𐋅𐌄𐌋𐌀𐌍𐌉𐌄
1 марта 2023 г., 16:40
ЖЕЛАНИЕ
20-о апреля 1942-о года в Шлангенхёле праздновали день рождения фюрера. Я пил в комнате шнапс. — Герр комендант? — постучал Мартин. — Входи. — Ингрид накрыла столы в столовой. Вся администрация собралась. Ждём Вас. — Спасибо, но я не приду. Отмечайте без меня. — Предпочитаете пить в одиночестве? — он кивнул на бутылку. — Что-то вроде того. Мне нездоровится. — Снова голова? — Да, немного, — соврал я. После лечения Лауры боли не вернулись. — Иди ко всем. Отмечайте, сегодня праздник. — Может, Вам всё-таки быть с кем-то? Вдруг что-то случится, а рядом никого. — Ничего не случится. Иди. Всё в порядке. — Уверены? Я сделал глоток шнапса: — Уверен. Не хотелось праздновать чужой день рождения. Я и свой-то никогда не праздновал. В дверь снова постучались. — Мартин, я же сказал, чтобы ты ушёл! Тишина. Стук повторился. Не Мартин. Лаура. Я открыл дверь, она стояла на пороге. — Не спишь? — Нет. — Можно к тебе? — Проходи, — я отступил, Лаура вошла. — Слышала в столовой песни пьяного Паразита. — Он поёт? Я даже не знал. У них пьянка в самом разгаре. — А почему тебя не пригласили? — Я не пошёл. Мне не интересно. — Они отмечают день рождения Гитлера? — Ага. Я поставил второй стул рядом со своим. Из кармана Лауры что-то выпирало. — Административный блок пуст? — Ну не совсем. Комендант-то на месте, — я постучал по соседнему стулу, приглашая сесть. — Почему не празднуют твой день рождения? — Я праздную, — кивнул на бутылку шнапса. — Выпьешь со мной? — Почему бы и нет? Я налил ей половину стакана. — Они не знают о твоём дне рождения, верно? — Верно. — Почему? — А зачем? Разве это праздник? — Для меня — да, — Лаура достала небольшой кулёк из кармана и развернула. Свежеиспечённая булка, посыпанная шоколадной крошкой. — Сама испекла. Помогала Ингрид готовить для праздничного стола. Она разрешила мне сделать кое-что особенное для себя. Не отругаешь её? — Не ругаю Ингрид. — Я всегда отмечала твой день рождения. Неожиданно. Удивительно, что мой день рождения отмечал посторонний. — И детстве? — И когда ты ушёл на войну. Я улыбался. Приятно слышать, что Лаура помнила обо мне. Родная мать не поздравляла с днём рождения. — Я не нашла у Ингрид свечки. Не против, если зажжём спичку? — Да, можно. Лаура зажгла спичку о коробок, который я держал. Воткнула в центр шоколадной верхушки и поднесла ко мне булку. — Загадай желание и задуй спичку. — Это так делается? — Да. — А что загадать? — Что хочешь. Загадай то, чего нет, и оно обязательно у тебя будет. Не говори вслух, а то не исполнится. Чего я хотел? Чего у меня нет? «Хочу поцеловать Лауру». Я загадал желание и задул спичку. Лаура радостно завизжала и захлопала. — С днём рождения, Бруно! — Спасибо! Спасибо! — Попробуй булку и скажи, как тебе. — Испытываешь на мне кулинарные навыки? — А зачем я всё это устроила? — Ладно-ладно, но разделим пополам. Праздник у меня, ты — мой гость. Лаура разломила булку. Я жевал, крошки сыпались изо рта. — Ты вырос, — она улыбалась, — но от старых привычек не отказался. — Это не привычка. У меня нет половины зубов с правой стороны. — Ну как? — Лаура кусала булку. — Достойная замена Ингрид? — До неё тебе, конечно, далеко, но, знаешь, весьма неплохо. Я привыкну к твоей еде, если разрешу Ингрид уступить тебе место на её кухне. На самом деле, подарок превосходный. — Обговори с ней этот вопрос, — Лаура взяла стакан и посмотрела на прозрачную жидкость. — Сколько тебе исполнилось? — Сорок девять. В следующем году юбилей. — С днём рождения, старик, — сделав большой глоток, поморщилась. — А тебе в этом году сорок пять. — Надеюсь, что доживу. День рождения Лауры в начале лета. Не забыть бы. Через полчаса мы допили бутылку. Быстро опьянели, потому что спрятанные шоколадки — так себе закуска. — Я слышала, — Лаура наклонилась ко мне, — что у Мартина в комнате бутылка шнапса и куча еды. — Откуда? — От Ингрид. Они собираются провести романтический вечер. — И что ты предлагаешь? У меня нет ключа от комнаты Мартина. — Замок специфический, но вскрыть можно. — Руки чешутся, да? Давно приключений не находила на одно место? — Немного баловства не помешает в нашем возрасте. В блоке никого нет. Когда будет такая возможность? — она захмелела больше меня. — Зато день рождения запомнится надолго! — Ага! Открыть замок и зайти в комнату. У тебя всегда простые планы заканчивались тем, что нас практически ловили с поличным. — Чего боишься? Ты — комендант, делаешь что хочешь. Другой вопрос, если кто зайдёт в коридор, увидит меня, хотя зачем идти в административный блок, когда все пьяные в столовой? Ага, а мы пьяные в комнате коменданта. — Как откроешь замок? Карандашом? — Маленький стержень. Нужно что-то тонкое и продолговатое, но не слишком большое. — Откуда такие познания? — Признаю, я заходила к одному офицеру, когда его не было в комнате, — я удивлённо посмотрел на неё пьяным глазом. — Нет, Бруно, не ты! Я ничего не делала, немного подшутила. Тебе не важно знать, кто он, — Лаура перевела взгляд на мундир на спинке стула. — Э-м… твои… — Что? — я положил мундир на колени. — Награды? Они подходят? — Железный крест может подойти, но не уверена. Герои гордились наградами на груди, но не я. Я передал Железный крест Лауре, и мы вышли в коридор. — Я открываю, захожу, быстро нахожу еду и бутылку. Возвращаемся. — А я? Пожалуйста, обговорим все детали. — Ты стоишь на шухере. — Что говорить, если кто-то войдёт в блок? — Бруно, — она развернулась и гневно посмотрела на меня, — кто из нас комендант: ты или я? Придумай что-нибудь! — Придумай что-нибудь. Легко сказать! — Сам пороешься в вещах Мартина? — Нет-нет! Я вообще перехотел пить! — Началось! Как всегда! Ты отступаешь в самый нужный момент. Я стоял спиной к коридору, чтобы вошедший в блок не увидел Лауру, ковыряющуюся в замке. Треск. — Ой… Я выпучил глаз: — Что значит «ой»? — Он тебе очень дорог? — Ну… это… это… моя награда… Щелчок. Дверь поддалась. — Готово. Держи, спасибо, — Лаура протянула Железный крест со сколом. — Что… что…? — Он служил верой и правдой, прости. Хоть на что-то сгодился, — Лаура зашла в комнату, я закрыл за ней дверь. — У тебя не больше пяти минут, — прошептал в щель. — Если кто-то появится на горизонте, я сообщу, и ты останешься в комнате, пока не оповещу, что коридор чист. — Бруно, зачем нервничаешь? Я уже всё нашла. Лучше помоги мне. В административный блок зашёл шатающийся Параз. — Сиди там! — буркнул сквозь зубы. — Что? У меня полные руки еды! Говори громче. — Там сиди! — Герр комендант! — заорал Параз. — А Вы почему не с нами? — Чёрт, это Макс? — спросила Лаура. — Не хочу, Паразит! Спасибо! — я отошёл от двери, чтобы не вызвать подозрений. — А Вы… чего делаете в коридоре? — в стельку пьяный Параз подошёл ко мне. — Я… — без мундира, без трости, галстук расслаблен, — разминаю ногу, Макс. Видишь ли, протез. Брожу туда-сюда по коридору. Может, научусь на нём бегать. — Бегать? А на них можно бегать? — глаза в разные стороны. От Параза разило алкоголем. — На ком? — На протезах. — Мне говорили, что да. — А-а-а! — он запрокинул голову. — Я понял! Вы это делаете, потому что блок пустой! Вы нас стесняетесь, комендант? — Не хочу, чтобы на меня странно смотрели. Зачем ему объяснял? Потому что тоже пьяный. — Да бросьте! Вы — мужик хороший, — Параз стукнул в грудь, — а комендант ещё хорошее. Мы с Вами убьём грязных свиней и получим по Железному кресту лично из рук рейхсфюрера. — Да… Обязательно, Паразит, — лейтенант отошёл и стал покачиваться на каблуках сапог. — Ты, кажется, зачем-то пришёл? — Ах, да! У меня в комнате спрятано целых две, — показал на пальцах, — бутылки шнапса. Пришёл за ними. Мы уже всё выпили. — Может, тебе хватит? — Нет! Я совсем трезвый! Слушай, герр комендант, — Параз положил руку на плечо, — а ты не… — грохот в комнате. — Это что такое? Я посмотрел на него и произнёс первое, что пришло в голову: — Крысы. Мартин столько еды носит в комнату, не удивительно, что завелись крысы. — Мартин… Не нравится мне твой сержантик, комендант, — Параз вновь прильнул. — Слушай, отменим завтра казни? Мы с ребятами хорошо посидели. Понимаешь? — Понимаю, — и я отлично отметил день рождения. — А завтра голова будет болеть, да и не только. Так что? — Макс, ты же стремишься получить Железный крест? Отменяя казни, мы отменяем смерть жидам. Нелогично, согласись. — Верно, — он хлопнул по плечу. — Ты прав, комендант. Тогда, ну его, шнапс! Пойду-ка я лучше спать. — Правильное решение. Выспись, чтобы завтра быть в форме. Кто бы говорил? Вторая бутылка шнапса ждала меня в женских руках за дверью. Я и сам-то завтра буду не в состоянии проводить казни, пускай ими займётся Параз. — Ладно, комендант, пошёл я спать, — он отдалился и, шатаясь, направился к комнате. — Спокойной ночи, лейтенант. — Ты… это… комендант, — обернулся, — шуми, если что, в смысле, бегай. Я вырублюсь и не услышу. — Хорошо, я понял. — Кстати, не предполагал, что ты знаешь моё имя. — Почему? — Считал тебя козлом. Прости. Надеюсь, наутро забудешь этот разговор. Спокойной ночи, комендант. — Ты откроешь или нет? — голос Лауры. — Макс ушёл? — в руках бутылка и три тарелки. — Да. Спать пошёл, — я забрал тарелку и бутылку. — Сколько же жрёт сержант! Я его убью! Лаура не заперла дверь на замок: — Пьяный Мартин решит, что забыл запереть. Мы продолжили отмечать мой день рождения в комнате. — Откуда знаешь имя Параза? — я наполнял стакан Лауре. — Так все знают. — Я, например, нет. — Интересно, почему же? — Потому что мне было не интересно. — В этом весь ты, Бруно. Что тебе вообще интересно? — Ты знаешь мои пристрастия. — Почему не играет музыка? — Толку от проигрывателя? Музыку нужно слушать и создавать. С такой рукой, — поднял правую, — я не могу играть на пианино. — Попробовал? — Нет. Мне запрещено ею двигать. Одной ничего стоящего не сыграю. — А если я помогу? Ты левой рукой, я — правой. В четыре руки нам удалось сыграть Бетховена, в две не сыграем? — Ты не умеешь. — Научи. В концентрационных лагерях играет музыка. Наш комендант — музыкант. — Я так им и не стал. Мы съели две тарелки еды и опустошили половину бутылки. Лаура пила из стакана, я — из горла. Десять вечера. Двое не хотели спать. Не отпущу Лауру в барак. Поспит в кровати, на чистой простыне, как человек. Я лягу на пол. Начало одиннадцатого. Лаура сделала последний глоток шнапса. — Я не танцевала на выпускном. Моего кавалера не было рядом. — Из меня не выйдет партнёра по танцам. Я еле хожу на протезе, а ты просишь потанцевать. — Не прошу, а заставляю, — взяв за левую руку, она подняла меня со стула. — Я… я не умею. Упаду и раздавлю тебя. Лаура положила мою левую ладонь себе на талию и вложила свою в правую. — Не отворачивайся, Бруно. Смотри на меня. — Я смотрю на сапоги, чтобы не отдавить тебе ноги. Лаура встала на мысочки и сцепила пальцы на затылке. Как была маленькой, такой и осталась. Музыку можно создавать из чего угодно. Лаура напевала «К Элизе». Когда-то мы играли её вместе, а теперь вместе танцевали. — Расслабься, — она погладила по затылку. — Мышцы, как камень. — Занимаюсь спортом. Отжимаюсь, качаю пресс. — На одной руке отжимаешься? — Ладно, не занимаюсь спортом. — Посмотри вниз, — босые стопы стояли на сапогах. Лаура настолько лёгкая, что я не почувствовал её на себе. — Потому что ты расслабился и смотрел в глаза. Мы вальсировали без музыки. Не отрывали друг от друга взгляда и смеялись. — Не говори, что это был твой первый танец. — Да. Ты — отличный партнёр. Самый лучший, — Лаура отошла. — Подумай насчёт пианино, Бруно. Тебе это необходимо. Музыка — огромная часть твоей жизни. Музыка напоминала мне о тебе. Лаура накрыла щёку ладонью и коснулась губ. Я не осмелился поцеловать женщину, которая мне нравилась, она меня поцеловала. — Прости, — она отступила. — Прости, прости меня, пожалуйста, я не должна была этого делать. Ты… ты — комендант, я — узница. Я сделал шаг к ней и прижал к себе за талию. Склонив голову, поцеловал. Как целовать, если не умеешь целоваться? Лаура взяла инициативу с помощью языка. Я ниже наклонился. Она поставила локти на плечи и сцепила кисти за затылком. Медленно, шаг за шагом, Лаура спиной подходила к кровати. От пальцев на голове по спине бежали мурашки. Нежные руки переместились на лицо. Лаура трогала и здоровую сторону, и обезображенную. — Я люблю тебя и всегда любил. Она сняла подтяжки и отбросила в сторону галстук. Я положил её на кровать и навис. Долго не простою на одной руке. Занятие спортом было бы не лишним. Лаура расстёгивала пуговицы на брюках. И тут я понял, что не зайду дальше. — Стой-стой, — я оторвался от губ. — Нужно снять протез. Не хочу, чтобы он прикасался к тебе. — Хорошо, как скажешь. Я сел на край кровати. Лаура помогала снять брюки. Я замер при появлении протеза, но Лаура продолжила оголять ногу. — Ужасное зрелище, верно? — Я не считаю тебя ужасным или уродливым, — провела по бедру. — Я принимаю тебя таким. Для меня ты — самый красивый мужчина. — Лаура, моё тело не может нравиться. Ты видишь кусок протеза, но под рубашкой… сущий кошмар, — в ответ она поцеловала. — Останешься со мной? Не уходи. Помнишь, как на остановке? Мы смотрели на звёзды. — Ты смотрел на меня. — А теперь ты смотришь на меня. Лаура сняла брюки. Я в рубашке и трусах. С пуговицами справились вместе, я самостоятельно отстегнул протез. Лаура присела между ног и положила ладонь на колено культи. — Подожди, — накрыл её руку, — я… я не могу. Прости. Думал, смогу, но не получается, — занервничал, растерялся. Не переступлю дружбу. — Лаура, я… не могу. Не чувствую себя мужчиной. — Почему? Из-за шрамов? — У меня никогда не было женщины, — я признался в позорной правде. — Я никогда не прикасался к женскому телу, не спал с женщиной, не целовался. Лаура, я не умею целоваться. — Умеешь, — она села на кровать и обняла. — Ты хорошо целуешься. Мне нравится, — скользнула пальцами по обритой голове. — Это очень тяжело: быть мной, бесполезным куском мяса. Без частей тела, с дырами в животе, — я отвернулся от Лауры. Стыдно за себя, за ничтожность. Отто Мориц проклял меня, опорочил, использовал. Я грязный. — Ляг на спину. — Нет, — прикрыл тело рубашкой. — Я не дотронусь до тебя, Бруно. Я лёг на спину и оттолкнулся культёй от края, подтянулся на середину кровати. Лаура села на меня и оголила торс. Я словно голый. Словно я без кожи. Ладони накрыли грудь. Я закрыл глаз, чтобы не видеть реакцию. Лаура провела до низа живота, не пропустив ни одной дыры, ни одного вросшего осколка. — Неприятно? — Мне стыдно, что ты видишь такое. — Открой глаз. Она сняла полосатую куртку. Бледная кожа в коричневых синяках и выпирающие ключицы с рёбрами. У Лауры нет груди, тонкие грудные кости. Сколько бы я её ни кормил, потребуются годы, чтобы на теле появились формы. — Ты говоришь, что твоё тело не может нравиться женщинам из-за шрамов. Скажи, кому понравится моё тело? Оно нравилось мне. Потому что передо мной Лаура. Я любил её всю, каждый сантиметр. Я сел с Лаурой на бёдрах и ощутил пальцы на губах и подбородке. — Если хочешь, я научу тебя целоваться, но будь уверен, ты умеешь. — Не откажусь от практики. Как оказалось, больше проблем создавала не культя, а правая рука. Я боялся случайно пошевелить пальцами и залить простыню кровью. В кровати трое: я, Лаура и рука с осколками. Я не знал, куда её деть. Лаура смеялась, когда я случайно задевал лицо или голову. Урок поцелуев продлился несколько минут, после чего Лаура очень сильно пожалела. — У тебя другие губы и мощная нижняя челюсть. Ты выпячиваешь её, двигаешь языком медленно и импульсивно. Недостатка зубов я не замечаю. — Твой вердикт? — Друзья так не целуются. — Я влюбился в тебя, когда мне было… когда я взял тебя за руку в лесу, и мы пошли домой. — Я была совсем маленькой. Мы лежали на боку лицом к лицу. Я обнимал Лауру. — Тебе было шесть, мне — десять. Мы не знали, что такое любовь, но ты заставила меня говорить. Я десять лет не разговаривал. — Я полюбила тебя чуть позже. Когда увидела на пороге нашего дома с рисунком в руке. — И молчала. — Ты тоже. — Что было бы, если бы тогда я признался тебе в любви? — Я бы назвала тебя дураком. — Почему? — Вспомни, какой я была в детстве. Ненормальная, итальянская девчонка. — Не поверила бы мне? — Ты бы не признался, Бруно. Мы называли любовь дружбой и считали, что это нормально. — Сколько раз ты пробиралась в игровую комнату? — Не помню. Я постоянно к тебе лазила. — А я не осмелился залезть через окно. Я был неуклюжим и боялся, что упаду с дерева и помну цветы твоей матери, высаженные вдоль дома. — Мама очень любила тебя. Она часто говорила, что именно такой муж мне и нужен, а я отмахивалась дружбой. Мы лежали на спинах, больная рука под головой Лауры. — Почему ты меня поцеловала? — Потому что ты бы не поцеловал меня первым. Мне нравится юношеская и по-детски милая застенчивость. Ты очень нежный человек с тонкой душой и невероятно чувственный. Привык всё скрывать и не подпускать к себе людей. Этим и отличаемся. Мы очень разные, Бруно, но не можем быть друг без друга. — Почему ты мне не писала? На войне я ждал письмо от тебя, но оно не пришло. — Я не знала, куда писать. После твоего уезда я спрашивала у Морицев, куда тебя отправили. Они твердили, что на линии фронта некогда отвлекаться на дурацкие письма, однако сами писали. Я просила их передать привет от меня. Удо не приезжал в Циттау. Мне было не у кого спросить про тебя. Морицы говорили, ты им пишешь и заверяешь, что всё хорошо. Я каждый день молилась за тебя. Почему я не писал Лауре? Почему я, как дурак, ждал от неё писем? Чтобы потом не сожалеть, нужно не бояться делать самому первый шаг. — Морицы не писали. Ни один Мориц мне не написал. Я был один на войне. Они прислали одно письмо, в котором сказали, что Удо стал героем. — Они знают, где ты? — Надеюсь, нет. Этим мы с тобой и отличались. Твои родители любят тебя, мои — отрекаются от меня. — Получается, несмотря на все годы и события, мы есть друг у друга? — Что бы ни случилось, я всегда тебя найду, и мы будем вместе, — я лёг на неё и поцеловал в живот. Под поясом штанов белые шрамы. — От чего они? — Не по моей воле их нанесли. Это самые ужасные шрамы на мне. Я поцеловал шрамы внизу живота. Довольно. Оба настрадались за тридцать лет. Мы есть друг у друга — и это главное. Если и быть с женщиной, то только с той, кто смотрела на меня. Лаура сильнее прижалась ко мне, соприкоснулась голенью с культёй. Мои шрамы на её теле, шрамы Лауры — на моём. Я целовал тонкие губы, она — исполосованную шею. Без понятия, что чувствовал Отто, насилуя меня, не время о нём вспоминать. Любовь подобна музыке, в комнате звучала восхитительная симфония. — Я приезжала к тебе в госпиталь, — призналась Лаура поздно ночью, лёжа у меня на груди, — не могла не приехать. — Из Польши? — Да. — Как ты узнала? — Про тебя напечатали в газете. Сын Отто Морица чудом выжил на войне. Я поняла, что это про тебя, а не про Удо. — Почему? — Там было написано пару слов. Про Удо обычно выпускали целые статьи. Из газеты я и узнала, в каком ты госпитале. — Родители отпустили? — Они не знали. Я молча собрала вещи и поехала. Ты лежал неподвижно. Голова, правая сторона лица, правая рука забинтованы, глаз закрыт, под одеялом одна нога целая, от второй половина. Тело в бинтах, — Лаура провела по дырам на животе. — Я сразу тебя узнала. Посидела рядом с тобой несколько минут. Доктор просил не задерживаться. — Я долгое время был в коме. Не знал, кто и когда ко мне приезжал. — Я заплакала при виде тебя. Не могла поверить, что с тобой такое произошло. — Я свыкся с инвалидностью через несколько лет, когда родители заперли меня дома. — Почему они так поступили? — Я не спрашивал. Они — странные люди. Всегда поступали как нелюди. — Где сейчас Удо? — В Аненербе. Занимается раскопками. Носит чёрную форму. — Почему ты туда не пошёл? — А кто меня звал? Какой из меня копатель? Я не люблю ковыряться в старых, никому ненужных вещах. — Считаешь, старший брат занимается ерундой? — В какой-то степени, да. Я не верю, что он откопает что-то стоящее, что-то, что поможет нам в войне. — Он продолжает не убивать. И на этой войне Удо нашёл своё призвание. — Он просто трус. Не нашёлся смельчак, который скажет ему правду в глаза. — Удо не женился? — Нет. А что, он тебе нравится? — Удо?! Нет, никогда не нравился. Слишком гордый, слишком высокомерный, слишком умный, слишком интеллигентный и эгоистичный. Мечта глупых берлинских женщин. Мне не нравятся лысеющие блондины с усами и большим носом. Слишком приторный и слащавый. Удо, как мёд, а я люблю конфеты. — И тем не менее он пользуется популярностью у женщин. — Это показатель? Тебе важнее любовь всех женщин или одной? — Я не хочу быть, как Удо. Не люблю, когда нас сравнивают. Мы разные — и точка. Пускай у него вся женская половина Берлина, зато у меня ты.
