ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ЖЁЛТЫЕ ЗВЁЗДЫ ДАВИДА

Утром она не пришла. Я проснулся, голова не болела. Странное чувство. Нужно будет привыкнуть. Умывшись, посмотрел на себя в зеркало. Мешок под глазом не исчез, сосуды полопались. Я вспомнил её прикосновение к уродливой стороне лица. Она не считала меня уродом и не боялась. Встречающиеся на пути солдаты и офицеры странно смотрели: то ли из-за красного глаза, то ли из-за моего приподнятого настроения. Хорошего настроения у меня не было даже по прибытию в лагерь и, тем более, на первой казни. В ожидании поезда на перроне я думал о Лауре. Не причиню ей вред. Никогда. Она не еврейка. Она здесь по ошибке. Лаура — итальянка, учила меня в детстве итальянскому. — Герр комендант, — поздоровался Параз. — У Вас сегодня хорошее настроение? — Да, лейтенант. Верно подмечено. — Собираетесь сжечь в печи пару тысяч жидов? Я не знал, как Лаура реагировала на ужас. Как мне теперь быть? Измениться? Это будет крайне подозрительно с учётом того, что я творил до сегодняшнего дня. Нельзя поменяться. Лаура прекрасно знала, как я к ней относился. Не сделаю с ней того, что делал с другими. Продолжу быть комендантом концлагеря, но с ней буду самим собой. — Набираем обороты, Параз. В последнее время мне нездоровилось, но я пришёл в форму, а это значит, что пора навёрстывать упущенное. — Приятно слышать, — он искренне порадовался. — Мне будет приятнее видеть, насколько большую третью группу ты отведёшь к баням. — Так точно, герр комендант. Я дал приказ не трогать имеющихся заключённых. Мне нужно точно знать, что Лаура с родителями в безопасности. Мартин направлялся на кухню помогать с завтраком. — Мартин. Он сначала меня не заметил или сделал вид, что не заметил. После ссоры в столовой и приказа очистить печи наши отношения ухудшились. — Герр комендант, доброе утро, — он стоял на крыльце. — Подойти ко мне, пожалуйста. — Сержант Ланге по Вашему приказанию прибыл, — отдал честь и стукнул каблуками сапог. — Я хочу сказать тебе спасибо. Я признаю свою вину. — Я… Вас не понимаю, герр комендант. — Женщина, которую ты приставил ко мне. Она же в Зондеркоманде? — Так точно. — Чем она ещё занимается? — Чем занимается Зондеркоманда, герр комендант. — Обслуживает конвейер смерти? — Так точно. — Отставить. Она больше не обслуживает конвейер смерти. Не зайдёт ни в одну газовую камеру. Женщина, стирающая мои рубашки, не прикоснётся к трупам. — Вы… Вы хотите… — Она — моя прислуга, Мартин, и она обслуживает только меня. — Вы её видели? — Да. Ты обещал, что она будет в перчатках. — Я просил её надеть перчатки. Поговорю с ней, герр комендант. — Отставить. Никаких перчаток. Я так решил, и это не обсуждается. Мартин странно на меня посмотрел. Наверное, посчитал, что женщина мне понравилась, и я воспользуюсь ей в других целях. В лагере не должны догадаться, что мы с Лаурой знакомы. С другой стороны, Мартин знал моё отношение к немцам, прикасающимся к евреям. Он не глупый, подозрения не вылезут на ровном месте. Я не хотел ему ничего объяснять. Я не позволю третьему человеку влезать в нашу с Лаурой историю. — Герр комендант, она передала таблетки? Я к ним не притронулся, забросил в нижний ящик стола. — Да. Ты постарался? — Беспокоился о Вас. — Со мной всё хорошо, таблетки помогли. — У Вас прошла голова? — Да. Боль… как рукой сняло. — Рад слышать, герр комендант. Рад видеть Вас в добром здравии. Выражение лица поменялось. Мартин не злился на меня, потому что в конечном итоге оказался прав, а я ему не верил. — Спасибо тебе ещё раз. Если бы не ты… меня бы сегодня не было в живых, — я накрыл ладонью его щёку. — Прости… за крематорий. Я погорячился. — Понимаю, герр Бруно. Вы тоже меня извините. Я вёл себя неподобающе. Всё-таки Вы — комендант, а я — сержант. — Но благодаря упорству ты оказался прав. Я ценю это в людях. Спасибо, что ты — мой помощник. Я злился на себя, потому что сорвался не на еврея, а на Мартина, который сопровождал меня год. Он стал мне сыном, которого никогда не будет. Я в ответе за него, пока мы в концлагере. Мартин всего лишь водитель, не часть фабрики смерти. — Спасибо, что Вы — мой начальник, герр Бруно. — Передашь извинения Ингрид? — отношения с кухаркой изменились. Мы перестали общаться. — Я перегнул палку, признаю. — Она не держит на Вас зла и не держала. Ваш приказ и решение здесь закон, но каждому из нас нужна поддержка. Быть может, не друзья, но хотя бы люди, которые Вас выслушают. Открою секрет, — Мартин зашептал, — поступили плитки шоколада. Имейте в виду. — Отложи мне пару-тройку плиток, можно больше. С удовольствием выпью чай с плиткой шоколада. — Слушаюсь, герр Бруно! — он подмигнул. Я следил за Зондеркомандой, но Лауру не увидел. Где она? Даже повзрослев, она оставалась маленькой, а значит могла проскользнуть через кого угодно. Среди заключённых я не нашёл никого похожего на Орнеллу и Калисто. Они должны быть здесь — так сказала их дочь. К вечеру Мартин принёс четыре плитки шоколада и кружку чая. Я одолжил стул со склада. Она постучалась ровно в восемь. — Да? — Прости, — Лаура вошла, приглаживая ёжик, — раньше не смогла. — Привет. Садись, — я указал ей на стул. — Мне нельзя. — Да перестань! Весь день на ногах, сядь и отдохни! Она села, словно провинившаяся девочка перед учителем: — Как твоя голова? — Сегодня не болела, что уже радует. Между нами повисло напряжение. Мы стали абсолютно чужими. Лаура разглядывала свои пальцы. Я отломил от плитки полоску и протянул ей. — Держи. Она посмотрела в глаз и на шоколад: — От меня будет пахнуть. — От тебя всегда пахло сладостью и сочностью. — Мне запрещено есть. Только хлеб. — В моей комнате тебе можно всё. Она взяла три квадратика шоколадки: — Спасибо, но не стоило. Я помешал чай, вытащил ложку и передал кружку: — Запивай, чтобы не было слишком сладко. Она откусила и взяла кружку, коснувшись пальцев. — Ну, рассказывай. — Что? — Что обещала рассказать в далёком 1914-м году, — я откусил от плитки. Сладко и прилипало к зубам. Лаура заулыбалась: — Помню, как воровала из магазина шоколадки и носила тебе в игровую комнату. Давно было. Было весело. — А помнишь, как после уроков ели мороженое зимой за школой? — И спорили, кто быстрее заболеет. В итоге никто не заболел. — Почему вы уехали? — я налил воду из графина в стакан. — Когда я вернулся с войны, дом был пуст, а когда покидал Циттау, «Маленькая Италия» заросла крапивой, крыша развалилась. — В 1916-м я закончила школу. Сразу же после этого отец уволился с работы. — Почему? Он же был самым известным портным в Циттау. — Поэтому и уволился, — Лаура скрывала правду. Неприятная тема. — Из-за Отто? Что он написал? — Что его соседи — еврейская семья. Герр Мориц написал, что глава семейства Калисто Бассо наживается на городе, а бедные немецкие жители ведутся на поводу. Отец не выдержал и уволился. Работал подпольно, скрывая имя. Родители дождались, когда я закончу школу, мы собрали вещи и уехали. — Куда? В Италию? — В Польшу. Меня возмутил ответ, потому что Польша — скопище евреев. — Зачем?! — Мне было девятнадцать. Ты же знаешь моих родителей: как они скажут, так и будет. Мы не докажем национальность. Арийцы лучше разбираются, кто перед ними: итальянец или еврей. — Но ты не говоришь на иврите. — Многие евреи на нём не говорят, но всё равно евреи. — Польша не маленькая. Где вы жили? — На окраине, как и в Циттау. Отец тогда смеялся. Ты же помнишь, что в 1933-м вся Германия отказалась покупать товары у евреев? В Польше такого не было. Мы жили без упрёков и косых взглядов в нашу сторону, но в 1938-м в Германии прошла Хрустальная ночь. Именно тогда я поняла, что переезд в Польшу был нашим единственным выходом. — В Хрустальную ночь солдаты разбили стёкла и витрины еврейских магазинов. — Они разбили не просто магазины, тем самым они разбили надежду на хоть какую-нибудь жизнь в Германии. До 38-о года я хотела обратно домой, в Циттау, но Хрустальная ночь показала, что там нам не место. Нас не ждут обратно. — И чем ты занималась в Польше? — Тем же, чем и здесь. Я была прислугой. — Прислугой, — я удивился, — или вором? Твоё призвание — это авантюризм. Ты не усидишь на одном месте. — В Циттау мне не хватало свободы. Только убегая от родителей, прогуливая школу и хулиганя в городе, я жила. Мне нужно было постоянное движение. Польша совсем другая страна, там все одинаковые. Не нужно что-то делать, чтобы затеряться в толпе. А потом в 1940-м… Я понял. — Нет. Не говори, что Варшава. — Мы думали, столица нас защитит. Когда немецкие войска напали на Польшу, до последнего верили, что они не уничтожат столицу. Мы оказались в эпицентре кошмара. Варшавское гетто. Тридцать человек в комнате без света, электричества, отопления и еды. Нам запрещалось покидать комнату, но я бегала с мальчишками воровать еду. Нас часто ловили. Меня принимали за девчонку-подростка. Ребят убивали на месте, а когда солдаты узнавали во мне взрослую женщину, оставляли в живых. Для себя. Они меня не убивали. Они делали со мной, что хотели. Я говорила на немецком, итальянском, но меня слушали. Уже тогда я носила жёлтую звезду Давида. А я жил в Дрездене. Напивался в баре на первом этаже, в то время, когда Лаура пыталась выжить. — Как вы оказались в Шлангенхёле? Треблинка ближе. — В Треблинку отправляли полуживых людей. У нас были немецкие паспорта, что позабавило солдат. Нас отослали на Родину, в Германию. Я заслушался Лауру и не заметил, что она съела шоколад и выпила половину чая. Я передал ей две полоски. — В начале 1941-о поезд привёз в Шлангенхёле. В первый же день всех побрили. Те, кто был с нами в одном поезде, давно мертвы. Я не назову фон Майера злым или жестоким человеком. Да, газовые камеры и крематории часто работали, но заключённых всегда было много в Шлангенхёле, а потом он ушёл, и с перрона я увидела тебя. Я отвернулся от Лауры. С моим приходом в лагерь начался кошмар. — Ты стоял далеко от меня, я сомневалась: ты ли или однофамилец. С большим трудом разглядела твоё лицо, но сомнения остались. Когда заключённые опустили головы, я продолжила смотреть на тебя, — она замерла и взглянула на меня. — Тогда я поняла, что в лагерь прибыл настоящий комендант. — Всё это время ты была здесь, была рядом со мной. — Однажды я увидела, как ты шёл к баням. Я затерялась в толпе у проволоки. Ты не заметил меня, не посмотрел в мою сторону. Тогда я точно поняла, что это ты. В другой раз наблюдала, как ты отдавал детям вёдра с удобрением. Не переживай, я не была среди них, стояла возле барака и… разглядывала профиль. «Да, это он», — подтвердила себе. Незачем сомневаться. — Ты с самого начала в Зондеркоманде? — Сначала была в Канаде 1. Маленькие пальцы быстро обыскивают одежду умерших. Я приносила отцу робы, он их расшивал и перешивал. Портной и тут пригодился. Мама работает в прачечной, стирает вещи солдатам и офицерам. Иногда я помогаю на кухне, когда заканчиваю обыск одежды. — Значит, мои рубашки стирает Орнелла? — Получается так. — А любую дырку зашьёт Калисто, верно? — Это лучше, чем каждый день ждать солдата, который отведёт либо в баню, либо в душ. Мои соседи. Семья Бассо служила мне, кормила меня, стирала моё бельё. Калисто, что означает «красивый». Орнелла, что означает «орлица», и Лаура, что означает «увенчанная лавром». Люди из «Маленькой Италии» жили в кошмаре, который я сам же и создал. — Ты когда-нибудь могла себе представить, что так всё сложится? — Нет, если честно, и в мыслях не было. — Не думай, что мы на разных сторонах, — я наклонился к Лауре. — Слышишь меня? Мы с тобой не враги. — Но мы на разных сторонах. — Нет. Мы всегда были на одной стороне берега. Помнишь? На озере, когда кидали ветки, мы были на одной стороне, стояли рядом и были одинаковыми. Я хочу остаться на твоей стороне. Я пройду сквозь пламя и все сомнения с мечтами и заботами. Сегодня. Завтра. Послезавтра. — Сейчас я сижу перед тобой в полосатой робе с жёлтой звездой Давида, а ты — в военном мундире с погонами штандартенфюрера СС. — Это всего лишь одежда. Под ней я — человек, и я уродлив. Обезображен войной. — Я тоже обезображена под одеждой… У меня торчат кости… Как изменить? Как сделать жизнь Лауры лучше? Как вытащить её из кошмара? — Твоя очередь. Расскажи, как ты дошёл до, — она кивнула на форму, — этого. Как покинул Циттау? — Я вернулся домой в 1918-м. В 17-м получил ранения и больше полугода провёл в госпитале. Пятнадцать лет сидел дома в заточении. Благодаря случаю сумел сбежать. — Сбежать? Ты серьёзно? — Да, к сожалению. Родители удерживали меня силой. — А Удо? — У Удо своя жизнь. Меня в ней нет. — Он не приезжал? Не навещал тебя? — Какая разница, приезжал или нет, если толку от его приездов не было. Лаура поставила на стол пустую кружку. — Бывало по вечерам я смотрел на ваш дом. Думал, как ей повезло, Коротышка выбралась из Циттау, а я не могу выйти даже из собственного дома. — Когда ты ушёл на войну, мне было тяжело без тебя и безумно одиноко. Я одна ходила в лес на озеро, прогуливала уроки. Ждала своего друга соседа. Считала, что нас обманывают и война уже давно закончилась. Циттау без тебя — не Циттау. Когда ты ушёл, я не нашла себе места в городе. — Последнее время мы с тобой мало общались, не как раньше. Выросли, детская дружба вмиг испарилась из-за… из-за третьего лица. — Ты имеешь в виду своего отца? — Если бы он не писал «Немца», наши родители не были бы против общения и дружбы их детей. Я ни в коем случае не виню твоего отца, будь у меня дочь, на его месте я поступил точно так же. Просто я уверен, что… что всё могло быть иначе. — Считаешь, что мы перестали быть друзьями? — Я считаю, что мы выросли, а дружба осталась в прошлом. Не по нашей вине, нет. Почему-то всегда находились люди или обстоятельства, препятствующие быть вместе: мои родители, твои родители, война, ваш переезд. Мы жили в нескольких метрах друг от друга, но нас разделял не забор, не стены домов, что-то невидимое, неощутимое. — Почему ты плачешь? — Потому что я хочу вернуть это время. Хочу снова испытывать те же чувства, когда мы дружили, когда были вместе. Я… я ненавижу Циттау, но обожал быть с тобой там. Вокруг ничего не существовало, только мы вдвоём. — Но теперь на нас разная одежда. — Я не хочу этого. Не хочу быть с тобой по разные стороны. Мы… не для этого дружили. Понимаешь? — Тогда зачем мы сейчас друг напротив друга? — Возможно, судьба даёт второй шанс? — На что? На дружбу? — Ты не хочешь иметь такого друга, как я? — Мне страшно отвечать. — Ты… почему ты меня боишься? Я не хочу быть страшным для тебя. Из-за лица? Из-за того, что я делаю? — Ты — комендант, я — узница, и я тебя не боюсь. Ты — мой начальник, я обязана слушаться. Дело не в том, что мы знакомы. Я уже привыкла к такой жизни, уже не умею не подчиняться. — Будучи комендантом и узницей, мы можем дружить? Ответь мне. — Почему тебе это важно? Потому что я люблю тебя больше жизни. Потому что думал о тебе почти тридцать лет и по сей день думаю. Ты снишься мне, и я скучаю. Я жду, когда ты войдёшь в комнату. Но я не скажу тебе этого. Никогда. — Потому что однажды ты пострадала из-за меня. На качелях, помнишь? — Перестань, это было очень давно. Я не держала на тебя зла. — С этого всё и началось. С… дурацких качелей. Знаешь, о чём я думал в тот момент? Почему раскачал сильно? Потому что я ничего не стою в жизни, ни для кого не стою, но… когда ты упала, а я потом нёс тебя до дома на руках, понял, что мне не важно мнение других. У нас есть наша дружба, и я не прощу себя, если она оборвётся. Всё в мире тлен, когда не существует рядом человека, который… который обнимет тебя за шею. После этого твой отец запретил мне приближаться к тебе. — Но мы общались. Мы продолжили дружить. — Под завесой страха. Я боялся, что Калисто увидит меня рядом с тобой, что придёт лес и застанет нас вдвоём, — я вытер слёзы. — Тогда, в Циттау, начиная с 1918-о года, был тлен, потому что соседский дом опустел. Я стал самым одиноким человеком в мире. — И ты по-прежнему считаешь себя таким? — Я уже привык испытывать одиночество, перестал замечать. Оно вросло в кости. Я ужасен, знаю, — отвернул от неё правую сторону лица, — но мне снова хочется быть для кого-то значимым. — Не для кого-то, — Лаура опустилась на колени между разведённых ног, — а для меня, — положила руку на голову. — Ты не отрастил волосы, а я не прочь увидеть тебя с длинными волосам. — Старая привычка. Не отращу. — Тогда тебе скоро нужно подстричься, — она гладила по макушке, затылку и левому виску. — Думаешь? — Да. Потому что я не хочу, чтобы твои волосы были длиннее моих. — Я запутался. Тебе же не нравится дурацкий ёжик. — В детстве мы были одинакового роста. Ты вырос, возмужал, а я осталась Коротышкой, — Лаура заулыбалась и убрала руку от головы. — Давай будем похожи хотя бы причёсками? — При одном условии, — она внимательно посмотрела на меня. — Ты будешь есть, Коротышка. Я буду приносить тебе еду сюда, и ты будешь есть. Никаких торчащих костей на теле. Моя прислуга обязана выглядеть здоровой, а не больной. — Себя видел в зеркале? Выглядишь не лучше. Для меня Лаура — самая прекрасная женщина. — Знаешь ли, я лишился глаза, — я опустил голову, — поэтому плохо вижу. Да и зачем мне зеркало, если лицо от него не восстановится. — Я не об этом, а о том, что ты похудел. Щёки провалились, мешки под глазами, — оговорка с учётом того, что у меня он один. — Ты будешь есть вместе со мной, иначе я побрею тебя налысо. — Я не против. Я, конечно, научился всё делать левой рукой, но у тебя получится подстричь лучше. — Для этого и нужны друзья — чтобы помогать друг другу, — она встала с пола, но осталась в полусогнутом положении. — Так ты будешь… моей подружкой? — я не поднял головы из-за стыда. — Помнишь, что я сказала, когда мы однажды прогуливали школу на берегу озера? «Sei un bel ragazzo, Bruno». Лаура коснулась к правой щеки и приковала взгляд к себе: — Ты очень красивый мальчик, Бруно. Сегодня я обрёл то, что когда-то потерял. Свою Коротышку. Настало время избавиться от старых заключённых. Заняться чисткой. Освободить места для новых. Лейтенант в кабинете. — Параз, построй всех заключённых на перроне. Пройдёмся по головам. — Администрация? — Надель, на всякий случай, если возникнут вопросы. — Слушаюсь, герр комендант. Через двадцать минут три тысячи заключённых Шлангенхёле стояло на перроне. — Дамы и господа, доброе утро! — поздоровался я. — Доброе утро, герр комендант! — ответили те, кто знал немецкий. — Знаете ли вы, сколько вас проживает в Шлангенхёле? — тишина, ответ неизвестен. — Три тысячи сто девяносто четыре, — среди них сорок шесть входило в число Зондеркоманды и Канады 1 и 2. — Я с листком, — я поднял руку. — Услышите свою фамилию, сделайте шаг из строя. И я начал зачитывать: — Лодзь, — вдалеке вышел высокий старик. — Сандлер, — мальчишка или карлик, не понял. — Хаст, — из пятого ряда вышел подросток с перевязанными кистями. — Вуйчик, — беззубая старуха позади меня. — Ракса, — жид в очках из Зондеркоманды. — Бе… — я поднёс листок к глазу, — Бес-трес-ку, — прочитал по слогам. Из восьмого строя шагнула босоногая жидовка. — Збаражская, — передо мной блеснула цветная нашивка: лесбиянка. — Малис, — крысёныш с соплями под носом и волдырями на шее. — Сойфер, — не вышли. — Сойфер! Сколько раз повторить твою фамилию?! — вновь не вышли. Я шагал вдоль узников, выкрикивая фамилию: — Сойфер! Сойфер! Сойфер! Сойфер! Я продолжу, пока ты не выйдешь. Сойфер! Сойфер! — я остановился у конца перрона. В глубине рядов плакал крепкий жид. Я вспомнил, почему выбрал его — туберкулёз. От узника нет пользы. — У меня не отмечено, что ты глухой, Сойфер. — Герр комендант… — Тебе не разрешено говорить, жид. Выйти из строя немедленно! — Герр комендант, прошу… У меня жена… — Переживёт твою утрату. Я сказал выйти из строя! — узник повиновался и еле-еле выбрался из дальнего ряда. — Побудь мужчиной хотя бы перед смертью, вытри сопли, — я пошёл дальше, зачитывая список: — Михельсон, — подросток лет семнадцати. Мать хватала за рукав. — Нет! Нет! Не забирайте его! Умоляю! Возьмите меня вместо него! Не забирайте его у меня! Я подошёл к ним. Михельсон заставил мать отпустить себя. — Назовёшь фамилию матери или промолчишь? — У неё нет фамилии, герр комендант, — гордо ответил жидовский отпрыск. Материнские руки гладили по спине. Она трогала сына в последний раз. — Молодец. Тебе воздастся на том свете, — я продолжил оглашать список: — Парнис, — позади меня задался стук каблуков. — Ублюдок. Я обернулся на шёпот. Невысокого роста узник моего возраста. — Что ты сказал? — Ничего, герр комендант. — Что сказал?! — я подошёл вплотную. От него жутко воняло. — Повтори мне в лицо. — Я сказал, — он поднял глаза, — ублюдок. — Ещё раз, не расслышал. Чтобы все слышали. — Нац-цис-стская с-фвинья! Мра-ззь! — он говорил с акцентом и шепелявил. — Думаеш, я боюс-сь тебя, урод? Гордиш-ся с-фвоей уродливой рожей? С-сфвоими шрамами? Гордиш-ся тем, что пережил войну? Ты не переживёш эту, ублюдок. Сгориш в Аду за то, что делаеш с нами. Параз подскочил, сжимая пистолет в руке. — Давай! — Парнис обратился к лейтенанту. — С-с-треляй! Чего тянуть? Зас-с-трели меня на глаз-зах у вф-сех! — перевёл взгляд на меня: — Ты же любиш шоу! С-считаеш с-себя главным актёром в этом с-с-спектакле! Я удостоен чес-сти с-с-ловить пулю из твоего пис-столета? Параз приставил дуло к голове в ожидании приказа. — Отставить, лейтенант! Низко и непристойно так лишать жизни достопочтенного польского господина. Посмотри, он жаждет жить! — Параз опустил пистолет. — Парнис, встань в строй, — красный от злости узник встал на место. Я заломил на листке его фамилию и пошёл дальше с Паразом. — Запомни, где он стоит, — попросил на ухо. — Так точно. Я назвал ещё тридцать три фамилии. — Те, чьи фамилии были названы, отправляются в сопровождении солдат к баням. Не забудьте мыла и полотенца! — я отвёл Параза в сторону. — Герр комендант, что делать с выскочкой? — Я же сказал, чьи фамилии были названы, — взглянул на листок, где фамилия Парнис заломлена. — Парниса в крематорий. Сжечь заживо. Будет упираться — сломай ему руки и ноги. — С огромным удовольствием, — лейтенант заулыбался мерзкой улыбкой. — Остальных — по местам! — Так точно! Я заигрался и забыл, зачем выстроил лагерь на перроне. Проходя мимо команд обслуживания конвейера смерти, увидел две пары глаз, прикованных ко мне. Остановился на несколько секунд. Женщина высокого роста с красивыми карими глазами и обритой головой — Орнелла. Лишившийся гривы кудрей мужчина маленького роста, лицо сплошь покрыто старческими морщинами. Отто Мориц не позавидует седой копне на голове итальянца. Калисто. Вот мы и встретились. Бассо старшие не верили, что перед ними соседский мальчик. Я рос у них на глазах, но это был другой мальчик. Я кивнул, давая понять, что оставлю их в живых. Лаура стояла дальше родителей. Она — единственная, в чьих глазах нет страха. — Парнис кричал, когда его вели в крематорий. Паразит сломал ему ноги, но крик стал громче. Лаура пришла ближе к вечеру и заняла стул. — Признаться честно, не ожидал, что кто-то посмеет перечить моему решению. Это было неожиданно и забавно. — Что забавного? — Он мог ударить меня, но не ударил. Почему? — Потому что понимал, что смерть близка. — Да, но одного удара достаточно, чтобы забрать и меня на тот свет. Как бы ты поступила на его месте? — Я бы не геройствовала, а попрощалась с родителями. Использовала оставшееся время с пользой. — Я видел их утром. У тебя глаза матери. Я восхищался Орнеллой. — Я думала, ты восхищаешься немками. Никогда. — Я кое-что для тебя подготовил. Должно понравиться. Пойдём. — Куда? Я открыл дверь в ванную комнату: — Ты постоянно мне говоришь, что от тебя плохо пахнет и что ты грязная. Я подготовил душ. — Нет, Бруно! Все же заметят! — Слушай, я не вижу на тебе грязи и хочу, чтобы ты успокоилась. Если боишься, не мойся, а постой под тёплой водой. — Я… не уверена… — Давай, заходи, — мы вместе зашли в ванную. — Мыло, мочалка, если понадобится, полотенце специально для тебя. Новое, я не пользовался. — Да мне бы подошло и старое. — Залезай в кабинку, — я отодвинул шторку. — Вода включается здесь, — дотронулся до крана, — а сам душ вот здесь, — указал на большой переключатель. — Просто. Жду тебя в комнате. — Не останешься? Вдруг я что-нибудь сломаю. — Ерунда, если сломаешь. Не переживай, возникнут вопросы — зови. — Тебе проще сразу остаться, чтобы я не звала. Я быстро, много времени не займу. — А… ну, как скажешь. Хорошо, я останусь. Я закрыл дверь и отвернулся, Лаура раздевалась. Неприлично рассматривать. — А когда-то мы вместе купались, — вспомнила она. — Мы были детьми и ничего не понимали. Она в майке, я — топлес. Не видел её голой. Лаура зашла в кабинку и включила душ. Оглянувшись через плечо, я заметил, что она задвинула шторку. — Так и будешь стоять? — Что? — из-за воды её плохо слышно. — Не сядешь? — Ты же сказала недолго. — А ты сколько моешься по времени? — Не знаю, не засекаю. — И я не засекаю. Я опустился на крышку унитаза: — Не против, если я закурю? — Конечно нет, — Лаура натиралась мылом. Я закурил, стряхивал пепел в раковину. — Родители знают, что ты ходишь ко мне? — Они знают, что я обслуживаю административные бараки, в частности офицера. Конкретно, что работаю на тебя, не говорила. — Почему? — Не хочу расстраивать. Зная, какая история нас связывает, не удивительно, что Лаура не поставила в известность родителей. Если бы их слово что-то значило, Калисто тут же запретил дочери приходить ко мне. Увидев меня на перроне они поняли, что назад дороги нет. Лаура смыла мыло и выключила воду. — Ты чего? — я не мог подсмотреть, что она делала в кабинке, но вдруг ей стало плохо. — Всё хорошо? — Да. Посижу в воде и тишине. — А-а, я тебя понял. — Это не значит, что ты должен молчать. — В таком случае, не знаю, что у тебя спросить. — Можно мне спросить? — Да, что угодно. — Почему ты пошёл на войну? — На какую? На эту? — Мне казалось, на ту тебя заставили идти и не спрашивали желания. — В этот раз получилось практически то же самое. За мной приехали, привезли новую форму и звание. Я собрал чемодан и отравился на войну. — Ты знал, куда едешь? — Нет. Понял, куда приехал, прочитав вывеску над администрацией. — И каково это: понять, что ты оказался в концентрационном лагере? — Хм. Странно. Я видел их на фотографиях в газетах, а тут собственными глазами. Было тихо и холодно, хотя на улице стояла хорошая погода. — Что значит быть комендантом? — Быть Богом в человеческом обличие. Звучит ужасно, но это первое, что приходит на ум, — я выбросил окурок в ведро, куда меня сотни раз тошнило. — Что ты имеешь в виду? — Я не считаю себя дьяволом, потому что убиваю… людей. Сейчас такая ситуации, при которой я должен это делать. Пойми, я уничтожаю зло. Совершаю правильное дело. — И тебе не жалко? Никого? — Когда на протяжении нескольких лет нам говорят, что мы живём с крысами бок о бок, невольно появляется желание их уничтожить. Я избавляю немецкую нацию от ошибок природы. — Я тоже ошибка? — Нет, прошу, не говори так! — В лицо ты мне говорил и не такое… — Лаура… я же… не знал, что это ты! Я ошибся и извинился. — Тогда ты был настоящим. — Мне было плохо, голова болела, я умирал… — Я не виню тебя. В тот момент ты показал ненависть к евреям, но знаешь, что я тебе скажу? Среди евреев есть хорошие люди, я видела их. Ты их уничтожил. Но и среди немцев тоже есть неплохие и даже добрые люди. По крайней мере, мне один встретился. — И это не я… Она отодвинула шторку и потянулась за полотенцем. Худая рука проскользнула в миллиметре от моего лица. Я полез в шкафчик: — Чистая роба лежит на унитазе. Старую не надевай. Жду тебя в комнате. У меня ничего не получалось. Мы не будем близки, как раньше. Проблема не в том, что мы выросли, а в том, кем стали. Я достал из ящика стола миску с остывшим ужином. — Спасибо, что разрешил помыться. Я позабыла, когда в последний раз мылась. — Садись. Я принёс тебе поесть, — я протянул ей миску. — А ты? — Поел в столовой. — Обманываешь. — Нет. Спроси у Ингрид. Ты носишься за мной, как мама с ребёнком, а я всё-таки старше тебя. — Не намного. Тебе это будет на пользу. — Почему? — Потому что ты нужен мне. Как ещё показать? — Нужен? После всего? Она съела мясо и половину риса: — После чего? — Лаура подняла взгляд. — Здесь каждый выполняет отданный приказ. В дверь постучались. — Кто? — спросил я. Лаура встала и отдала миску. — Мартин, герр комендант. — Я… сейчас не могу говорить, — жестом попросил Лауру вытереть рот. — У нас ЧП. Мартин не дождался разрешения войти и открыл дверь. Лаура стояла возле стула с опущенной головой. Плюс ёжика — он быстро сохнет, иначе Мартин бы заметил, что Лаура мылась у меня. — Какое ЧП? Он оглядел Лауру и миску на столе. Заподозрил. — Крематорий сломался, герр комендант. — Как? — Печь засорилась. Не знаю точно, но, вроде бы, застряла половина тела, и солдат выстрелил в механизм. — Дурак стрелял в труп?! А вытащить руками нельзя?! — Кожа расплавилась и прилипла. Не отодрать. — Ладно, что в итоге? Труп вытащили, печь сломалась? Мартин переводил недобрый взгляд с меня на Лауру: — Да, так точно. Параз этим занимается. Он чуть не застрелил на месте непутёвого солдата. — Когда починят крематорий? — Лейтенант приказал ночью исправить, чтобы утром печь работала. Мне нужно завоевать доверие Лауры. — Отставить. Уже поздно, скоро стемнеет. Передай Паразу, чтобы занялись починкой утром. Ничего страшного, если завтра будут работать два крематория из трёх. Параз на всю ночь запряжёт заключённых, а кто пойдёт на поля и в лес? Утром распределим, кто и чем займётся. — Так точно. Я передам, — Мартин с сомнением оглядел Лауру и ушёл. — Фух! Слава богу, ушёл, — я передал Лауре миску. — Садись, он не вернется. Надеюсь. — Думаешь, он что-то понял? — Пускай следит за собой, а не за мной. Я имею право делать что угодно и с кем угодно, — Лаура с удивлением на меня посмотрела. — Я… имею в виду, что… мне не важно мнение какого-то сержанта и его осуждение. — Слухи в лагере быстро разносятся. — В самом деле? Мне это не грозит. Я ни в чём не замешан, — я закурил. Курение отвлекало. — Ты не пользуешься своим положением, как многие солдаты и офицеры? — В плане… женщин? — Да. Солдаты меняют их каждые несколько дней. О каких женщинах могла идти речь, если я ни разу не спал с женщиной? — Какие же слухи разносят обо мне? — Ты, правда, хочешь услышать? — Интересно. — Говорят, у тебя нет ноги и не только ноги, поэтому ты ненавидишь женщин. — В смысле… — Нет того, что делает тебя мужчиной. Я засмеялся и поперхнулся дымом. Кто осмелился разносить про меня слухи? С чего вообще такие мысли? Как мужчина я абсолютно здоров. — Ни одна женщина до тебя не переступала порог моей комнаты. Мне не интересно. Я сюда прибыл не ради отношений. Мою голову заполняют трупы, а не желание прикоснуться к женской коже. — Все так говорят в Шлангенхёле, но спустя некоторое время мужчины без разрешения рвут на тебе одежду, потому что имеют право и власть над рабом. — Откуда знаешь? Лаура поставила на стол пустую миску: — Слухи в лагере быстро разносятся. Пришло время признать ошибки. Не ради прощения, а ради признания. Самому себе. В моём кабинете Орнелла и Калисто. Я подал ей руку: — Синьора Бассо. — Герр комендант, — она пожала в ответ. Я подал ему руку: — Синьор Бассо. — Герр комендант, — он пожал в ответ. Я сел за стол и поправил галстук: — Синьора Бассо, Вы работаете в прачечной? — Так точно, герр комендант. — Спасибо большое за рубашки. У Вас золотые руки. Орнелла покраснела от смущения и не ответила. — Синьор Бассо, Вы работаете портным? — Так точно, герр комендант, — голос с возрастом огрубел. — Я попрошу Вас зашить мои брюки. Дырка на колене из-за протеза. Мне неприятно, когда посторонние видят механические крепления. — Слушаюсь, герр комендант. Я знал их двадцать лет, но сейчас все в кабинете делали вид, что встретились впервые. — Орнелла, Калисто, Ваша дочь работает на меня в административном блоке. Она под моей защитой, — Орнелла посмотрела на мужа, Калисто изменился в лице. Вместо повиновения ярость и намокшие от слёз глаза. — Я клянусь своей жизнью, что ни один волос не упадёт с головы Лауры. Даю слово офицера. — Герр комендант, — сказал Калисто серьёзным голосом, — я бы хотел Вам верить, но не могу. Орнелла его одёрнула: — Герр комендант… — собралась с мыслями. — Бруно, пожалуйста, пообещай, что с ней ничего не случится. — Как ты с ним разговариваешь?! — прикрикнул Калисто. — Тебя же отправят в печь! — Бруно, пообещай мне как матери Лауры, что она выживет. С нами делай что угодно. Мы старые и понимаем, что не приносим пользу, но у Лауры вся жизнь впереди. Пожалуйста… Я не переживу, если с ней что-то случится. Не переживу смерть ребёнка… — Орнелла, обещаю, Лаура будет жить. — Что ты обещаешь?! — психовал Калисто. — Что за обещание? Слова! Только и можешь кидать пустые обещания! Под формой мальчишка, разбивший голову Лауре на качелях. Она пострадала на простых качелях! Как она выживет в концлагере? В созданном тобой Аду! Мы все одной ногой в могиле! А Лаура… бедная девочка подписала себе смертный приговор. Она не выберется отсюда живой… — Калисто замолчал и потупил взгляд. — Я не говорил ей и, скорее всего, не скажу. Калисто, Орнелла, я люблю Вашу дочь, но чувство невзаимно. Невозможно полюбить такого, как я. Ради Лауры я сделаю всё. Если понадобится, зайду в печь вместо неё. Умру за неё и не прощу себя, если с ней что-то случится. Орнелла, Калисто, считайте меня монстром, имеете право. Я никогда не сделаю с Лаурой то, что делаю с другими. Я буду последней свиньёй и мразью, если погублю её, — я упёрся кулаком в стол. — Лаура не умрёт. Клянусь. Я не дам ей умереть. — Ты погубишь её, — слова Калисто обрушились на меня, словно топор на шею. Орнелла не покажет обиду или ненависть. Этим она всегда мне нравилась. Женственная, красивая, спокойная, с осанкой — я считал её идеальной женой и матерью. Она предполагала, что мы с Лаурой будем вместе, подглядывала в окно, когда дочка убегала из дома на встречу со мной. Калисто наоборот. Импульсивный и энергичный. Он не скрывал эмоции от окружающих. Не скроет ненависть ко мне. Не из-за истории с качелями, а из-за Отто. Калисто Бассо не простит меня, не поверит мне, потому что мой отец — Отто Мориц. Именно он определил мою судьбу, но Отто Мориц не мой отец, чужой человек. Всё предопределено. Перед Орнеллой и Калисто не маленький соседский мальчик. Призраки прошло не появляется снова в жизни. Людям из прошлого свойственно меняться. Я не мальчик-идиот, я — комендант концлагеря, где оказалась семья Бассо. Я тот комендант, который ценой своей жизни не даст Лауре умереть, но даже после этого Бассо не примут меня в семью, потому что я — нацист, а Орнелла и Калисто носят жёлтые звёзды Давида.