня по имени! — У меня были исключительно хорошие намерения! Эта женщина поможет Вам! Герр комендант, Вы же её не видели! Я сделал так, чтобы вы не пересекались! Это просто прислуга! Она приходит, убирается, забирает грязные вещи и приносит еду! Она не попадается на глаза! Герр комендант! — мы почти пришли к крематорию №2. — Если Вам станет плохо, кто об этом узнает?! Кто сбегает за таблетками или уколами, если Вы не просите?! Даже от меня отдалились! Не спите, не едите. Только убиваете! Головные боли не пройдут, герр комендант! Они усиливаются! — и без того башка трещала, так ещё Мартин орал на весь лагерь. — Вам не нужна прислуга. Вам нужен раб, который исполнит любое поручение, — мы поднимались по ступенькам. — Если захотите, чтобы она умерла, она убьёт себя у Вас на глазах. Она выполнит любой Ваш приказ, просто позвольте ей хоть немного помочь. Её зовут… её имя… — Да плевал я на её имя! — я отпустил Мартина, он покатился по ступенькам на землю. Задыхался, вероятно, я сдавил шею воротником. — Не понимаешь?! Зондеркоманда — это чистильщики и уборщики! Они обслуживают евреев, они обслуживают трупы! — Пускай обслуживают и Вас. — Я, по-твоему, еврей?! — Признайтесь себе, что Вам нравится уют в комнате, постиранные и поглаженные рубашки, еда на столе! Вам не нужно думать о мелочах, ведь за Вас это сделает другой. Герр Бруно, Вас же гложет работа! Сжирает… — изо рта текла кровь, по щекам лились слёзы. Мартин блевал кровью. — У меня были добрые намерения… — Она трогала мои вещи, которые соприкасаются с кожей! Она фактически трогала моё тело! — Она наденет перчатки… — Это, по-твоему, выход? — Она будет стоять под дверью, а когда ночью Вам станет плохо, позовёт на помощь… Два дня назад я чуть не умер. Голова настолько сильно болела, что при рвоте кишки подступили к горлу. Я провёл ночь над ведром. От рвотных позывов начались судороги. С меня сошло несколько литров пота. Мартин прав: долго я не протяну. Я ношу форму штандартенфюрера, но под ней инвалид, неполноценный человек. Мне не нужен раб, мне нужен сторож, который будет охранять от неминуемой смерти. — Пускай ходит, но не попадается на глаза. Она будет стоять за дверью и войдёт тогда, когда я позову. Не коснётся меня. Ты понял? — Так точно, — Мартин держался за горло и отхаркивался. — Приди в себя и вычисти печи, сержант. Я вернулся в столовую за тростью. Офицеры и солдаты встретили меня испуганным взглядом, Ингрид за прилавком смотрела в мою сторону. — Я не убил его, но был близок. В следующий раз доведу дело до конца и меня ничего не остановит. Она приходила в мою комнату, но я её не видел. Чувствовал запах. Не вонь немытого тела, что-то совсем другое. Она постирала рубашки, выглаженные они висели в шкафу. На простыне ни складки. Я застилал кровать по утрам, но ощущение, что её перестилали. После себя я оставлял на столе бардак, но вечером находил аккуратно сложенные стопки бумаг. Пепельница опустошена от окурков. Она приходила ко мне, но я её не видел. Я весь день не выходил из комнаты. Голова раскалывалась, но не тошнило. Может, если бы я проблевался, стало бы легче. Посещая туалет, я смотрелся в зеркало над раковиной. Глаз покраснел, краснота не сходила с утра. После ночи я надел форму, думал, что покину комнату, но не получилось. Холодно, пот затекал по шее под рубашку. Чтобы отвлечься от головной боли, я занимался бумажной работой. Мартин принёс из кабинета списки новоприбывших. Через несколько дней нужно отправить отчёт рейхсфюреру в Берлин. Шлангенхёле насчитывало четыреста пятьдесят одну тысячу сто восемьдесят три уничтоженных. Она не приходила, потому что я не выходил из комнаты. В восемь вечера в дверь постучали. — Я… занят, — еле-еле выдавил. Нет сил крикнуть. Я за столом поддерживал ладонью склонённую голову. Буквы на листах расплывались. Выковырнуть бы ручкой осколок. — Я принесла воды, герр комендант, — женский голос из-за двери. Я взглянул на пустой графин. Вода бы не помешала. — Заходи. Я не видел её. Из-за боли не поднял взгляд, чтобы рассмотреть лицо. Заметил худые ноги в полосатых штанах и крошечных ботинках. Детский размер обуви, но по голосу немолодая. — Поставь графин и уходи, — вместо графина она поставила на стол тарелку с едой. Пар, вкусный запах. Есть не хотелось. — Мартин заставил принести? — Доктор передал Вам таблетки, — она положила передо мной ленту. — Он сказал, их нельзя пить на голодный желудок. Вы не выходили весь день из комнаты, я подумала, Вы голодный. — Значит, ты делаешь это, а Мартин ничего не знает? Какое право имеешь? — Я выполняю приказы. Мартин поговорил с доктором и прислал меня к Вам. — Сам не в состоянии? — Вы ему не открываете. Мартин стучался пару раз, но я не открыл дверь. Он, как щенок, а я отталкиваю его ногой. Она наливала воду в стакан. Руки чистые, без грязи под ногтями. Просил же Мартина, чтобы она была в перчатках! Я резко дёрнулся от судороги, словно в голову ударила молния. Жидовка испугалась и пролила воду на документы. — Твою мать! Что ты творишь?! — Извините, герр комендант, — она трогала бумаги с растёкшимися чернилами. — Я уберу. Я исправлю. — Не трогай! Ничего здесь не трогай! — в глазах искры от пульсации в голове. — Убери свои грязные руки… — Слушаюсь, герр комендант. — Уходи… наделала делов сполна. — Я могу высушить бумаги, исправить ошибку. Позвольте… — Ты тупая? Понимаешь немецкий? — я посмотрел на неё и не увидел. Картинка плыла. Маленький рост, обритая голова. — Идиотка! Что ты мельтешишь перед глазами? Я сказал уходить! — я встал со стула и указал на дверь. Стукнуть бы жидовку тростью и прогнать, но у меня не было сил. — Иди уже! От тебя одни беды! — я сделал шаг, голова закружилась. — Вам плохо, герр комендант? Вы бледный. Позвать на помощь? — она тянула ко мне руки. — Не трогай меня! Не подходи! — ноги подкосились. Я перестал видеть жидовку и понимать происходящее. — Я помогу Вам. — Отойди! — я оттолкнул её. Жидовка ударилась спиной о шкаф. Судорога, треск, искры. Я упал на пол и ударился виском с осколком. Вот и всё. Я пережил миномётный обстрел, а меня убила головная боль. Я перевернулся на спину и почувствовал тёплое дыхание на лице. Она сидела на корточках. Смочила руки водой из графина и протёрла лоб. — Перестань… Не прикасайся ко мне… — не пошевелиться, не поднять руку. Инсульт? — Не трогай меня своими грязными вонючими руками! Свинья! Она не реагировала на оскорбления. Нежно гладила лоб и щёки. — Закрой глаз. Скоро пройдёт. — Убьёшь меня? Выдавишь единственный глаз? Жидовская шлюха... Скотина… Ты даже не животное. Ты ниже, чем зверь. — Закрой глаз, пожалуйста, Бруно. Он лопнет от напряжения, — она провела по ёжику. — Они найдут мой труп... Утром солдаты найдут мой труп… А тебя отправят в газовую камеру. Она закрыла глаз правой рукой, а левую опустила на шею — на шрамы. Свинья не выдавит глаз. Задушит. Я почувствовал тепло. Если раньше мёрз, сейчас согрелся. Напряжение и боль медленно уходили, осколок в голове не звенел. Тишина. Маленькие пальцы легли на ключицы под рубашкой. Я пошевелил рукой — не парализован. Инсульт отступил. Я открыл глаз и увидел, как жидовка вытирала мокрые ладони о куртку. В теле слабость, головная боль прошла. Жидовка встала с пола и отошла от меня с опущенными глазами. — Герр комендант, простите ещё раз. Я не появлюсь в Вашей комнате. Если разрешите, я всё-таки возьму испорченные листки и высушу. — Забудь про документы, — сев на полу, я схватился за голову. Немного кружилась, но не болела. — Я… пойду. Извините меня. Не забудьте про таблетки и поешьте. Я поднялся с пола. Нельзя отпускать жидовку. — Стоять! Тебе не говорили уходить. — Я прикоснулась к Вам, герр комендант. Ослушалась, — она тряслась от страха и выламывала кисти. — И поспешно уходишь? Ты обратилась ко мне на «ты»! Назвала по имени! — схватив за куртку, я прислонил её к стене. — Я поплачусь за это, — она опустила голову. — Понесу любое наказание. — Что ты сделала? — я поставил руку рядом с её головой. Не дам уйти. — Что сделала со мной, а?! — ударил ладонью. Жидовка дёрнулась от неожиданности. — Отвечай! Что ты со мной сделала? — Вылечила. У Вас больше не заболит голова. Я действительно не ощущал боли впервые за двадцать пять лет. Разве такое бывает? Как теперь жить со здоровой головой? — Что значит «вылечила»? Как ты это сделала? Она почему-то заплакала, шмыгая носом. Жидовка по-прежнему смотрела в пол. — Я могу лечить, герр комендант. — Ты что, колдунья? Ведьма? Кто ты такая? — Ни то и ни другое. Мои руки способны вылечить любую болезнь. — Мартин специально поставил тебя ко мне?! — Нет. Офицеры не знают, что я умею. Я скрываю это. — Тогда почему ты мне помогла? — Потому что Вам было плохо. Если бы я не помогла, Вы бы умерли. — Ты в курсе, что я — палач? — я подался губами к уху. — Я убиваю мразей вроде тебя, а ты меня спасла после того, как я тебя чуть не отправил на верную смерть. — Я выполню любой Ваш приказ, герр комендант, и пойду на смерть, если Вы так решите. У неё приятный глубокий голос. Она говорила грубо, но не грубила мне. Она не боялась меня, но подчинялась. Сколько ей лет? Где-то за сорок. — Посмотри на меня. — Я не смею. — Я сказал посмотри на меня. Она подняла взгляд. Я убрал руку со стены и нагнулся, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Тёмные брови, карие глаза и длинные ресницы, впалые щёки, как у всех узников, тонкие потрескавшиеся губы — я узнал их. Только у одной девушки были такие. Я помнил их, потому что не осмелился поцеловать. Зрачок сливался с цветом радужки, глаза не карие, чёрные. «Нет…» Я отошёл от неё в полусогнутом положении и отвернул обезображенную сторону лица. Не хотел, чтобы она видела меня таким. Я понял, почему она помогла мне. — Твои волосы, — прошептал, — у тебя самые красивые волосы. — Теперь у нас одинаковые причёски. — Почему ты мне не сказала? Почему сразу же не попалась на глаза? — Не хотела. Так вышло. Так вышло, что Мартин поставил меня к тебе. Я специально не показывалась, потому что ты бы сразу меня узнал. Не хотела, чтобы ты знал, что я здесь. — И давно ты в Шлангенхёле? Она тяжело вздохнула: — Достаточно. — А родители? — Тоже тут. Они живы. Слава богу, я не убил их, иначе она никогда бы не простила меня. — Прости меня. Господи, прости меня! Я такое тебе наговорил! — я опускался на колени. — Умоляю тебя… — Что ты делаешь? Прекрати, пожалуйста. Она схватила за локоть и спину. Я ощутил прикосновения из прошлого. Почувствовал руки, которые любил с детства. — Вставай. Ну, что ты, в самом деле? Ты меня не обидел. — Не обидел?! Я назвал… назвал тебя… — я снова заплакал. Стыдно. Я унизил ниже некуда женщину, которую всегда любил. Она подняла с колен и отряхнула брюки: — Не важно. Главное, теперь ты здоров. — Спасибо… спасибо тебе огромное. Я забыл чувство, когда голова не болит, — сопли потекли из носа. Она засмеялась. — Ты не изменился. Такой же, как в детстве. — Я ужасен. Я уродлив и не хочу, чтобы ты видела меня таким. Правая рука безжизненно болталась вдоль тела. Я почувствовал её пальцы на своих. Она взяла за ладонь с осколком. Скользнув вверх по рукаву, накрыла щёку. — Посмотри на меня. — Нет, — я покачал головой, — я не смею. — Посмотри на меня, пожалуйста, — я поднял глаза полные слёз. — Я вижу печального мальчика. Запомнила тебя таким и всегда буду помнить. Я накрыл руку на щеке и уткнулся носом и губами в ладонь. Все эти годы мне не хватало её. Перед смертью я думал о ней. — Мне пора. Я слишком долго у тебя, — она порывалась отойти, но я накрыл обритую голову. — Я уже забыла, какие у меня были волосы. — Они щекотали подбородок, когда мы прощались перед уходом на войну. — Я закончила школу, — улыбка сквозь слёзы. — И… Я не дал ей закончить и притянул к себе. Мы обнялись, как двадцать восемь лет назад. Подбородок лежал на колючей макушке. — Я грязная и… вонючая. — От тебя вкусно пахнет. — Мне пора, — она отошла, приглаживая ёжик. — Я должна была принести еду и лекарства. Они будут нервничать. Нельзя, чтобы они что-то заподозрили. — Останься. — Не могу, прости. — Поешь, — я подошёл к столу с остывшей едой в тарелке. — Я не буду. — Нет, мне нельзя. — Возьми с собой. Возьми родителям. — Они в другом бараке. — Возьми хотя бы хлеб, — я протянул два куска. — Прошу тебя. — Охранники знают, что я понесла тебе еду. Они меня обыщут и, не дай бог, найдут крошки. — Я не могу отпустить тебя. — Можешь. Так надо, — она держалась за дверную ручку. — Ляг поспи, нужно набираться сил. — Придёшь завтра? — Я… я не знаю… — Пожалуйста, приди завтра. Умоляю. — Постараюсь, но не обещаю. Никто не должен знать, что мы с тобой знакомы. Иначе… даже думать не хочу. — Я буду ждать тебя. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Коротышка. Через несколько часов я лёг спать. Не засыпалось, потому я думал о ней. Такая же история, как с Массимо. Нет, повторения не будет. Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось. Не прощу себя. Я заснул и до утра не просыпался. Мне снилась она. Это был самый прекрасный сон в моей жизни. В апреле 1942-о я впервые увидел Лауру Бассо в своей комнате. Одним прикосновением она вылечила боль, преследовавшую меня больше двадцати лет. Врачи не помогли лекарствами и операциями. Это сделала девочка, что жила со мной по соседству в детстве. В эту ночь я ещё не знал, что у нас будет чуть больше года, прежде чем моя комната опустеет навсегда.
