Свобода.

Он проснулся после короткого дневного сна с сильно бьющимся сердцем. Кошмар, опять кошмар... И так, почти без перерыва, все последние двадцать пять лет. Губы пересохли, горло саднило, - неужели он опять кричал во сне? Это плохо... Тогда Ей обязательно донесут, и Она его накажет. Каким-нибудь особо изощрённым способом. Он сел на кровати и потёр лицо. Впрочем, даже столько времени спустя, он воспринимал эту постель, скорее, как пыточное ложе. Хотя выглядела она совсем не страшно, наоборот, - широченный короб, куда можно спокойно уложить целую семью, заполнен тюфяками и перинами в два слоя. Резное изголовье, как и нижняя спинка, изображало искусно перевитые виноградные лозы. Вдобавок, всё застелено тончайшим батистовым постельным бельём, украшенным вышивкой. Широкий полог, закрывающий кровать со всех четырёх сторон, по пышности не уступал, вероятно, королевскому, -недаром его подарил Ей , как говорят, некий герцог... Меховое одеяло составлено из лисьих шкур, покрывала украшены вышивкой и мережкой, - настоящее произведение искусства. Всё для того, чтобы "надлежащим образом обрамить жемчужину этой спальни", - как любила говорить Она. Он судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри что-то растёт, словно ком, подступая к горлу и не давая дышать, как следует. Он знал, что это: неутолимая, глухая ненависть, подавлять которую становилось всё труднее. И ещё страх, - лишающий сил, затмевающий разум, высасывающий из него способность действовать, превращающий в послушную Ей марионетку. Он задышал открытым ртом, невольно вспомнив жирных, золотистых сазанов, которых он когда-то ловил в заросшем травой пруду лесного охотничьего замка, иногда один, иногда с отцом Мало. Сейчас он напоминал себе этих бьющихся на траве рыб, судорожно разевающих рот, словно в попытке проглотить что-то, и ненавидел себя за слабость, за страх, за своё бессилие. Он ненавидел всё, что окружало его: эту постель, бельё, роскошь, мебель, - клетку, в которую Она посадила его. Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, как он ненавидел Её . Ненавидел и боялся, понимая, что полностью находится в Её власти, и оспорить это не может. В который раз он безнадёжно заскользил взглядом по комнате. Довольно высокий потолок, опирающийся на массивные, тёмные балки. Стрельчатое узкое окно, с частым переплётом, застеклённое не каким-нибудь там "рыбьим глазом", сквозь который невозможно ничего рассмотреть, а настоящим, венецианским стеклом, притом разноцветным. Редкая красота и ценность, - жаль, что снаружи оно забрано решёткой, поэтому даже если его открыть, то невозможно высунуться далеко. Можно только увидеть двор замка, часть крепостной стены с воротами, угол конюшни, и самый краешек донжона, в котором расположены Её покои. Вообще-то окон в комнате было несколько: его поместили на втором этаже угловой башни, к которой примыкали крепостные стены. Но два других, из которых были видны крепостной ров и окружающие замок поля, леса и дорога, ведущая прочь отсюда, наглухо забили ставнями, отворить которые не под силу даже ему самому, не говоря уже о слугах. А четвёртое окно было заложено камнем ещё до того, как он появился здесь. Его комната занимала не весь второй этаж башни, - часть была отгорожена толстой каменной стеной, за которой находилась каменная лестница, ведущая вниз, и люк, с деревянной крышкой, в потолке. Он знал, что время от времени Её стража подымалась на верхнюю площадку и осматривала окрестности. Тогда он слышал глухой шум шагов и позвякивание оружия у себя над головой. Под окном стоял дубовый массивный стол, инкрустированный бронзой, накрытый бордовой скатертью. Рядом два резных кресла, с позолоченными ножками. Дальше - огромный, объёмистый сундук, настолько глубокий, что снизу его уже снабдили двумя выдвижными ящиками, в которых сложено постельное бельё и одежда. Сверху стояли два сундучка поменьше: в одном хранились всевозможные притирания, масла, духи, приспособления, - всё, что может потребоваться для приятного времяпрепровождения, будь оно неладно. А во втором - перстни, браслеты и прочие драгоценности, которыми Она, если Ей этого хотелось, украшала свою игрушку... Слева от двери, недалеко от камина, размещалась такая большая бадья-купальня, что в неё можно было влезть даже вдвоём. Рядом поблёскивал жёлтым боком котёл для горячей воды. С потолка спускался свёрнутый полотняный полог, - при желании, его разворачивали, чтобы огородить купальню. Сбоку от кровати тянулся длинный поручень для одежды, с развешанным на нём платьем. В случае надобности внутренность комнаты можно было быстро закрыть от постороннего взгляда чудной складывающейся перегородкой, - "ширмой", расписанной диковинными цветами и птицами. Она прожила столько лет, до скольки он даже не сумеет сосчитать, постоянно путешествует, и любит окружать себя всевозможными диковинками, о которых здесь, во Франции, ещё и не слыхивали... Всё привычно, знакомо, исследовано, и ненавистно. Впрочем, именно теперь, впервые за много лет, у него появилась слабая надежда на перемену своей участи... Если всё получится, если Бог не захочет снова наказать его, если ему хоть немного повезёт, то у него есть маленький шанс обрести свободу. И тогда, может быть, он снова сможет свободно дышать... Он закрыл глаза, надеясь подремать немного просто так, без всяких сновидений, но не вышло: снаружи зазвучали громкие голоса, потом цоканье копыт лошадей и скрип колёс повозки. Её повозки, - это он мог сказать безошибочно. Вернулась, пропади оно всё пропадом! Он вскочил и припал к окну, вытягивая шею, чтобы увидеть то, что делалось у ворот замка. Там суетились слуги, несли сундуки с поклажей, мажордом стоял рядом с повозкой, заранее кланяясь и кивая, конюхи толпились поодаль, ожидая, когда можно будет отвести лошадей и распрячь их, и даже повара были здесь, выстроившись самой малочисленной кучкой, спрятав руки под передниками. Весь двор был в движении, суете, разговорах, - но вот, стоило пажу отворить дверцу, как все мгновенно застыли в низких поклонах. Она ступила на подножку, слегка придерживаясь за руку несчастного мальчика, который, - он это точно знал! - боялся сейчас даже вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь сказать. В полной тишине Она вышла, обвела всех взглядом, милостиво кивнула и, не торопясь, пошла к донжону. За Её спиной постепенно оживали люди, продолжая свои занятия. Вновь челядь понесла вещи, горничная принялась командовать разгрузкой сундуков, повара тоже нашли себе какое-то дело, - все были заняты. Кроме него. Как всегда, он в этой суете не участвовал. Отойдя от окна, он принялся мерить неслышными шагами комнату, гадая, придёт ли Она к нему, и если придёт, то когда. Сегодня? Завтра? Немедленно? Как он устал от этой вечной неизвестности... В дверь постучали. Он замер на мгновение, но тут же расслабился, - это не могла быть Она, потому что Она всегда входила без стука. Значит, кто-то из слуг... Дверь медленно отворилась, и вошла вторая горничная, всего около года назад принятая на службу, - совсем недавно по здешним меркам. Она всё ещё пугалась и смущалась при виде его. Вот и сейчас, покраснев, как помидор, не смея поднять на него глаз, она нервно поклонилась, комкая платье, и глядя куда-то в пол. - Госпожа велела передать, что... что она придёт к вам через полчаса. Она просила вас... быть в готовности. Девушка ещё гуще покраснела, и опять неловко сделала книксен. - Хорошо. Спасибо, - негромко ответил он, горько усмехаясь про себя. Конечно, Она сказала не так, - служанка просто не посмела передать приказ дословно. Впрочем, он достаточно хорошо Её знал, чтобы и самому представить себе, как звучал Её голос, какие именно слова Она подбирала... Хотя, - нет. Слов Она как раз не выбирает. Ладно, не важно. Ещё раз усмехнувшись, он отпустил девушку жестом и подошёл к купальне. Взяв большой кувшин с водой, загодя приготовленный, он начал быстро и привычно умываться, стараясь не пропустить ни одного квадратного дюйма кожи, - неизвестно, что Ей придёт сегодня в голову... Главное, что волновало его: доложат Ей о пропаже кинжала у одного из охранников в башне, или нет? Эдгар тоже только что приехал, поэтому не знает о том, что происходило в замке. Пока они были в отъезде, за главного оставался Пьер, мажордом, а он был немножко... небрежен, когда хозяйка отсутствовала. Совсем чуть-чуть, - но всё-таки этого хватало, чтобы слуги тоже, почувствовав слабину, не слишком усердствовали. Признается ли Жанна, что забыла запереть его дверь на ключ, когда приходила вчера убрать комнату и протопить камин, и спохватилась только полчаса спустя? Признается ли Ей Пьер, что солдаты, приставленные охранять его, просто-напросто спали, пользуясь отсутствием командира? Он не сомневался, что охранник сказал мажордому о пропаже оружия, но что сделает мажордом? Его надежда была только на страх, который Она внушала всем, и боязнь жестокого наказания. Возможно, Пьер всё-таки не захочет сознаваться в собственном ротозействе, и утаит от НЕё потерю кинжала, списав всё на растяпу-стражника. Но, если нет... Он сжал на мгновенье руками виски, пытаясь подавить лихорадочное волнение и страх. Вроде, он всё сделал тихо, никто не должен связать это происшествие с ним... О, если опять всё сорвётся, и его снова будут наказывать, - неизвестно, перенесёт ли он это теперь. Раньше он бы помолился Богу о благополучном исходе дела, но теперь даже забыл, как это делается. Какой смысл взывать к тому, кто давным-давно отвернулся от него, не слышит и не отвечает? Бог не знает его, и не станет помогать, что бы с ним ни случилось. Он один, давно уже один. И теперь главное - это не выдать себя самому. Поэтому нужно заставить себя на время всё забыть, и поверить в то, что он ничего не знает, скучал всё это время, не рад Её возвращению, и боится, конечно, но не очень, - ведь он ни в чём не виноват... Он подошёл к зеркалу. Вот так, - спокойное дыхание, широко открытые глаза, выражение лица привычно напряжённое, но не слишком... Хорошо. Он был уже давно готов, одет и надушен, волосы уложены красивыми волнами, - как Ей нравится, и сидел около окна, бездумно глядя в небо, когда, наконец, дверь отворилась, и вошла Она. Сколько раз до этого он видел Её , но каждый раз реагировал одинаково: сердце сначала замирало, потом ускорялось, словно хотело выпрыгнуть из груди, по телу пробегала дрожь, а губы пересыхали. Её появление всегда вызывало в нём мучительное двойственное чувство: страха и... возбуждения. Потом, постепенно всё проходило, но не сразу, и могло снова вернуться в любой момент. В этом заключалось дополнительное терзание, потому что он знал: Она прекрасно понимала, что с ним происходило, и воспринимала это, как лишнее подтверждение своей власти над ним. Он мучился, но научиться контролировать себя не мог. Пока не мог... Вот и теперь, Она вплыла в полукруглую комнату так непринуждённо, как будто не было подъёма по крутой винтовой лестнице, и многочасовой дороги в тряской повозке по пыльным, ухабистым дорогам тоже не было. Она была свежа, чиста и благоуханна, словно только что проснулась. Мягкое белое блио с длинными рукавами подчёркивало яркость её лица, и небрежно подхваченные расшитой жемчугом повязкой чёрные локоны только добавляли необычности её облику: слишком смуглая, слишком черноглазая и черноволосая, слишком надменное лицо, с непривычно резкими, крупными чертами. Отнюдь не образец красоты, - Она, скорее, вызывала смутное беспокойство и тревогу. Ещё одно отличие: глаза. Они казались необычно холодными, матовыми, почти мёртвыми, и только иногда вдруг начинали искриться, освещая Её лицо, словно волшебные огоньки... Он поймал себя на том, что опять, в который раз, исподтишка рассматривает Её , пытаясь понять, где скрывается Её сила, позволяющая Ей вот так, запросто, повелевать чужими судьбами, в том числе, и его собственной. Тем временем, Она медленно скользила вдоль комнаты, словно рассматривая обстановку, иногда приостанавливаясь на секунду, потом возобновляя движение, и наконец, подошла к кровати. Поколебавшись, словно в нерешительности, Она присела на край и обратила свои мёртвые глаза на него. - Добрый день, Мейеи, - чуть искривив губы в сухой усмешке, произнесла Она. В ответ он молча низко поклонился. - Подойди, - коротко велела Она, и он повиновался. - Чем ты занимался, пока нас не было? Да перестань, наконец, трястись! Он закусил губу, пытаясь успокоиться. Легко сказать, - успокоиться рядом с коброй! Медленно, стараясь не выдавать страха, он опустился на пол, возле её ног, постаравшись сделать это как можно грациознее. - Ты читал? - равнодушно спросила Она. - Да, - почти беззвучно ответил он. - Ну, рассказывай, - также равнодушно велела Она и прилегла на кровать, подперев голову рукой. Глядя в пол, он принялся пересказывать последний прочитанный трактат, стараясь сосредоточиться только на правильном произношении слов и не думать о том, что Она рядом. Буквально через минуту его прервали небрежным движением руки: - Ты, как обычно, ничего не понял... Я пришлю Освальда, пусть он объясняется с тобой. Что ещё? Вдохнув поглубже, он принялся декламировать французское любовное стихотворение, которое твердил последние два дня. Она выслушала его до конца, поправила пару раз ударения, потом кивнула: - Для необразованной горожаночки сойдёт. Но для МОИХ знакомых надо стараться лучше. Гораздо лучше. Дальше? Мысленно прокляв всё, он поднялся и принёс книгу, которую ненавидел больше всех других, хранящихся здесь: "Описания способов достижения услады, призванное любовников умножить радости плоти и поднять их до высот необычайных, скромно Абелем Поваресом изложенное, для вразумления алчущих умов и пылких сердец". Раскрыв тяжёлый, снабжённый иллюстрациями том, на заложенной странице, он показал Ей картинку, демонстрирующую "Постижение радости от одновременного воссоединения тел и услады для глаз любовника, наслаждающегося созерцанием красоты своей возлюбленной". Мельком взглянув в книгу, Она равнодушно спросила: - Ну и?.. - Я выучил это, - еле слышно ответил он. - Вот и славно, - так же равнодушно ответила Она. - Продемонстрируешь на Люсии, а я спрошу, понравилось ли ей. Затем последовали вопросы на тему астрономии, счёта, геометрических фигур, географии, и т. д, и т. п. Наконец, Она длинно, изящно зевнула, поднялась с кровати и небрежно обронила: - К ночи у меня будут гости, приготовься. Он вздрогнул, но не посмел открыть рта. Она сама, чуть повернувшись, спросила: - Хочешь спросить - кто? Он, поколебавшись, кивнул. - Амелия. Думаю, она захочет подняться к тебе. После ужина. На твоё счастье, она поэзией не интересуется. Эдгар проследит, чтобы всё было готово. Она выплыла из комнаты, а он ещё несколько минут старательно успокаивал сердцебиение. Вдохнуть - задержать дыхание - выдохнуть, и ещё раз, и ещё... Как же он ненавидел Её ! Если бы взгляды могли убивать... Наконец, успокоившись, он подошёл к окну, и уставился во двор, ничего не видя. Амелия, - само собой, он её помнил. Не самый худший вариант, - по крайней мере, по сравнению с епископом. Конечно, она капризна, не терпит неповиновения, легко приходит в ярость, но быстро забывает причину своего гнева. Любит разнообразие, граничащее с недозволенным, но всё-таки черту не переходит. Что ж, это можно вытерпеть. Кроме того, именно она, Амелия, в своё время была его... проверкой на годность. Он, не удержавшись, глубоко вздохнул, пытаясь остановить воспоминания, которые тут же потоком хлынули в сознание. Как жаль, что ни одно из них никогда теперь не забудется... Дверь скрипнула, и вошёл смуглый, мрачный человек в доспехах. Он напрягся: почему охранник вооружён? Это уже... за ним?! Задержав дыхание, он, внешне безучастно, следил за вошедшим. Спрашивать его он ни о чём не стал, зная, что нарвётся, скорее всего, на грубость. Редко кто из прислуги имел право отвечать на его вопросы. Солдат критически осмотрел комнату, быстро обыскал постель, стол, шкаф, ворох белья. Он, молча, наблюдал за его действиями. Очень мало шансов, что всё откроется случайно, но всё-таки... Стилет лежал здесь, в тайнике, совсем рядом с его ногой, носком которой он небрежно постукивал по полу, но нельзя было показать даже сотую долю волнения, поэтому он сидел, старательно изображая лёгкое удивление человека, не имеющего никакого понятия о том, что происходит. Закончив довольно поверхностный, кстати, обыск, солдат вышел. Он перевёл дух. Не нашли! Пока всё складывалось удачно. Значит, Пьер свалял дурака, и никому ничего не рассказал, надеясь найти пропажу сам. И его ни в чём не подозревают, - иначе здесь всё перевернули бы вверх дном. Чего-чего, а церемониться с ним не стали бы... Но, если Эдгар, и Она ещё ничего не знают, то у него есть шанс. Небольшой, почти неосязаемый, но есть. Если подумать, то и приезд Амелии тоже может обернуться большой удачей. Иногда ей приходит блажь использовать оружие... почему бы не помечтать, что она что-нибудь забудет? Если он постарается, то она вполне может потерять голову... Значит, он должен постараться! Главное, - не паниковать и не торопиться, торопливость, как известно, хороша только при ловле блох... Оставшийся день тянулся медленно, как нитка у нерадивой пряхи. Он уже давно всё подготовил, расставил вокруг кровати свечи, перенёс зеркало, зажёг ароматическую лампу, налил воды в купальню, раздвинул шторы, закрывающие "станок", и теперь просто ждал, старательно гася все чувства, отключая мысли и настраиваясь только на инстинктивные реакции. Тело само сделает всё, как нужно, лишь бы не помешала голова. Он слышал, как приехали гости, - двор опять заполнился звуками и голосами, ржали лошади, что-то кричали люди, лаяли собаки. Потом всё немного стихло, и он понял, что господа прошли в замок, и теперь слуги заняты хозяйственными делами: готовится угощение, накрывается стол в пиршественной зале, - если, конечно, с Амелией приехал кто-то из людей... День подходил к концу, наступали сумерки, и он слегка озяб, потому что сидел полураздетым. Поднявшись, он занялся камином, разжигая огонь посильнее. Чтобы согреть каменные стены, камин топили даже летом, по пальцам можно было пересчитать дни, когда солнце прогревало его тюрьму настолько, что огонь гасили. Обычно за камином следили слуги, но сегодня, видимо, дел было полно у каждого, и никто не пришёл, чтобы подбросить дров. Он выбирал поленья потоньше и просовывал их сквозь прутья решётки, а потом, прицелившись, кидал в топку. Делать это было неудобно, решётка сильно сковывала движения. И это было ещё одной из причин, почему за камином следили слуги. А устроено всё так было для того, чтобы он не устроил пожара, или не покончил с собой, решившись сжечь сам себя. Вообще-то, он вряд ли бы выбрал этот способ покончить со своим рабством, или, может, ещё просто не дошёл до последней степени отчаяния?.. Впрочем, после его неудачной попытки выпрыгнуть из окна башни, Она больше не рисковала, - всё, что было можно использовать, как оружие, из его комнаты убрали, а окно и камин закрыли решётками. В комнату постучали, и через некоторое время дверь робко приоткрылась. Мельком взглянув, он опять уставился в огонь. Это была давешняя служанка, - значит, ничего серьёзного. Девушка подошла поближе, и начала что-то говорить, но так тихо, что он не разобрал ни слова и, нетерпеливо повернувшись, посмотрел ей прямо в глаза. Она тихо ахнула, и застыла с открытым ртом, не сводя с него округлившихся глаз. Он знал, что именно она видит сейчас: разрумянившееся от жара камина ангельской красоты лицо, чуть спутавшиеся длинные золотистые кудри, огромные голубые глаза, - правда, сейчас они кажутся почти чёрными из-за расширившихся зрачков, - пунцовые губы, полураскрытые и влажные... Воплощённое божество любовных утех, - сам Эрот. Даже пальцы, сжимающие решётку камина, словно зовут: подойди, коснись меня, погладь по обнажённому плечу... Хочешь, - я буду твоим, прямо сейчас... Девушка, заворожено глядя в его глаза, шагнула к нему, уже протягивая руку, чтобы дотронуться... Но тут он резко отвернулся и скользнул прочь, к окну. Она не сразу пришла в себя, а когда очнулась, он стоял спиной к ней, давая время прийти в себя. - Ты что-то хотела? - медленно спросил он, стараясь успокоиться. Чужое желание опаляло, не хуже огня. - Н-нет... То-есть, да, - неловко заговорила она, - госпожа велела... Она сказала, что... гостья... Гостья придёт к вам сразу после полуночи. - Хорошо, - спокойным голосом ответил он, не поворачиваясь. Дверь скрипнула и захлопнулась. Он метнулся следом и приложил ухо к замочной скважине. Девушка на площадке за дверью была не одна: ясно слышалось взволнованное дыхание двух человек. - Ну? Чего ты? Что случилось-то? Он что-то тебе сделал? - наконец, нетерпеливо спросил женский голос. "Люсия", - про себя отметил он. - Н-нет, нет, - запинаясь, прошептала вторая девушка, - ничего. Совсем ничего, только посмотрел так... Так, что я... - Что - ты?! - Ох, лучше уж вы сами в другой раз идите! - ответила плаксиво служанка, и что-то звякнуло. - Я вам больше не помощница! Он... Он... Просто дьявол, - вот он кто! А я порядочная девушка, и у меня жених есть! Тут на лестнице застучали её торопливые шаги: она убегала вниз, читая на ходу молитву от дурного глаза. Усмехнувшись, он быстро вернулся к камину и сел рядом с ним, - пламя опять затухало, и нужно было подбросить ещё дров. Дверь снова заскрипела, но на этот раз вошла Люсия, - он почувствовал её запах в лёгком дуновении ветерка, пронёсшегося от открывшейся двери. Обострившиеся чувства позволили заметить, что она как будто боится. Он продолжал сидеть, не делая попыток повернуться или заговорить. Очередное полено полетело в огонь. - Ох, пустите-ка, лучше я сама, - ворчливо сказала служанка за его спиной, звеня ключами. - Эта дурочка убежала, так ничего и не сделав, а я ведь предупреждала её, что холодает, и камин надо протопить хорошенько... Он встал, и перешёл опять к окну, избегая её любопытного взгляда. Неутолённое желание гуляло в крови волнами, мешая здраво рассуждать. Люсия возилась у камина, продолжая что-то ворчать, а он замер, пытаясь укротить просыпающегося внутри зверя, который искал себе... жертву? Партнёра? Хозяина? Всё вместе, и ничего, - зверь хотел только одного: утолить свою страсть. Внезапно кто-то тронул его за плечо. Он, с трудом сдерживаясь, медленно повернул голову: рядом стояла Люсия и что-то говорила. По крайней мере, он видел, как двигались её губы, а потом она замолчала, и только смотрела на него, и глаза у неё всё расширялись, и расширялись, пока ему не стало казаться, что ещё немного, и он сможет нырнуть в них, целиком, как в озеро. Медленно, словно нехотя, девушка протянула руку и коснулась его обнажённой груди. - Какой ты... горячий, - прошептала она, проводя ладонями по его телу, и заворожено глядя на него. - Как... как кипящий котёл... Он фыркнул. - Я холодный, Люсия, - произнёс он, - я намного холоднее тебя... Это ты кажешься горячей, по сравнению со мной. Она глубоко вздохнула и вдруг, подавшись вперёд, впилась одновременно в его губы поцелуем и в плечи ногтями, словно пытаясь прорваться сквозь какую-то преграду, разрушить её и слиться с ним в одно существо. И демон, который жил в его крови, радостно рванулся навстречу чужому желанию, ощущая его, как своё собственное. Он уступил, понимая, что другого выхода нет, что всё уже было решено, и его собственное желание или нежелание не имеют никакого значения... Конечно, часа им не хватило, и, когда высокая гостья ступила на порог, она обнаружила в любовном гнёздышке, на полу, два сплетённых тела, в позе, не оставляющей никакого сомнения в том, чем они занимались. Люсия, вскрикнув, скатилась с него и бросилась к своему платью, но не смогла его найти. Немудрено, учитывая, как она снимала одежду... Едва прикрывшись рубашкой, девушка попыталась проскочить мимо двух женщин, застывших в дверях, но гостья остановила её, ткнув пальцем: - Ну-ка, стой, мерзавка... Повернувшись к хозяйке, она брезгливо осведомилась: - Это что? Это я теперь должна довольствоваться объедками? После твоих служанок?! Её голос зазвенел, как натянутая струна, почти срываясь на визг. Но Она, улыбнувшись, спокойно ответила: - Амелия, дорогая, как ты могла так подумать? Я просто послала её предупредить этого маленького развратника, что ты придёшь после полуночи, - и вот, чем всё закончилось. Ами, милая, ты же знаешь, что у этой дурочки не было шансов, ни единого! Ну, посмотри на него! Как она могла устоять? Это вовсе не её вина! Просто зверёныш, кажется, решил поиграть с нами, да, Мейеи? Её голос понизился, став почти угрожающим. Против воли, он содрогнулся, и женщины заметили это. - Ага, испугался, - с удовлетворением отметила Амелия, её настроение уже изменилось, и теперь она, казалось, получала удовольствие от происходящего. - Так-так-так... Значит, ты, прохвост, решил поразвлечься прямо у меня перед носом? Он молчал, потупясь. Если бы ему позволено было говорить, он бы непременно спросил, зачем понадобилось присылать сюда служанку, да ещё и не одну, когда он уже настроился на приход Амелии? Кто-то здесь вёл свою игру... - Ами, я могу отправить его в подвал, - если ты больше ничего не хочешь, - озабоченно сказала Она, и он мысленно усмехнулся. Куда там, - не хочешь! Да Амелия чуть только не облизывалась, глядя на него. С того момента, как Люсия вскочила, он даже не шелохнулся, понимая, что всё решится в любом случае без него. Она проведёт свою партию так, как Ей хочется, а он и Амелия - только пешки на Её шахматной доске... - Нет, - заявила гостья, обшаривая взглядом его обнажённое тело, - я, пожалуй, всё-таки задержусь тут и научу кое-кого хорошим манерам! А ты, если дорожишь моим добрым отношением, запри эту мерзавку в подвале! Даже если она не виновата, пусть посидит, остынет и впредь дважды подумает, прежде чем прыгать на кого ни попадя! Ишь ты, похотливая кошка! - Конечно, милая, так я и сделаю, - уверила её хозяйка, и подтолкнула бедную Люсию к двери. - Если тебе больше ничего не нужно, я бы хотела вернуться к остальным гостям... - Нет, спасибо, - буркнула Амелия, не отрывая от него взгляда. - Я спущусь сама, когда закончу. - Хорошо, - спокойно ответила Она и добавила, выходя, - не сердись на него слишком сильно, ты же знаешь, что он - сущее животное... Дверь захлопнулась. Амелия подошла ближе, продолжая сверлить его взглядом. - Ах ты, дрянь, - прошипела она, наконец, - ты ведь знал, что я собираюсь прийти, и надумал вытворять такое?! Мне наплевать, с кем ты там тискаешься по углам, когда нас тут нет, но такой наглости я не потерплю! Жаль, что я не твоя хозяйка, - ты бы после этой выходки у меня месяц ни сидеть, ни лежать не смог! Но ничего, я тебя самолично выпорю, не оставлю ни клочка целой кожи, наглый ублюдок, выскочка, деревенщина подзаборная! Я научу тебя слушаться... Мысленно он сказал всё, что думал о ней, понимая, что легко сейчас не отделается. Оправдываться, когда она впадала в бешенство, было бесполезно, оставалось ждать, пока не успокоится сама. Обернув пальцы рукавом, она взяла его за ухо, и рывком заставила подняться, а потом почти швырнула к "станку". Амелия была довольно крупной, выше него ростом, так что в физическом смысле они не были ровней, а, кроме того, она была значительно старше. Вздумай он сопротивляться по-настоящему, шансов у него не было бы никаких. Она рывком всунула его руки в кожаные петли, затянула их, и вынула из стойки небольшой кожаный хлыст. - Непослушную дворнягу учат покорности палкой, а ты, щенок, слишком много себе позволяешь, - сказала она, примериваясь. Хлыст свистнул, и его спину обожгло. Потом ещё раз, потом ещё... После тридцать пятого удара он перестал считать, и сосредоточился только на том, чтобы не закричать. Это было единственное, чего они не могли отнять у него: он молчал, как бы его не избивали, как бы ни мучили. Он мог закричать, но совсем по другой причине... В этот раз Амелия, похоже, была просто вне себя от ярости, потому что у него начали подкашиваться ноги, и в глазах поплыла дурнотная зелень, когда она наконец устала. А, может, ей просто надоело, и она решила сменить гнев на милость? Как бы то ни было, она швырнула промокший кнут на пол и, одну за другой, высвободила его руки из петель. Он тут же упал на колени. Спина болела так, что он начинал верить, что она сдержала обещание, не оставив ни клочка целой кожи. - Встань, дурень, - приказала она. Он повиновался. Ноги дрожали, каменная плита под ним покрывалась пятнами крови, которая стекала по телу вниз. Теперь они стояли лицом к лицу, только он не поднимал глаз, уставившись в пол. Амелия протянула руку и потрогала царапины на его груди, оставленные ногтями Люсии. Он услышал, как участилось её дыхание. - Так что, - будешь ещё издеваться надо мной? - прошипела она. Он, молча, отрицательно качнул головой. - Ты зачем затащил сюда эту девку, а? Хотел показать, что она тебе милее, чем высокородные дамы? Он снова покачал головой. - Ну-ка, немедленно вымойся, чтоб даже следа этой крестьянки не осталось! А то мне прикоснуться к тебе противно... Он, всё так же молча, повернулся и пошёл к купальне, стараясь не шататься, забрался в неё, переждал вспышку дикой боли в спине, когда на раны попала горячая вода, взял мочало и принялся тереть плечи и руки. Подошедшая следом Амелия яростно выплеснула в воду ароматическую эссенцию, заставив его зажмуриться на мгновение. - Вот, вот, - приговаривала она, тряся флакон над бадьёй так, что брызги разлетались в разные стороны. - Чтоб духу этой деревенщины не осталось... Он продолжал мыться, чувствуя, как взгляд женщины буквально прожигает кожу. Ещё несколько минут, и она, почти невольно, присела рядом. Он выпрямился, продолжая тереть тело мочалом. - Встань, - сказала Амелия, и он почувствовал, как изменилось её настроение: она уже не столько злилась, сколько хотела его. Когда он поднялся, она взяла у него мочало, и принялась сама мыть его. Он стоял, по-прежнему, не поднимая глаз, покорно позволяя ей делать, всё, что захочется. Он ощущал, как с каждым прикосновением её желание растёт, усиливается, завладевает ею настолько, что она перестаёт сопротивляться... И его желание становится таким же: неуправляемым, неконтролируемым, замыкающим мир вокруг в пылающее кольцо страсти. Отбросив мочало, она начала ласкать его, - жадно, откровенно, так, как может ласкать мужчину только женщина, которой он уже принадлежал, которая знает, КАК надо это делать, чтобы заставить его потерять голову. Её руки скользили по его мокрому телу, подчиняя, убеждая, соблазняя. Потом она потянула его из воды прочь, на кровать, и к рукам присоединились губы и язык, с головой погружая его в омут её страсти, вынуждая открываться, отдаваться, теряя себя самого. Он коротко выдохнул, выпуская демона, который рвался наружу, - и вырвался. Чистое, яростное пламя желания выжгло разум, волю, память, - оставляя только блаженство небытия, несуществования, бессознательного дрейфа по волнам непереносимого удовольствия, сгибающего в дугу самых сильных. Ибо тот, кто прикасался к нему, чувствовал удовольствие, словно ласкали его самого, и от этого блаженство только удваивалось, потому что он тоже делил наслаждение с каждым, кто хотел его, и кто занимался любовью с ним. И в этом был его дар, и его проклятие, одновременно.