Мы утонем в прозрачной воде

      К раннему утру веки с трудом отклеились от зрачков. Когда мир вокруг начал обрастать конкретными образами, заменяя цветастое мыльцо, я понял, что проснулся. Нельзя сказать, что сделал я это по своей воле, из коридора доносился раздражающий шум, бьющие по голове колокольные удары чьего-то голоса. Столетова.       — Какого черта тут так холодно?       Мужчина в проходе осматривал мой ночлег — бросал взгляд то на распахнутое окно, то на влажное ледяное полотенце у меня в ногах, но на валяющуюся ничего не соображающую тушу в моем же лице. Его вопрос я оставил без внимания.       Человек зашагнул вглубь комнаты, под его ботинками скрипанули осколки разбитой лампочки.       — Это еще что? — Наклонился он и всмотрелся в пол. — Откуда здесь стекло?       Я нашел в себе силы ответить ему.       — Это от светильника. — И указал на потолок.       — Лопнула лампочка?       — Нет. Я ее разбил.       — Зачем?       — Не мог выключить свет.       — Бо-оже. — Устало протянул он любимое человеческое словечко. Подошел ко мне и осторожно тряхнул за плечо. — Вставайте, Воронов ждет. Семья приехала.       — Кто?       — Ваша семья.       — Нет, что за Воронов?       — Николай. Вы уничтожили бумаги? — Он бегло прошарил столы и тумбочки.       — Да.       — Одевайтесь.       Будто мне есть, что одевать. Я встал с дивана и заметил, что, действительно, есть. Вчера оставил свои сапоги и перчатки в санузле. За несколько часов во влажной холодной комнате они чуть-ли не одеревенели. Тут правда такие холодные ночи? Благо, хватило ума надеть термостойкий комбинезон.       В комнате для гигиены я снова наткнулся на зеркало. Только глядя на свое измученное вчерашними событиями лицо, я вернулся к реальности. Ведь все это, и правда, произошло со мной. А теперь грозило продолжиться, оставалось лишь надеяться на то, что судьба все-таки сжалится, оставит в прошлом все неудачные решения и проблемы.       — Ну что там? — Позвал голос из-за двери.       Через несколько минут мы уже выходили из здания отеля. Просторная площадь, насколько я понимал, предназначенная для стоянки автомобилей, почти полностью пустовала. Примерно в самом ее центре только стояло два транспортных средства — черное, то, которое подвозило меня до сюда вчера и темно-синее, менее изящное, но более просторное. Оперевшись на первое из них, выпуская изо рта какой-то мерзкий по запаху дым, стоял знакомый мне Николай. Еще когда мы со Столетовым выходили, он неотрывно сопровождал меня блестящим взглядом. Теперь он, выставив знакомым образом руку вперед, подходил ко мне, предварительно выплюнув тлеющую вонючую непонятного предназначения трубочку изо рта. От его ладони смердело душным запахом химозной гари. Я не спешил ее трясти.       — Отвратительный запах. — Демонстративно сложив руки на груди, заметил я.       Николай изменился в лице, принял ошеломленный взгляд.       — Я… Я глубоко извиняюсь, мне жаль, Том, простите. — Он не стал настаивать на традиционным прикосновении рук, виновато убрал свою и продолжил. — Как бы то ни было, за вами приехали люди, от которых вы точно подобного не увидите. Вы готовы?       — К чему?       — К небольшой поездке, они немного не отсюда.       — Мне все равно.       — Ну вот и отлично. — Николай хлопнул перед собой в ладони и развернулся к второму автомобилю, уверенно кому-то кивнул. — Не беспокойтесь, мы будем поддерживать с вами контакт, к тому же у нас остались некоторые вопросы. А пока… — Он указал рукой на вышедших из автотранспорта и приближающихся к нам улыбающихся людей. — Можете познакомиться.       Мужчина и женщина встали рядом с Николаем, первый настоял совершить опять этот же ритуал с потряхиванием рук. Я удрученно вздохнул, но все же согласился играть по правилам странного общества.       — Значит, ты, дружище, Том? — Сказал он мне.       — Томас Райт.       — Виктор. Можно просто Витя, если хочется, ну или Витек. — Широко распластал он по лицу улыбку.       — Хорошо.       — Катя — моя жена. Вы поладите. — Зачем-то он усмехнулся.       — Привет. — Скромно вмешалась она в разговор.       Я, натужно улыбнувшись, кивнул.       — Ну что же. — Снова хлопнул в ладони Николай. — Не будем вас больше задерживать. За любой помощью, звоните, господа.       Вместе со Столетовым они зашли в автомобиль и быстро ретировались. А я остался один на этих двоих.       — Пойдем в машину, расскажешь о себе.       Я сел сзади. Не теряя времени, водитель тронул с места транспорт, и мы поехали.       — Как тебе в России? — Спросил меня женский голос с переднего сидения. Я знал, что по легенде являюсь жителем другой страны, при этом знакомой мне по истории, США, и летел в Россию в качестве туриста. Родители с русскими корнями, что должно объяснять знание языка, разбились — у меня больше не осталось родственников, поэтому российское правительство нашло мне приемную семью. Все отлично, только вот как оно там в США, я не знал, а потому сравнивать мне особо нечего.       Попытки придумать что-либо для ответа на вопрос завершились идеей промямлить что-то о том, что сравнивать еще нечего, так как страну я по сути и не видел. Это сработало. Но впереди меня ждала еще очередь других глупых вопросов.       — Что можешь рассказать про Америку? — Подключился к беседе мужской голос.       — Эм… Я… — Я и не думал, что это будет так сложно. — Если честно мне трудно об этом думать. Еще не пришел в себя. — Такой ответ уже дался гораздо легче.       — Конечно, расскажешь, как будет настроение.       — Тебе, наверно, не терпится уже пойти в школу? Сколько тебя, бедного, держали в больнице?       — Почти два месяца. — Кем бы ни были люди, составлявшие легенду, они предусмотрели почти все.       — Главное, что сейчас все хорошо.       Надоедливая семейка приставала ко мне еще почти тридцать минут езды. Видимо поняв, что собеседник из меня никакой, они успокоились и включили музыку. Не могу сказать, что она мне не понравилась, то, что я к такой не привык — да, но, в целом, она оказалась очень даже увлекательной. Я вообще к музыке никогда не считал себя равнодушным, слишком уж меня привлекали мелодия и голос, словно те хранили в себе какую-то тайну, а я ее разгадывал. Также и сейчас, только ритм более резкий, чем я привык, не такой льющийся, а скорее отбивающий удар за ударом.       По пути я не мог оторваться от окна. Вид через него от монументальных построек переходил сначала к более простой архитектуре, компактной и не отличающейся украшательствами, затем вообще к редким строениям среди зеленых гущ лесов да синих вод: бурных, тянущихся вдаль и спокойных, простирающихся вширь. Шум колес, крохотные потряхивания и завлекающие мелодии уводили недоспавший разум обратно в сон. Хоть некоторое время я и сопротивлялся этому чувству, однообразные природные пейзажи, скажу честно, по сравнению с другими планетами, что мне выдавалось лицезреть, не такие уж и живописные, окончательно сморили меня.       В глубине подсознания проскользнул тусклый образ. Теплый, родной сердцу человек о чем-то говорил. Я тонул в его доброте и заботе, но слов разобрать не мог, словно находился под толщей воды. Вскоре же пришло осознание — я слышу собственный язык, на котором говорил многие годы, слышу и не понимаю. А фигура продолжала что-то тщетно доносить до меня, что-то важное, безумно интригующее меня, но недоступное. Кто это был, что он пытался сказать — так и осталось неизвестным. Когда я проснулся, где-то в далекой прослойке мозга крутилось только два слова: «Прими их».              Встроенный циферблат подсказывал, что наша поездка заняла не больше двух часов. Прежде чем, кажется, «машина» достигла своей точки назначения, я заметил белый знак, черными буквами на котором нанесли не совсем ясную надпись: «Новососнобор». Насколько я понимал, это название населенного пункта. По сравнению с тем, что я видел по пути сюда, эстетически куда более приятного. Низкие, одно или двухэтажные домики прибраны в сочно-зеленые заросли кустов, травы и деревьев. Гладкий темный асфальт простирался широким проходом меж декорированных оград: металлических, деревянных, каменных и кирпичных, высоких и низких, сплошных и решетчатых; а по обе его стороны аккуратными плитками выложены пешеходные дорожки. Редко, когда мне удавалось посетить индивидуальные жилищные комплексы. На Земле, так, их вообще почти не осталось.       Наконец автомобиль остановился у высокой ограды.       — Приехали. — Подытожил водитель. С дежурной улыбкой он обернулся ко мне. — Выходи с Катей, потом можешь осмотреть дом, я пока загоню машину. — Последнюю часть фразы он адресовал сидевшей справа женщине.       — Пойдем. — Ласково позвала она меня.       Мы прошли через небольшой сад. На металлической сетке по пути к самому дому вилось какое-то экзотическое растение, распуская грозди фиолетовых ягод. Снаружи здание обшито белыми досками, серая чешуйчатая крыша сползала на поддерживаемое резными балками широченное крыльцо. Отовсюду выбивались зеленые кружева, хвойные колючки и сочные листы. Почти весь целиком фронтальный фасад отдавал место под громадные окна, из-за яркого света сквозь них почти невозможным казалось что-либо различить.       Екатерина отперла входную дверь, и мы прошли внутрь. Скажу честно, спустя много лет жизни в тесном общежитии академии, а затем так вообще в железном гробу корабля, я был готов к неожиданно красивому интерьеру, но реальность превзошла все ожидания. Моего скупого на эмоции стилистически нейтрального вокабуляра едва ли хватало описать всю перехватывающую дыхание роскошь внутренностей здания. Белоснежные тона переливались на огненно-рыжем свету в бронзово-карие оттенки: в коридорах и просторных комнатах, высоких потолках и вокруг могучих окон. Никогда бы не подумал, что обычный дом сможет лишить меня дара речи, хотя, говоря по правде, такие дворцовые хоромы не могут позволить себе даже самые высокие государственные деятели Федерации, так что, может, и не совсем обычный. Подумать только, всего в нескольких километрах друг от друга находятся такие чудовищные контрасты — от монотонных серых тусклых коробок до нечеловечески богатых грандиозных изяществ. По всей видимости, эта семья, в самом деле, недалеко ушла от «образцовой». Хотя откуда мне знать, быть может всего этого вполне возможно добиться и без особых усилий… Однако же базовая логика подсказывала, что такая теория мягко говоря несостоятельна. Выходит, что профессия учителя младших классов и помощника губернатора — эталон престижа в этом обществе.       Голос женщины привел в себя.       — Том, мы тут снимаем обувь. Оставь свою у входа, будь добр.       Я взглянул на свои сапоги. Ну конечно, такую красоту было бы сложно поддерживать, будь все как я. Только сейчас в глаза бросился шлейф грязи, который я оставил за собой на пушистом ковре.       — Ой. — Вырвало из меня чувство прекрасного. — Не подумал.       — Ничего страшного, я слышала, у вас это не принято.       Не совсем поняв, о чем речь, я вернулся в коридор и поставил сапоги к остальной обуви. Теперь ступни покрывались только тонким комбинезоном. По теплому полу я прошел вглубь комнат.       Хорошо было бы просто сесть у окна и любоваться изящностью и простором этого дома, видом на густо засаженный зеленью двор, купаться в теплоте и уюте солнечных лучей. А самое главное — вырвать из сердца отравляющую тревогу, гнилую ненависть ко всему окружающему. Хорошо, но мозг понимал — нельзя. Мне запрещено терять бдительность, становиться уязвимым, доверять им. Как человек разума, я не мог противиться его голосу, изо всех сил старался оставаться отстраненным от завлекающих благ свалившейся на меня новой жизни. Я не часть этого мира, мне ею не стать, не прижиться, больное чужеродностью общество все равно рано или поздно исторгнет меня. Что же тогда гипотетический я, поверивший этим людям, принявший их законы, культуру, менталитет, буду делать? Если я не поддамся чарам богатых интерьеров, изяществу природы и сладким речам двуличных крыс, этот вопрос никогда не встанет передо мной.       Триумф воли и нигилистической мысли прервал голос Екатерины. В своей трепещущей манере она предложила мне пройтись по дому. За неимением других дел, я согласился. На первом этаже в обрамлении умиротворяющих тонов, в мягком пуху и шелковистой ткани выкраивалась гостиная — комната с большим диваном, множеством подушек, белоснежным ковром, очагом, или же, как мне сказали, камином, а также телевизором и лестницей наверх. Дальше по коридору расположилась спальня Виктора и Екатерины — просторная кровать, две тумбы да величественный шкаф, комната на голову аскетичней первой. Санузел моя провожатая нарекла по-простому — туалет, но от этого он не стал беднее на роскошь — бежевые разрезные плитки покрывали стены и пол, огромная чаша, выделанная белой керамикой и позолотой с названием «ванна», блестела в свете крохотных ламп на потолке, глубины комнате придавало огромное зеркало на стене. Следом мы прошли на второй этаж.       — Твоя спальня. — Екатерина открыла темно-каштановую дверь.       Внутри меня встретили немного отличные от стиля первого этажа коричнево-кремовые обои. Комната озарялась ярким солнечным светом. Потолок в помещении шел наискось, по всей видимости, поддерживал крышу здания. Интересную форму также имело окно, оно изгибалось, повторяя линию уклона стены, уползало почти горизонтально. У самого его основания расположилась немалая кровать, воздушное одеяло манило залечь в его объятия. Слева от наклонной стены находился письменный стол, полки, вразнобой уставленные бумажными книгами и серый диван. Откуда-то из-под потолка расстилали мягкий свет небольшие лампочки. Екатерина не забыла добавить, что у них такие комнаты называют мансардами.       — Нравится?       Точно не знаю, кто именно строил этот дом, но сил в него вложили колоссальное количество, ощущалось это в каждом подобранном цвете, в каждой форме и детали. Даже если бы я решил соврать, что мне здесь не нравится, все равно не смог бы. Поэтому ответил однозначным и конкретным «Да».       — Смотри вот, еще что у нас есть.       Она подошла к одной из полок и достала оттуда вполне объемную картонную коробку.       — Подойди сюда. — Из нее Екатерина достала серые тканевые штаны, какую-то белую безрукавную накидку на торс и уже знакомый головной убор, что я видел у прохожих на улице — темная шляпа с узкими опущенными краями. — Вот, спортивки, майка и панама. Тебе же, наверно, жарко в этом… — Она указала на мой комбинезон. — Конец августа выдался очень теплым в этом году, обычно тут так не бывает.       Я взглянул на одежду, та выглядела мягко сказать убого, идентично той, что я мог замечать на других людях. Дешево и неэффективно. Но стоит признать, хоть комбинезон и защищал от условий среды, включая термические, все равно изнашивался и требовал периодической стирки, причем не обычной, а с использованием направленной пневмоструи сжатого воздуха. Боюсь, здесь в быту такое не встретишь, а душить окружающих запахами тела — плохая идея. Так что независимо от желаний и здравого смысла, придется влезть в это тряпье.       — Мне нормально. Но спасибо, другой одежды все равно нет.       — Не за что. — Улыбнулась мне Екатерина. — Ну хорошо. Теперь отдыхай, можешь еще выйти во двор.       Женщина махнула мне рукой и вышла. Сколько дней я смогу выдержать здесь? А месяцев? А если счет пойдет на года и даже десятилетия? Почему я так уверен, что за мной кто-то прилетит? Теперь уже не уверен. И если не прилетит — я здесь надолго. Очень надолго. Остается только привыкать к здешней жизни… в разумных пределах. Погруженный в раздумья, я лег на диван. Тревога немного сошла с меня, что позволило чуть расслабиться. А ведь все самое сложное еще далеко впереди. И что с этим всем делать — только время покажет, но мне надо быть готовым.              Туго и медленно протекал день. Несколько раз я выходил на улицу, дышал свежим воздухом, купался в лучах солнца. Скупо перекидывался фразами с формальными усыновителями, затем уходил в комнату, все осматривал и перебирал, мне даже приглянулось чтение книг, вернее, конечно, сказать пролистывание. Как оказалось, подавляющее их большинство повествовало о выдуманных мирах, несуществующих историях и прочей развлекательной чепухе. Заставить себя читать это я попросту не смог. Спасал также от скуки телевизор, оказывается, здесь по нему смотрят фильмы, сериалы, шоу, новости и еще много чего еще. В качестве убийцы времени — идеальное средство, но из-за него я начинал скучать по вчерашнему дню, или это так действовала на меня адреналиновая зависимость… И все-таки постепенно я привыкал к домашнему быту, здешним странностям и интересам. Единственное, что оставалось еще вне моей власти, так это еда. Одна только мысль о том, что мне предстоит съесть что-то настолько вонючее, склизкое, теплое и, возможно, когда-то живое создавала непреодолимые рвотные позывы. Но есть все-таки надо, а на сухом хлебе долго не проживешь. Поэтому Екатерина стала делать мне некие каши, почти без вкуса и запаха, как она говорила: «на воде». И даже с ними я затыкал нос, закрывал глаза и, долго не задерживая во рту, проглатывал, представляя привычный сойлент.       Опять же, с этими двумя я почти не контактировал, при первой же возможности уходил от их заискивающих улыбок в одиночество. От скуки я даже начал вести отчет по всему произошедшему. В каком-то смысле, проговаривание на диктофон своих приключений можно найти извращенно увлекательным занятием, но не настолько, чтобы удовлетворить потребность в действии. Поэтому еще одним развлечением, что я для себя нашел стало переодевание. Хотя, конечно, это крайне сложно назвать развлечением — я просто надевал подаренное Екатериной тряпье, смотрел в зеркало и с глупой улыбкой на лице представлял себя обычным местным подростком. А потом бежал снова натягивать свой комбинезон, чтобы ни в коем случае меня никто не увидел в этом абсурдном образе.       Так и проходил мой день до самого вечера. Виктор, уехавший куда-то «по делам» вернулся. Он зашел в мою комнату, когда я проводил спортивно-оздоровительный комплекс упражнений, застал меня перевернутым вниз головой, стоявшим на руках. Я, надеясь, что разговор пройдет быстро, не спешил менять позы.       — Тебе точно так делать уже можно? — После секундной паузы спросил он. — Я имею ввиду, из-за недавних операций.       — Можно. — Я спустился на ноги. — Что-то случилось?       — Ничего. — Оглядев меня, затем комнату, Виктор сел на диван. — Я сейчас как раз из твоей школы, разговаривал с директором. Сразу скажу хорошую новость — тебя приняли в обычный класс, к нормальным детям.       Такая информация меня мало интересовала, так что я просто сделал вид, что все понял и воодушевленно кивнул.       — Через три дня уже сможешь выйти на учебу. У нас есть время подготовить тебя — купить все необходимое: ручки, портфель там, что еще…       Я пожал плечами.       — Не помнишь, что с собой в школу брал?       Я-то прекрасно помнил, вот только честный ответ никак наш диалог не продвинет. Собственно, наверно, как и постоянное игнорирование собеседника и односложные ответы, но это меня уже мало интересовало. Так что Виктор услышал лишь слабый вздох.       — Ну ладно, Катя то у нас учитель, она точно знает, да? — Он глянул на меня.       — Видимо, да.       Разговор с Виктором тянулся как плавленая резина, медленно, бессмысленно, будто создавался искусственно, без идеи, причины и итога. Он чувствовал мою отстраненность, а я изо всех сил старался закончить глупое перекидывание словами. Мужчина говорил о погоде, спрашивал, как прошел мой первый день, что мне понравилось, что — нет и так далее, пока наконец не понял, что с тем же успехом мог общаться со стеной. Тяжело вздохнув, он покинул меня, бросив лишь уже не такую веселую улыбку.       На улице продолжало стремительно темнеть. Появились уже огоньки звезд на ночном полотне. Я собирался готовиться ко сну, как внезапно меня снова подозвал Виктор.       — Томас. — Воодушевленно он махнул мне рукой. — Мне есть, что тебе показать. — Он встал с бордового кресла у камина и пригласил пройти за ним.       Мы вышли во двор перед домом, затем прошагнули в небольшое зданьице, с названием «гараж». В нем стоял автомобиль, вокруг которого на полках, столах и я ящиках создавали хаос разбросанные инструменты, детали, электронные компоненты и прочий хлам, включая даже строительный мусор. Это место жутко резонировало с домашним убранством, но все еще выглядело более чем приемлемо. Особенно для непривередливого меня.       Виктор сел в машину, попросил меня сделать то же.       — Куда мы?       — Увидишь, тебе должно понравиться.       Сквозь густые толщи ночи прорезал наш автомобиль горизонтальные столбы света, мы ехали уже вне жилого пункта, поднимались куда-то на гору или холм.       Через какое-то время Виктор остановил машину на небольшой парковке. Мы вышли, и полночный холод снова вскружил мне голову.       Место, в которое мы прибыли, оказалось некой смотровой площадкой с видом на город. Вокруг — ни души, только хоровой стрекот доносился из травы и кустов — насекомые. Слабый ветерок колыхал листья на деревьях, те недовольно шелестели, успокаивались, но через какое-то время снова вступали в аккомпанемент с прочими природными звуками.       Что-что, а ночи на этой Земле мне нравились больше всего, помню, как беспрерывные огни мегаполисов озаряли улицы целые сутки, не давали пробиться ей ни в одну подворотню. А, оказывается, это так приятно ощущать мистику, тайну в глубине мрачных просторов.       Тем временем Виктор достал из заднего отсека автомобиля какую-то толстую трубу в чехле, а также три металлические палки.       — Что это? — Мне правда стало интересно, этот человек что-то замышлял, я не мог пребывать незнании вечно.       Палки расположились на земле, образовав треногу, какое-то время Виктор ходил вокруг нее, что-подкручивал, насаживал, затем, наконец, из чехла он вынул огромный длинный объектив, посадил его на палки и еще минут пять он подготавливал странный прибор к работе. Все это время я сгорал от любопытства, ничего подобного я тут еще не видел. Чем-то непонятный объект напоминал лазерную винтовку, только гораздо больше и мудренее. Я чуть-ли не кружил от нетерпения вокруг Виктора, как несмышленое дитя.       И вот, спустя десять минут, он триумфально доложил:       — Готово! Телескоп. Видел когда-нибудь?       — Телескоп? — Честно говоря, я даже не знал, быть мне разочарованным или пораженным. — Такой маленький?!       — Сейчас ты увидишь, какой он в деле. Это Левенгук Скайлайн. Модель уже хоть и старая, но свою работу выполняет успешно. Внимание… — Сказал он и сам прильнул к небольшому «глазку» сбоку. — Так-так. Вот она, моя хорошая. — Виктор повернул объектив, затем выпрямился и глянул уже в другое место на телескопе. — Смотри. — Оторвавшись от него, махнул он мне рукой.       Я осторожно приблизился к устройству и наклонил голову к круглой маленькой линзе, как у древних подзорных труб. Немного поерзав головой, я словил потрясающую и даже пугающую картину. Огромный бледно-песочный кусок шара, испещренный шрамами кратеров и резаных хребтов предстал передо мной. Он затягивал меня своей исполинской мощью, грозной, чудовищной и яростной настолько, что невозможно оторвать глаза, силой. Словно кожа больного оспой, смотрел он на меня завораживающе-отвратительным взглядом. Он пробуждал во мне глубинные чувства ничтожности перед своим всевластием.       Тысячи и тысячи раз я видел космические объекты, что вблизи, почти вплотную, что на дистанции. Но именно этот отозвался во мне потаенным ужасом. И почему…? А я понял, почему. Сквозь тело прошел легкий электрический импульс, отчего сердце бешено стукануло, а потом замерло. По конечностям проползла волна стазиса. Это правда, она?       — Луна? — Отказываясь верить глазам, спросил я.       — Ну конечно. — Меня радостно похлопал по спине Виктор.       Это она. Воистину. Академические курсы не оставляли шанса на ошибку. Разбуди меня ночью, изнуренного после боя, я все равно назову все крупные кратеры, моря, возвышенности, каждую борозду на Луне.       — Байи. — Вырвалось у меня первое попавшееся на глаз название кратера.       — Да. — Тут же подхватил Виктор. — Ты тоже увлекаешься астрономией?       — Я этим жил. — Не отрываясь, серьезным тоном проговорил я.       — Отличное хобби, мне вот тоже нравится, только времени почти нет на это все. Если хочешь, будем почаще ездить сюда. Замечательное место для наблюдений, правда?       — Ага.       Я отошел от телескопа и взглянул на Луну целиком, словно на предательницу. Где же ты была раньше? Это ведь все-все меняет… Это ведь и правда та самая Луна. Сам уже вымотанный своим недоверием, я все-таки попробовал повернуть телескоп, взглянул на другие объекты — рабочий, никакого экрана внутри я тоже не нашел, только линзы. Значит, все правда…       Виктор что-то рассказывал мне о своем увлечении, о том, как в детстве составлял звездные карты и прочую чепуху. Я его не слушал, целиком погрузился в свои мысли. Я вижу самую настоящую Луну, что через сто восемьдесят лет покроется фабриками и перерабатывающими заводами. Кто, интересно, сейчас вообще задумывается над тем, что космический реголит при правильной обработке может стать прочным и дешевым строительным материалом, чье производство развернется на Луне в колоссальных масштабах? Только я.              Ночью я плохо спал. Все думал об этом месте и времени. Думал о своем будущем. Наконец голову не саднило от сотен теорий и идей, все оказалось просто. И, в то же время, нечеловечески сложно, настолько запутанно, что этот клубок грозился стереть мне руки в кровь. И все-таки я испытывал определенное облегчение, меня будто в одночасье перестали бесить все бродящие вокруг рожи, словно я почувствовал в них родственные связи. Но лишь на мгновение… Уже и не знаю, что держало мое к ним презрение, неужели они так навсегда и останутся ко мне чужими?       Этим днем я в очередной раз ответил себе на этот вопрос, и, в очередной раз, предсказуемым для себя образом. Начиналось все хорошо, утро прошло вполне спокойно, я завтракал кашей, мылся в воде, листал бумажные страницы книг и сидел во дворе. Постное, но уже в какой-то мере своей ленивой рутиной приятное время закончилось, когда ко мне вновь подошел Виктор.       Очередная его инициатива прозвучала конкретно, ясно и по своей сути безотлагательно — мы едем за принадлежностями к треклятой школе. На этом спокойное утро оканчивалось, его место занимал бесперебойно галдящий, барабанящий, шарахающий от себя день. Всем дружным скопом мы доехали до громадной стеклянно-плиточной уродины, или же здания торгового центра, где мне предстояло провести ближайшие несколько часов.       Продирались мы сквозь толпу мимо сотен вывесок, огней, столиков у каких-то ресторанчиков, а также цветастой мишуры, лавочек для особо уставших посетителей, прилавков со всякой чепухой, витрин с демонстрационными пластиковыми болванчиками и прочего, прочего. Меня, словно тряпичную куклу волокли за собой. Безуспешно я пытался спрятать от какофонии безумия свои глаза — гам, запахи, неосторожные толчки, чьи-то пререкания, смех и прочий галдеж все равно настигали меня.       В такие моменты я понимал, какой бы вымершей не была у нас ныне здравствующая панда, какой бы реальной не казалась Луна — тупое стадо местного отребья никогда не станет мне союзником, и не станет оно им не иначе как из-за своей тупости, стадности, убогости. Это не то стройное, чистое, эффективное и упорядоченное общество, в котором я жил и планировал умереть, и ни одна часть его не станет никогда таковой: ни твердолобый Столетов, ни заискивающий двуличный Воронов, ни дурная, причудливая семейка.       А еще мне сильно надоело, что эти разумные мысли отходят на второй план при общении с представителями здешнего человечества. Вот бы стать смелее, научиться не прятать их, выказывать в каждой фразе и в каждом поступке. Жаль, но обстоятельства давят на меня с большей силой, чем воля способна вытерпеть. Но это только пока. Я стойко пройду испытание, подкинутое судьбой, стану сильнее. И тогда никто не сможет меня напугать.       И все же сейчас я вынужден подчиниться уносящему потоку. Безмятежное молчание прервали голоса Екатерины и Виктора. Они со всей своей простотой интересовались у меня, какая одежда мне больше нравится. Стояли мы уже не в бурлящем шумом коридоре, а во вполне тихом, умиротворяющем отделе со всякими костюмами, брюками, рубашками… Играла спокойная мелодия, редко и словно на цыпочках проходили мимо люди, одним словом — это место мне нравилось гораздо больше.       — Что? — Не вполне уловив суть вопроса переспросил я.       — Возвращайся на землю, у нас тут важная миссия. — Виктор говорил задорно, с небольшим налетом неловкости.       Екатерина улыбнулась его словами, затем обратилась вновь ко мне.       — Такую будешь носить? — Она держала передо мной зеленую рубашку       — У меня же уже есть одежда.       — Не будешь же ты в майке в школу ходить. Так не принято.       Не то чтобы мне есть дело до принятых и непринятых норм в этом обществе, но я решил уже не спорить.       — Да, хорошо. — Кивнул я. — Нормальная рубашка.       — Ты можешь выбрать что-нибудь себе сам. — Екатерина указала рукой на целую стену, забитую развешенной одеждой на любой изощренный вкус и цвет.       То ли от скуки, то ли из интереса, я все же решил пройтись и осмотреть предлагаемый товар. Поиск нужного наряда не занял много времени. Для себя я выбрал белую как облако рубашку, нефтяно-черный жилет, показавшийся мне схожим с привычной солдатской разгрузкой и обыкновенные брюки. Екатерина также настояла на замене моего комбинезона более привычной для них одеждой. Прежде чем влезть в черные «джинсы», из кармана комбинезона я достал картонку Николая с его телефонным номером.       Процесс моей ассимиляции в общество путем приобретения необходимых предметов одежды, канцелярии и других вещей завершался выбором моего личного средства связи — телефона. Среди десятков предлагаемых многофункциональных, относительно продвинутых вариантов, я, как истинный неолуддит-технофоб попросил самый простой. С удовольствием я бы разобрался во всех костыльных достижениях архаичной техники, если бы только хотел. Но, к моему удивлению, это мне показалось совершенно неинтересным занятием. Все-таки будучи до конца честным с собой, я уже потом признал, что на самом деле просто побоялся не понять подобные изобретения. Впрочем, решение начать с малого не являлось каким-то тяжелым провалом, если время позволит, я еще успею освоить старомодные технологии. А пока меня удовлетворял мой старый даже по здешним меркам, «кнопочный» телефон. На нем хотя бы возможно понять, куда жать, чтобы установить связь, или же «позвонить». Именно интуитивность отличала наши достижения науки от этих.       Тем временем утомляющий марафон по магазинам подходил к концу. Виктор шел к машине, нагруженный полными пакетами всякого барахла. Общество потребления здесь цвело и пахло, во всем этом товарно-денежном безумии родная система способность-потребность казалась великим благом, хоть в моем мире и получала в свою сторону довольно рациональную критику. А все-таки она лишала человека животного соблазна покупать, тратить, зарабатывать и снова покупать. Четкая, расставленная по полочкам система еще сильнее демонстрировала наши различия.              Изматывающий день даже не планировал подходить к концу, он лишь давал короткую передышку. Дома меня знакомили с принципом работы нового приобретения, телефона, рассказывали о школе, так называемых учениках, об оценках и всех других странностях в укладе здешней жизни. Я уже жалел, что согласился жить как нормальный человек — сидеть запертым в бункере казалось гораздо проще. За всеми этими глупыми беседами я и не замечал, как быстро пролетали часы. Часы моего предпоследнего свободного дня, в который я все еще мог расслабиться, подготовиться к кишащей безумием школьной жизни.       Однако, опять же, не тут-то было. Уже в критической степени измученный походами по магазинам и дурацкой болтовней, я, внезапно, услышал, как к нам в дом кто-то пришел. Екатерина открыла дверь, на пороге стоял Николай с несменным приспешником, Столетовым. Что же этим двоим нужно? Меня встретили хмурые, задумчивые лица.       — Катерина Ольговна, — С натянутой улыбкой произнес Воронов. — Заберем Тома буквально на несколько минут, не беспокойтесь, все хорошо.       — Ну ладно… — Неуверенно обернулась на меня собеседница. — Это Николай, хочет с тобой поговорить.       — Вы нам нужны, господин Райт.       Общение происходило на заднем сидении автомобиля. Как только мы отъехали от дома, очевидно, в целях конспирации, лица мужчин снова обрели черствый вид. Я понял, разговор не будет легким.       — Что случилось?       Прежде чем обратить на меня внимание Воронов раскрыл дипломат, достал оттуда знакомую папку.       — Не знаю, с чего даже начать, господин Райт.       Столетов сидел на месте водителя и изредка бросал на меня гневный взгляд через зеркало.       — Вскрылось неприятное известие. — Он разложил передо мной фотографии. По всей видимости, это какие-то подводные снимки с кусками, совершенно точно, обычного корабля на них. — Это рыболовное судно было затоплено вчера утром у берегов Эстонии. Страны, соседствующей с Россией. — Сразу пояснил он. — Нам стало известно об этом только сегодня, когда эстонские власти сообщили о нахождении обломков.       — Это действительно неприятное известие. — Решил попаясничать я.       Воронов сухо поднял глаза, промолчал.       — Да. Еще неприятней оно становиться после обнаружения вот этого. — Я уже знал, что он мне покажет. Я знал, рано или поздно это случится и вот, случилось. Конечно же, никаких планов действия я не продумывал заранее. Теперь придется импровизировать.       На фотографии, что протянул мне Воронов сквозь мутную толщу воды виднелись очертания спасательной капсулы. Именно той, на которой приземлился Феликс. В отличие от моей — целой, а значит, с грозящей оказаться пригодной к работе электроникой и базой данных.       Думаю, никто бы на моем месте не стал ломать комедию, устраивать фарс, прятать очевидное.       — Ясно. — Угрюмо отложил я снимок в сторону.       — Что вы нам можете рассказать по этому поводу?       — Только то, что не запрещают мои инструкции, конечно же. — Вдруг вспомнил я про них спустя столько времени и глупых решений.       — Для начала этого будет достаточно, я слушаю.       — Первого пилота зовут Феликс Шмидт, он служит космической империи Федерация и должен быть принят как почетный военнопленный офицерского звания.       — Это все?       — А что еще вы надеетесь услышать?       Николай еще больше помрачнел, собрал все снимки обратно в папку.       — Хорошо. Значит теперь ваша очередь слушать. Пятеро моряков были найдены мертвыми. Они не утонули, не раздавлены этим аппаратом, нет. У них прострелены головы, у каждого. И сейчас ваш первый пилот, убивший пять мирных людей на свободе. Вне нашего контроля. А вы — единственный, кто может знать, где его искать. Так что давайте отвлечемся от инструкций, господин Райт, и вместе подумаем, как нам решить эту проблему. Которая, к слову, и не возникла бы, если бы вы проявили уважение и рассказали про другого пилота сразу. Ваше недоверие, боюсь, подрывает наши сотруднические отношения. Понимаете?       Плевать мне на их сотруднические отношения, внутри меня сжимало, кромсало, жгло от обиды и злобы. Эти твари ищут Феликса. Но он, должно быть, уже далеко ушел от места крушения. Чувство беспомощности и нетерпения теснились в груди. Я должен хоть как-то помочь напарнику, но понимал — не могу. И что вообще делать в такой ситуации? По регламенту пилоты и не должны разделяться, а если, по каким-то причинам это случилось, то немедленно сойтись. В голове промелькнула мысль.       — Мне нужно увидеть место падения.       Николай открыл интерактивную, очень удобную надо сказать, карту на своем телефоне. На экране я увидел границы государств, названия городов — Таллин, Санкт-Петербург, Нарва, но ничего с именем Новососнобор. Воронов приблизил куда-то в море и показал мне.       — Тут. — Он ткнул пальцем около крохотного острова. — Примерно здесь произошел инцидент.       Теперь требовалось навести людей на ложный след, убедить их в том, что Феликс поступил не так, как он поступил бы на самом деле. Только вот я сам не знал, что он предпринял. Быть может, он сейчас на этом острове борется за жизнь с голодом и жаждой и вообще не знает ничего про этот мир. Или же Феликс все-таки оказался умней, если его шлем цел, то он вполне мог без особых проблем доплыть до материка, податься в город.       А почему нельзя уже просто сдаться? Рано или поздно правда все равно вскроется. Тем, что я совру, я просто оттяну неизбежное. Нас раскрыли, Феликса нашли, о технологиях узнали, ну вот что еще я могу сделать?! А самое главное, зачем? Пора бы уже смириться, я тут надолго, и не факт, что за мной вообще кто-то прилетит. Теперь я сам по себе, а значит единственный шанс хоть как-то существовать в этом мире — проявить доверие. Поддаться на уговоры, рассказать правду, оказать помощь. Ведь даже если Феликс останется непойманным, куда ему идти? А так, есть шанс, что мы встретимся.       Внутреннее противоречие рвало меня надвое. С одной стороны, я, опять же, думал помочь Воронову, с другой же — тем самым я подставлю Феликса. Еще только сегодня я говорил, что обязан выказывать свою неприязнь ко всему живому на этой планете. Теперь же, снова позабыв о принципах своего государства, готовлюсь к очередной измене. И что я за гражданин такой?       В данный момент очевидно было одно — не время для стенаний. Надо уже решить, на чьей я стороне, что делать? И я решил…       — Хорошо. — Опустив голову сказал я. — Я помогу чем смогу. Что конкретно вам нужно?       — Начните с того, как он выглядит.       — Короткие волосы, светлые, серые глаза и тонкие брови. Высокий, стройный… — Я замедлился, увидев, что Воронов начал записывать за мной. — У него такой же белый комбинезон, какой был на мне, если вы помните.       — Так. Что-то еще?       — Тонкие губы. — Вспомнил я еще одну особенность. — Скулы там… челюсть — все как у бывалого солдата. Шрам у левого глаза, совсем небольшой, поэтому Феликс и не захотел восстанавливать кожу, почти не видно.       — Отлично. Куда он мог уплыть?       — Он мог видеть сушу, подлетая к земле, но никаких ориентирующих приборов у него нет. Вполне возможно, что прежде чем убить, он выяснил у моряков, куда ему двигаться. Скорее всего он постарается избегать больших городов, будет действовать четко по регламенту — на любую агрессию отвечать силой, но первым в бой не вступать. Если честно, я удивлен тем, что он убил тех людей. Самое главное — он будет вооружен лучше чем я, так что не советую вам использовать против него ваши методы. — Я ненадолго задумался, говорить ли… — Но если все же придется, постарайтесь лишить его возможности надеть шлем — повредите его или каким-то образом украдите.       — Замечательно, Томас, я знал, что вы благоразумно пойдете на контакт. Мы обещаем, что Феликсу не будет причинено вреда, даже в случае открытого противостояния. Мы можем рассчитывать на вашу помощь, после его поимки только вы, боюсь, в силах убедить его сотрудничать.       — Не знаю. Феликс не похож на меня, не ждите от него сотрудничества. Я не уверен даже в том, что он будет говорить со мной. — Я задумался, что же мне за это все будет, если комиссары прилетят сюда…       — Не беспокойтесь, вы уже много для нас сделали. Спасибо. Мы ценим вашу поддержку. Возможно, есть еще что-то, что вы бы хотели рассказать нам?       Возможно, и было. Только отчего-то стало тяжело, тоскливо, пусто в сердце, поэтому я промолчал.              И вот, я снова в доме. Улицы города уже обволакивала темными ручищами ночь. Она охватывала последние неосвещенные куски, поглощала их. Вновь одинокий в своей комнате, я вглядывался в окно, пытался выцепить оттуда хоть что-то, что отвлекло бы меня от мыслей. А меня все не отпускали вернувшиеся с новой силой тревоги. Только жизнь начала кое-как устраиваться… Страх перед неизвестным будущим снова сковал тело, отравил мозг своим зловредным гнетом. Я так устал от всего этого, я чувствую, что сорвусь. Весь этот ужас поглощал меня, от прежней храбрости, верности долгу, благородства и мужества не оставалось ни капли. И кому теперь нужны все те детские наивные монологи? Точно не мне.       А вот что мне нужно, так это сон. Который спустя несколько часов безделья в кровати так и не шел. Мышцы уже изнывали от жажды к действию. Засыпать после обычного дня вне капсулы оказалось тяжелее, чем я думал, хотя мог и догадаться. Несколько раз меня подталкивал соблазн немного пройтись. Выйти на улицу, подышать, расслабиться, откинуть вязкие мысли. Но я держал себя неподвижным, словно надеясь, что это поможет уснуть. Не помогло. А на смену безобидным побуждениям пришла, вдруг, идея пострашнее: что, если сбежать? Скрыться на просторах планеты, потом дойти до той самой Нарвы, встретить Феликса. Ведь сейчас он как никогда близко. И испепеляющий зуд тяги к бездумной авантюре накинулся, всего целиком захватил меня. В конечном счете, я никому здесь ничего не должен: ни помогать, ни следовать указам, ни просто находиться рядом. Более того, они сами побуждают меня сбежать, иначе зачем давать такую свободу действий. Неужели они надеются на мою послушность, а в особенности после того, как рассказали мне о Феликсе. Ведь он тут, рядом, я почти чувствую его.       И знаю, куда за ним идти. Так чего я жду? Сорвавшись с кровати, я натянул старый добрый комбинезон. В последний раз осмотрел я безуспешно пытающийся вызвать доверие дом, даже кинул взгляд на комнату Екатерины и Виктора. Все-таки как-никак они были добры ко мне. В силу своих извращенных представлений о добре… А все же, уйти от них, ничего не оставив — бессердечно что-ли… Подавив в себе иллюзию благодарности, я тихо вышел из дома.       Спустя какое-то время блужданий от одного фонарного столба к другому я понял, что вступить на правильный путь будет почти невозможно. Однако ни намека на отчаяние во мне не отозвалось, я твердо продолжил по сути бесцельную ходьбу. Отложившиеся в памяти детали городской среды, рельефа вывели меня на знакомый подъем. Ноги сами шагали по уходящему ввысь асфальту, вопреки здравому смыслу. Оттуда мне точно не дойти до Феликса. И все-таки я пришел на эту смотровую площадку. Могло ли двигать меня сюда что-то кроме страха перед неизвестностью? Гораздо легче идти по знакомой тропе, чем искать новые пути. Вот и я, несмотря на все потуги к свободе, в очередной раз завел себя в клетку.       Таким немощным, слабым перед стихийными событиями, перед чужеродными людьми, перед своими же принципами ощущал себя я. Никогда до этого не наблюдал в себе тяги к самоуничижению, но почему-то за последние несколько дней необыкновенно часто замечал в себе это плаксивое состояние.       Таща за собой податливую тушу, я приблизился к самой ограде и, подогнув под себя руки, рухнул на нее всем туловищем. Все такая же яркая, как и вчера Луна поприветствовала меня из-за туч, я даже не взглянул на нее. Взор машинально устремился куда-то в пучину бездны под собой. Я глубоко выдохнул, выпустив клуб пара. Отрезвляюще холодный вечер щипал кожу на лице, примораживал соленые слезы усталости, отчаяния. Глупый организм не желал сдерживать эмоций, разум говорил, что все в порядке, все трудности решаемы и не настолько тяжелы, как кажутся, но плескающиеся волны подростковых эмоций имели другое мнение на этот счет. Как жаль, что я не могу убить их в себе, приходится лишь выжидать. Как тогда, когда меня отчитывали за повреждение корабля при взлете. Мой мозг умело переворачивал все крики и нервные выпады в урок на будущее, но мерзкие гормоны бесконтрольно выдавали слабость. И за это я их ненавижу, ненавижу убогие рудиментарные чувства.       Хотя должен заметить, некоторые из них бывали очень даже полезными. Им от меня и не нужна похвала, они просто срабатывают в нужный момент — предупреждают меня о чем-то. Как сейчас… Ведь я вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. На секунду замерев и прислушавшись, я понял, ко мне никто не идет, просто стоит и сверлит глазами спину. Я аккуратно обернулся.       В центре небольшой стоянки в метрах восьми стояла молодая девушка. На вид — примерно моего возраста. С любопытством она разглядывала меня.       Молчание становилось ментально ощутимым, некомфортным. Я решился поздороваться первым.       — Э-э кхэм… — Пришлось сперва прочистить спертое комом горло. — Привет?       Мои слова неловко прогрохотали в давящей тишине. На секунду мне показалось, что я спугнул незнакомку, но, на удивление, та ответила. Легким движением приподняла ладонь и еле видимо махнула ей, тепло улыбнувшись.       — Привет.       Стоило как-то продолжать разговор… наверное. Странно, но подобные проблемы не возникают у меня при общении с людьми моего пола. Еще со времен выпуска из академии я заметил за собой такую особенность. Да и не только я, если судить из наших глупых ребяческих разговоров со сверстниками. Видимо долгое изолированное от остального общества обучение не сильно хорошо складывается на способностях к социальным взаимодействиям. Слова попросту пропадают из головы при контакте с девушками, особенно если те привлекательны на вид. Как например сейчас. Молодая особа осматривала меня большими светлыми, чуть ли не светящимися под тусклым отражением луны, глазами. Холодные потоки ветра выбивали бледно-розовые крашеные волосы на лицо, а тонкие пальчики возвращали их обратно в беспорядочную кучу на голове.       И все-таки я сумел совладать с опустошающим стазисом. Уже готовился задать наиболее напрашивающийся вопрос, но был опережен.       — Что ты здесь делаешь? — Она сделала несколько крохотных шагов навстречу, будто пытаясь прощупать почву, понять, не сумасшедший ли я, не маньяк ли.       — Не знаю. Просто вот, пришел.       — Просто посреди ночи? Просто пришел…?       — Да. Я… гулял.       — Клево.       Нет, все это совсем не клево, ничуть. Хотя, стоит признать, ее появление немного скрасило бесцветную тоску. Надолго ли? И отчего-то таилась надежда, что надолго.       — Наверно.       — Эм. Ладно. — Она снова улыбнулась, уже не так тепло, скорее брезгливо. — Дать тебе побыть одному?       — Что? Зачем? Все в порядке.       — Ты часто сюда ходишь? — Все-таки решилась она подойти ближе, как и я опереться на ограду. — Я вот нечасто. Хотя мне здесь нравится. А тебе?       — Тут… живописно.       — Кстати, — Не особо обратив внимание на мои слова, она уже начала о своем. — что у тебя за прикид? — И кивнула в мою сторону. Потом, видимо осознав, что вопрос прозвучал не слишком вежливо, добавила. — В смысле, тебе не холодно так?       — Нет. Это комбинезон.       — Ага-а. Это-то все объясняет. — Я попытался в общих чертах обрисовать ей принцип его действия, но она остановила меня. — Ладно-ладно, забей.       — Мне э-э-э… что?       Девушка вытащила из карманов какую-то картонную упаковку, раскрыв ее, достала ту самую бумажную трубочку, что я видел у Николая. Это она источала тот запах?       — Будешь? — С зажатой в зубах палочкой проговорила она и протянула такую же мне.       — Что это?       Незнакомка зажала скрученную бумажку в пальцах и молча продемонстрировала мне, будто это должно было мне все объяснить.       — И?       — Сигарета. Если не куришь, мог сразу сказать.       — Я не курю.       — Я поняла.       Девушка поднесла ко рту небольшое прямоугольное устройство, пара щелчков, и я вновь почувствовал сухой и душный смог вокруг себя.       — Ты же знаешь, что пассивное курение ничем не лучше?       — Ага. — Я даже не пытался уловить суть сказанных ей слов, слишком много обонятельной и смысловой информации свалилось на организм.       — Клево. — Ее сигарета шипела и быстро тлела, изо рта и носа валил густой дым. — Раз уж ты все равно тут, рассказал бы хоть что-нибудь, а.       — Рассказать? Что я должен рассказать?       — Обычно дети не гуляют ночью просто так. Может, что-то случилось? Нет?       — Может быть.       Девушка повернулась ко мне, взглянула прямо в глаза, чуть привстала на носочки и приблизилась к моему лицу. А затем серой гущей выдохнула смердящий дым. Запах гари прожег глаза, стрельнул в нос, я инстинктивно отскочил, заливисто прокашлялся.       — Что ты творишь?! — Сквозь зудящие позывы вскрикнул я.       Самодовольное лицо бандитки резко нацепило сочувствующую маску.       — Прости. Я не в себе сейчас, прости.       — Что значит, не в себе?       Она болезненно вздохнула.       — Не важно. Ты прощаешь меня?       — Нет!       — Ну ладно. — Она отвернулась снова к ограде, поставила руки на поручни и устало опустила на них голову.       Что вообще происходит? Разум подсказывал, с этой незнакомкой не все в порядке. Настолько ущербных людей я здесь еще не встречал, чего уж говорить о Федерации. Но вот глубоко засевшее чувство любопытства к безусловно сокрытой тайне где-то в ней брало верх. Потому я решил задержаться тут еще на какое-то время.       Я вернулся к металлическому заборчику. Снова опустился на него. Дурманящий запах уже не смущал меня.       — Ты меня не простил. — Обиженно обратилась ко мне девушка.       — Ну и что?       — Ничего. — Она бросила оставшийся от сигареты протлевший кусок вниз. — Чего вернулся тогда?       — Я не уходил. На самом деле, мне есть, что рассказать.       В голове вдруг появилась безумная идея, насколько безответственная и глупая, настолько и беспричинно развеселая.       — Ладно. Я слушаю.       — Знаешь, я вообще-то не отсюда. Мой дом — это далекая космическая империя, а здесь я оказался случайно. Можешь себе представить?       — Еще как. — Отчего-то невесело улыбнулась она.       — Я говорю правду.       — Я верю.       Девушка вдруг перепрыгнула через ограду и зависла над пропастью, вцепившись руками позади себя. Не успел я что-либо сказать, она перевернулась лицом ко мне, затем мечтательно вскинула голову вверх.       — И с какой ты планеты тогда?       — Ну-у, вообще-то, с этой. Только десятками лет раньше.       — Значит ты просто путешественник во времени?       — Нет. Я был на космическом корабле. — Я протянул руку ввысь. — И он попал в аномалию, а потом разбился. И вот, я тут.       — Параллельная вселенная, хочешь сказать?       — Об этом я не думал.       — Прикольная завязка. Честно.       — Завязка?       — Да, для истории. Но чем ее продолжать? Нужно нарастание конфликта, понял? Например, ты не просто попал в параллельную вселенную, а… что-то еще. За тобой охотится полиция. Или нет! Ты открыл портал в нашу вселенную, и за тобой сюда пришли…       — Комиссары.       — Че?       — Представители моей власти.       — Не-ет. Кто-то опасный, и этот кто-то теперь угрожает всему нашему миру.       — Пираты?       — Пришельцы!       — Нет, это невозможно, ни одна флотилия не полезет в опасную аномалию за корветом.       Девушка раскачивала себя то вправо, то влево и загадочно усмехалась каждой своей абсурдной фразе.       — Ну а что тогда случилось?       — Да ничего, меня просто отправили жить к незнакомой семье, а я начал умирать со скуки, еще гнобить себя за каждую оплошность и бояться здешних людей в ожидании того, что за мной прилетят. И спасут.       — Мда уж. Это самый скучный сюжет для такой завязки.       — Что поделать.       — Тогда нужна любовная линия. Она в таких случаях всегда спасает. Только для этого придется персонажей продумывать, залазить каждому в голову, вскрывать оттуда всех тараканов и строить так драму. Тоже может быть интересно…       — Э-э-э, я в этом ничего не понимаю.       Незнакомка заметно повеселела, дерзко и от всей души засмеялась. А затем кинула в меня какой-то ледяной, звериный взгляд, отчего в сердце что-то выбилось из привычного ритма, легонько защемило.       Девушка перебралась за ограждение, села на холодный металл.       — Я могу помочь.       — Помочь? О чем мы сейчас?       И вновь искренний и беззаботный смех.       — Как тебя зовут? Хотя погоди. Как звали бы пришельца из будущего? Нужно такое… необычное, но современное имя. Какой-то такой… продукт смешения культур, понимаешь? Что-то типа: Арфеус… — как Орфей и… ну там еще че-то. Чистая импровизация. Как тебе?       — Экзотично.       — А у тебя есть варианты?       — Ну… Томас Райт. Ничем не хуже.       Девушка недовольно сложила руки у груди.       — Только не говори, что тебя так и зовут?       — Не вижу ничего плохого.       — Скучное имя, ты его из фильмов взял?       — Я не смотрю…       — Знаешь, какое тебе больше подходит? Что-то про скорость, такое острое, холодное, хм-м, ну как стрела. Астро…       — Астро? Как космический?       — А почему нет? Прикольное же. И тебе идет, под глаза и прическу… под рост тоже. А еще оно такое отстраненное, наверно таким и должен быть пришелец, да?       — Может быть. В целом, я себя именно так и ощущаю, отстраненно.       — Ну вот видишь. — Теперь девушка начала ритмично отстукивать пальцами по металлу какую-то мелодию.       Откровенно говоря имя Астро меня нервировало, казалось каким-то поверхностным, отталкивающим. Словом, являлось крайне непривлекательным для меня. В любой другой ситуации я обязательно бы сказал об этом собеседнику. Но только не сейчас. Незнакомка выглядела довольной своей выдумкой. К тому же мне, кажется, удалось ее немного развеять, от понурого взгляда и грустинки в улыбке не осталось следа. Хотя, быть может, дело тут и не во мне.       В любом случае, по какой-то причине общаться с ней не казалось для меня чем-то неприятным, в отличие от остальных людей. Не знаю даже, как это объяснить, но несмотря на омерзительное ее поведение, каким-то образом ей удавалось пробудить во мне наравне с интересом некие просто положительные эмоции. А это в последнее время дорого стоит.       — Интересно узнать, какое имя подходит тебе? — Решился немного проявить странной инициативы и я.       — Ну давай, удиви.       — Ида. — Довольно красивое имя империи прозвучало смело из моих уст.       — Ну. Ты старался.       — Тебе не нравится? Это значит «ребенок» на моей языке.       — Да уж. Значит, я для тебя просто ребенок? Во мне нет никаких выделяющихся качеств?       — Есть. — Тут я не соврал.       — Ну так? Подключи воображение, сочини что-нибудь.       — Вообще-то я далеко не творческая личность.       — В любом человеке есть творческая личность. Надо только раскрыть ее. Давай, давай, придумай что-нибудь.       Ее настойчивые просьбы дезориентировали меня.       — Хорошо, я попробую.       — На что я похожа?       — Что? Я не знаю, на человека? — Девушка лишь недовольно зыркнула на меня. — Сейчас, дай мне подумать… На… облако?       — Облако?       — Да, розовое облако в раннем утреннем свечении. Пушистое и… — Одинокое? Почему? — Да. Облако.       — Ладно, уже лучше. И? Какое имя может иметь облако?       Ответ «не знаю» не годится, надо что-то думать. Отличное упражнение для выстраивания ассоциативных связей. Если облако, то какое? Высокое… Нет, надо как-то выходить за рамки! А может, если облако, то почему? Потому что химия, физика. И тут в голову выстрелил идеальный вариант.       — Почему бы не Эфира? Как эфир, летучее химическое вещество, знаешь о таком?       — Нет. Но мне нравится. В древнегреческой мифологии это воздух у Олимпа. Так что, да. Классное имя. Видишь, ничего сложного.       -Ты увлекаешься мифологией?       — Еще как, Астро. И тебе советую, много чего нового узнаешь.       — Я не Астро.       — А я не Эфира, но ты будешь называть меня так.       — Зачем?       — Да просто.       Девушка вскочила с ограды, опалила меня пряным ароматом, затем вновь расплылась в улыбке, игриво наклонила голову к плечу. Она запустила руки под завивающиеся локоны и достала из ушей крохотные устройства, чем-то напоминающие маячки для слежения.       — Держи. — Протянула их мне.       — Это…       — Не стесняйся, послушай.       Я взял у нее устройства и поднес к ушам. Из них доносилась музыка — гармоничные удары, глубокий мужской голос, завывания прочих коротких и длинных, скрежащих, далеких звуков, словно позвякивания падающих капель росы. Хриплый, сипящий певец практически проговаривал слова: что-то про город и ночь, про спокойный сон… Я почувствовал, что это совсем не та музыка, которая отбивает четкий ритм, веселит, убивает время, это глубокая, льющаяся композиция. Меня прибило ею как тяжелым камнем, а изнутри что-то начало прорываться, прямо в мозг волна за волной накатывали знакомые до боли образы, воспоминания. И все вокруг внезапно показалось таким… приторно грустным, таким отрешенным от моей жизни. Непривычное чувство расширялось под ребрами, то ли засасывая в себя, то ли наоборот выталкивая изнутри. И отсыревшие краски вдруг пропитались сочными оттенками, набрались контраста, четкости. Неудержимо атаковало желание лечь прямо на асфальт, под бешеную круговерть мыслей, чувств, образов перед глазами просто пялится в темно-темно-синий небосвод.       Но я сдержал себя в руках, осторожно убрал маячки от ушей — мелодия исчезла.       — Я послушал. — Сказал я уставившейся вдаль девушке.       — Уже все? — Она взяла у меня устройства и сунула в карман. Прежде чем я смог ответить, добавила с нескрываемым расстройством в голосе: — Мне тоже уже пора. Если родители заметят, что я снова сбежала… — И постаралась улыбнуться.       Возможно именно сейчас нам суждено распрощаться навсегда. Странной девушке-бандитке с глупыми причудами и бестолковому инфантильному пилоту, страдающему приступами тупейшей апатии. И как только судьба нас пересекла, каков шанс встретить кого-то с не менее придурковатым поведением? Стоит признать, я пускай и самую малость, но развеялся тут с ней.       — Было здорово. — Только и выдавил из себя.       Девушка начала уходить, сделала несколько шагов к выходу с парковой зоны, обернулась и помахала мне рукой. По телу вновь расплылась тоска, тягучая, склизкая, тяжелая. Но в то же время пытался прорыться сквозь ее толщу какой-то лучик надежды, что это еще не конец. Но чего-то ему не хватало — моей решимости. Сказать что-то, сделать — вот, что ему нужно. Но нужно ли это мне?       — Эм-м, Эфира? — Мне стало жутко некомфортно от этого имени, зачем только я его выдумал? Однако свою функцию оно выполнило, девушка с нескрываемым интересом обернулась. Только вот, что же дальше говорить?       — А? — Она остановилась, трепетно выжидала последующих слов. Или это мне все только кажется? Она просто пытается поскорее сбежать, я ее только задерживаю.       В любом случае, на то, что я предложу дальше она может совершенно спокойно не согласиться, это уже ее дело, ее ответственность. Как, оказывается, приятно перекладывать ответственность, бремя выбора на других.       — Ты не думаешь… — Приходилось выжимать из себя слова, как из еле-еле влажной тряпки. Чтобы хотя бы капля высочилась. — Прийти сюда завтра?       — Да? Ты приглашаешь?       — Ну я… Просто спросил.       — Хорошо.       — Ты придешь?       — Ну конечно!       Она еще раз махнула мне ладошкой и скрылась за черно-изумрудной чащобой.       В попытках осмыслить все произошедшее, я еще какое-то время молча любовался ночными видами. Потом, так и оставшись с пустой головой, отправился обратно домой, откуда меньше получаса назад пытался сбежать. О чем только думал мой больной мозг? Или это не он руководил мной в тот момент… или это не он руководит мной сейчас? А все-таки снова куда-то бесцельно идти, теперь казалось мне мало того что глупой затеей, так еще и полностью неэффективной. Надеяться на удачные поиски напарника не приходится. Может быть ему повезет с этой задачей больше, чем мне. Как же не терпелось вновь встретить его, предвкушение этого момента атаковало сейчас, когда я узнал, что он жив, с новой силой.       Уже привычный дом встретил меня тихой пустотой, но, казалось, что с некой долей… уюта что-ли, тепла. Или это просто на улице заметно похолодало? Так или иначе, прогулка пошла на пользу. Я лег в кровать, закрыл глаза и… наконец избавленный от лишних мыслей, уснул.              И снова пробуждение. И этот день не будет похож на остальные. Уже с самого утра меня посетило предвкушение бурной школьной жизни. Я все гадал, будет ли она похожа на учебу в академии. И не находил ответа, откуда мне знать, что подкинет этот безумный мир. На что вообще может быть похоже пребывание в гомоне здешней толпы, я уже имел несчастье познакомиться с подобным опытом, да вот только его отличает более взрослый контингент. Чего ждать от детей? Они-то, как правило, не сильно тише первых… мягко говоря.       Неожиданно для себя я понял, что меня уже не так тревожат эти мысли, как раньше. Видимо, я успел смириться со своей участью.       Встав с кровати, я нацепил на себя легкие серые штаны, белую майку. Снова посмеялся над собой в зеркало, но снимать не стал. Давно пора было отправить видавший немало комбинезон далеко на полку, на заслуженную пенсию. Пока. Едва ли в ближайшее время я его надену.       Екатерина приготовила завтрак — снова каша. Она добродушно поприветствовала меня, когда я спускался со второго этажа. Светлое и беззаботное утро не оставляло мне шанса не ответить тем же. Виктор сидел в любимом кресле у камина, смотрел какую-то телепередачу. Он тоже пожелал мне «утречка». Не знаю, что делало начало дня таким жизнерадостным для меня. Расклад дел, хоть и вызывал во мне противоречивые неизведанные доселе эмоции, вполне, все-же, устраивал. Чего еще можно ждать от чужой планеты, застрявшей в прошлом? По уже сложившейся традиции я умылся, потер зубы щеткой и сел есть.       — Что это? — В моем завтраке я обнаружил какие-то желтоватые кусочки.       — Я нарезала тебе банан. — Улыбнулась Екатерина.       — Да? — К новости я отнесся скептически, но, на удивление, зря.       Кусочки экзотического фрукта оказались очень вкусными, сочными, сладкими. Давно я не брал в рот подобную пищу, видимо напрасно.       — Мне нравится.       — Пора уж переходить к нормальной еде. — Хлопнул меня по плечу Виктор. — Одной кашей сыт не будешь.       За завтраком шло свободное время, я снова уже приготовился умирать со скуки вместе с пыльной книжкой в руках и дворовым шезлонгом под собой. Только вот освободившиеся от работы и дел по дому усыновители внесли коррективы в планы.       — Шахматы. — Виктор ставил на столик во дворе прямоугольную доску с черными квадратами. — Умеешь играть?       — Сомневаюсь.       — Смотри. — Он начал расставлять деревянные фигурки по обе стороны доски. — Помню, мой дедушка обожал играть в шахматы. Был почти профи в этом, а я — иногда даже его побеждал.       Виктор начал долго и красочно описывать принцип игры, правила и предназначение фигур. Он затронул даже историю создания шахмат, то как из некой Индии они пришли в Россию. Я приготовился к мучительным часам испытаний моей ментальной стойкости.       — Хорошо. — Прервал я Виктора, когда тот начал уже рассказывать о своем дедушке, о том, как он любил бабушку и построил своими руками сарай где-то на периферии страны. — Я понял. Давайте к игре.       — Да. — Ухмыльнулся мне Виктор. — Значит запомнил, да? Главное — понять как ходят фигуры, а там уже с опытом придет все остальное. Так.       Он развернул доску таким образом, чтоб на моей стороне стояли «белые» фигуры. Как правильно их перемещать — я запомнил, основную цель игры уловил — убить вражеского короля. На вопрос о моей готовности — уверенно кивнул. И передвинул свою пешку на две клетки вперед.       — Отличное начало, лучше сперва ходить центральными пешками. Легче всего победить, если имеешь преимущество над центром. Поэтому мы сделаем так… — Виктор «перепрыгнул» конем через ряд фигур и поставил его в нападающую на мою пешку позицию.       Чувствовал я себя немного не в своей тарелке, но, в то же время, заметил, как пробудился в себе сопернический азарт. Отступать поздно, теперь нужна победа, и не важно, что я познакомился с этой игрой буквально только что, это вызов, раз я его принял, надо идти до конца.       Мобильные и непредсказуемые кони казались мне более смертоносной фигурой, поэтому как только я нашел положение, при котором могу вывести одного из них ближе к центру, при этом защитив свою пешку, тут же им воспользовался.       Дальше Виктор нагнетать не стал, сделал нейтральный ход, заблокировав злосчастной пешке дальнейшее продвижение к королю. Я ответил вторым нападением, снова конем. Соперник прикрылся.       Так мы обменивались ходами пока на доске не остался следующий расклад: моего короля, как крысу, зажали в правом углу между пешками и ладьей, свою самую сильную боевую единицу — ферзя я, по собственной глупости обменял на вражеского слона, потерял всех своих коней и теперь оставался в минусе на две сильных фигуры. Но несмотря на нервирующие наставления Виктора, продолжал играть.       — Пощады не будет. — Я предполагал, что соперник может сказать что-то в этом духе, но в моем представлении эта фраза звучала бы, мягко говоря, более угрожающе. Виктор же произнес ее так, будто «пощада» — это какое-то угощение, которое, к превеликому сожалению закончилось.       Я промолчал, мой ход. Главная опасность сейчас — ферзь врага, угрожающий ударить с центра поля. Я видел, как в четыре хода соперник может уничтожить мою крайнюю пешку, загнать короля в угол и поставить мат этим самым ферзем. Поэтому последующие действия я направил на решительное выстраивание плотной обороны. Слон двинулся вплотную к опаснейшей фигуре, перекрыл путь вражескому. В ответ противник атаковал конем. Просчитав череду обменов фигурами, я понял, что в данном случае останусь в проигрышном положении, тогда моему королю конец. В попытках помешать данному развитию событий, я выставил на подмогу ладью. Теперь цепочка событий, последующих за взятием соперником моего слона, растягивалась до нескольких ходов. Ощущаемое напряжение раздулось, словно огромный пузырь, грозящий вот-вот лопнуть. Если я все верно рассчитал, в конце концов я выйду победителем в этой локальной стычке. В бою за короля. Итак, конь выбивает слона, я пешкой — коня, ферзь мстит за него беспомощной фигурке, но тут приходит ладья и решает вопрос. Дальше соперник в силах подогнать своего слона, но будет уже слишком поздно, битва проиграна.       Сейчас ход черных, сейчас все решится. Внезапно, то ли проглядев ситуацию на доске, то ли из неимения иных вариантов, он подставляет своего слона прямо под удар моего. Машинально я караю его за такую ошибку. Но и тут же жалею — ферзь беспрепятственно устраняет мою пешку, прямо за которой находится король, прикрываемый конем он может быть уверен в своей неуязвимости.       — Ну… — Довольно улыбается мне Виктор. — Смотрим дальше, или сдаешься.       Я понимал, что проиграл — несколько ходов решат судьбу моего короля. Но кто я такой, чтобы сдаваться?       — Жадность до добра не доводит. — После неминуемого проигрыша, Виктор потянулся пожать мне руку.       Обида от такого глупого поражения не дала мне принять благородный жест.       — Играем еще.       — Отличная идея.       Вторая партия проходила для меня не менее трагично. Хотя в этот раз я уже мог себе позволить отхватывать преимущество в фигурах, несмотря на тактическое превосходство, от меня пока ускользала точность в общей стратегии действий. Уже когда я приготовился планировать крупномасштабную атаку на короля противника, внезапно выяснилось, что все мои фигуры разрознены и не готовы к совместному наступлению. Более того, к всеобщей обороне они также оказались не способны. Всего за несколько продуманных стремительных комбинаций, противник дезорганизовал все силы и вновь зажал короля в углу. Мат.       Внутренний полководец негодовал, как я мог в очередной раз потерпеть поражение, когда, казалось бы, победа уже в кармане. И все-таки я считаю, что почти освоился в этой игре, мне даже нравилось, и не только одерживать верх над противником, как это обычно у меня бывает во всех подобных товарищеских противостояниях, но и сам процесс. Фигуры — это мои солдаты, они жертвуют своими жизнями, выполняют приказы, идут на самые авантюрные решения командования в моем лице. Мои бойцы, армия, без личности и имен, что предназначена лишь для одного — победить противника в бессмысленной войне. Кто ее развязал, для чего — неважно, они не задаются такими вопросами, они просто марионетки. И этот полный контроль над вымышленными жизнями воинов в смертельной схватке разумов меня и привлекал. Почему таких игр нет в Федерации?       — Ну хорошо. — Я пожал руку Виктору. — Признаю поражение.       — В любое время зови, поиграем еще.       — Я почти победил вас, да же?       — Не знаю, не знаю. Ходы ты делаешь неплохие, видно, что видишь поле. Возможно, с опытом начнешь и обыгрывать меня. Когда-нибудь.       — Да, точно.       — Когда я уже совсем состарюсь, мозги подсохнут. — Виктор размашисто посмеялся.       — Постараюсь успеть до этого. — Отчего-то мне понравилась его глупая фраза, неудачная шутка продавила даже улыбку на лице.       — Ну хорошо. Засиделись мы с тобой. — Виктор собрал все фигуры в доску, сложил ее пополам и убрал со столика. — Лучше расскажи мне… Как настрой? Что думаешь по поводу школы?       Честно говоря к подобным откровенным расспросам я не готовился, иными словами, чем ему ответить не находилось.       — Не знаю. Не думаю, что мне понравится.       — Будь уверен, все будет нормально. Поначалу мало кому нравится, да и под конец, наверно, тоже. Зато потом останутся приятные воспоминания. Я вот совсем не жалею, что ходил в детстве в школу. Во-первых — образование, куда сейчас без него? Во-вторых — есть всегда, что вспомнить. Согласен?       Я осторожно помотал головой. Образование то у меня уже было, не совсем применимое к здешним реалиям, но все же. А тратить время на бессмысленные воспоминания… наверно только ночью под грустную музыку и можно, зачем они еще нужны. Говорят, вся жизнь космодесантников состоит из многолетнего прозябания в криокапсулах и битв. Вот им то не то, что нечего вспомнить, им и некогда. Разве что перед смертью. Едва ли я желал бы оказаться в их шкуре, скорее избежать этого всеми силами, но… Тратить время на глупости все равно не в моем стиле.       — Ладно тебе. Походишь всего то каких-то девять месяцев, а потом уже и решишь. Можно будет уйти, знаешь же, да? Ладно, не знаешь ты. Ты сейчас в девятом классе, насколько я понимаю. Не понравится — в конце учебного года пойдешь работать, или учиться в колледж. Ну или посидишь немного у нас на шее. Мы не против, главное — найди себя в жизни. Все понял?       — Примерно. — Не могу назвать новость радостной, комиссары, если они прилетят, сделают это явно до истечения срока в девять месяцев. А если же нет… то это по определению плохие новости. Их уже не скрасит возможность «сидеть на шее».       — Ладненько. Чего гадать, поживем — увидим.       Виктор сунул под руку шахматную доску и ушел. Недолго думая, я последовал его примеру. Уже дома ко мне пришла навязчивая идея осмотреть книжные полки в комнате. Конечно же, с определенной целью, найти что-нибудь о античной мифологии. Вчерашний разговор с юной бандиткой пробудил во мне интерес в подобной литературе. Не сказать, что ее отличала какая-либо полезность, скорее просто историческую ценность. Чего для меня, как оправдание интереса, достаточно.       Пыльных, отсыревших и пожелтевших книг на полках оказалось превеликое множество. Чего только я не встретил на их обложках: абсурдные, нелепые, наполненные пустым пафосом названия; разводы от краски; комки серого пуха, частички ниток или волос; и многое другое. Даже прикасаться к ним руками представлялось нежелательной затеей, но интерес не отступал.       И вот, спустя некоторое время пролистывания, разглядывания, беглого вычитывания общей сути книги и непрекращаемых поисков, я наткнулся на интересный заголовок: «Орфей и Эвридика». Так она и сказала, та девушка, Арфеус, «как Орфей…». Подгоняемый любопытством, я раскрыл небольшую книжку, судя по красочным изображениям и большим буквам — детскую. Обычно меня не привлекали такие древние выдумки о богах, героях и злодеях, красавицах и чудовищах. Но не сейчас.       На страницах описывалась трагичная история сына Аполлона, Орфея, что во спасение возлюбленной спустился в царство мертвых и своей непревзойденной игрой на каком-то музыкальном инструменте очаровал Аида. Суровый бог подземного мира согласился отпустить Эвридику и подарить ей жизнь, но только если на протяжении всей дороги из обители умерших Орфей не взглянет на возлюбленную ни разу. Он прошел почти весь путь и только в конце недоверие богам заставило забыть героя об уговоре, он обернулся чтобы увидеть Эвридику, и так лишился ее навсегда.       Все это безусловно очень печально, но почему-то меня не отпускало чувство, что я потратил время впустую. Какой из прочтения этой истории прок? Я попытался заглянуть между строк, отыскать скрытый смысл, то, чему должно учить это произведение. И не нашел, даже спустя несколько перечитываний. Впрочем, я никогда и не считал себя творческим человеком. Видимо, мне просто не дано. Скорее всего миф создан греками для того, чтобы те, в роли Орфея, подчинялись приказам властей, в роли Аида. Понятно. Чего-то такого можно было ожидать от античной литературы, тогда ничего, кроме произведений с прямой и угодной королям морали не писали.       Я отложил детскую книжонку, вернее отбросил ее на стол. Поднялся с пола и разобрал весь бардак, что навел в поисках идиотских мифов. Какая муха меня только укусила, не первый раз уже мой впечатлительный мозг подбивается на бестолковые идеи. А почему я вообще думал, что что-то может быть иначе? Чему это общество способно меня обучить? Впредь не стоит надеяться на что-то ценное в подобной художественной литературе. Бесполезная.              Дальнейший день потянулся привычным для меня образом. Скучать не давали мысли о сегодняшней ночной встрече с той девушкой. Отрезвленный сном разум снова противоречил себе — кричал мне, не идти никуда, выспаться, спокойно провести последнее перед школой свободное время. Иногда я попросту не могу разобраться в приходящих решениях, идеях. Будто два разных человека указывают мне, что делать. Не помню, чтобы раньше я замечал за собой подобную особенность, однако после моего неудачного приземления она стремительно вырвалась наружу. И мне это не нравилось. Я любил порядок в голове, четкие принципы всегда помогали мне сделать то или иное решение, без сожалений, альтернативных предложений и прочих нерешительных атрибутов. А сейчас я все чаще и чаще начал задаваться глупыми вопросами, совершенно неважными, вроде бы понятными, но, в то же время, отчего-то трудными. И этот творящийся хаос разрывал меня пополам. И конец его с каждым днем все дальше уходил от меня.       А тем временем, жизнь продолжается. Я делаю обычные вещи, что делал бы обычный по здешним меркам человек. Просто притвориться таковым оказалось не такой невыполнимой задачей, хотя, определенно, со своими сложностями. Единственное, что меня волновало — как к таким решениям отнесутся комиссары. Войдут ли они в мое положение, сделают ли они снисхождение на малый опыт, или признают виновным в нарушении регламента? В любом случае, я должен сохранять свой неофициальный статус военнопленного, то есть вести себя с осторожностью, по сложившимся обстоятельствам — с соблюдением маскировки.       Но как я могу ее соблюдать, когда абсолютно незнакомая девушка уже знает про меня почти все? Хоть и не верит, скорее всего, но все же — имя, происхождение, в некотором смысле мои взгляды ей, в любом случае, известны. Вчерашнюю ночь можно считать провалом конспирации, а сегодня я еще и планирую снова с ней встретиться. Для чего? Чтобы она узнала про меня еще больше? В то время, как я не слышал от нее даже настоящего имени…       А с другой стороны, почему нет? Столетов и Воронов все равно уже знают правду, как будто меня должно волновать, сколько теперь еще людей узнают о ней. В отличие от тех двоих меня совершенно не интересует политическая обстановка в этом мире, будь бандитка хоть тысячу раз шпионом — нет дела. К тому же никаких соглашений я не подписывал, да и вообще официально обещаний не давал и не имею права давать, моя главная задача — делать все то, что, во-первых — сохранит государственную тайну Федерации, во-вторых — увеличит мои шансы на выживание, при этом соблюдая первый пункт, ну и в-третьих — поможет воссоединиться с напарником. Если сделать огромное допущение, девушка потенциально способна оказать некоторое содействие с выполнением третьей задачи. Так что, вот, все нормально, все в интересах Федерации. Ничего, что противоречило бы моим убеждениям…       Стоит признать, мне всегда удавалось идти на компромисс с совестью, даже самыми абсурдными способами. И это — один из них, мерзкий, малодушный, вероломный метод сбежать от реальности, где нет места идиотским оправданиям. От правды не скрыться, она найдет, догонит, поймает, оттого признать в себе трусость становилось все более ужасающе. А как иначе? Рано или поздно, мне предстоит сполна расплатиться за свои действия, лучше знать их цену заранее. Знал ли я? Даже в голову не приходило. А как оно придет, если мозги не хотят включаться? В конечном итоге, так и не придя к приемлемому итогу, я заложил все терзания вглубь разума, как-бы на потом.              Когда солнце ударило в окна красно-оранжевыми лучами, день подходил к концу, а ночь, медленно и осторожно, подобралась почти вплотную, я твердо решил, через несколько часов я снова встречусь с той девушкой. И не потому что, в ней я нашел что-то… особенное, хотя скорее стоило признать, что нашел; не потому что, она выбивалась из остальной толпы, что встречалась мне на пути, шумной, суетливой; а так, из побуждений моего неуемного любопытства. Если же уйти в сторону от лукавства, глупого самообмана, то все-таки, что же влечет меня к ней опять? Предположить, что человеческое общество мне может быть мило — ошеломительная бессмыслица. Никто и никогда не станет мне здесь товарищем — это я решил твердо, от истины не намерен отказываться. И, при всем при этом, что-то же влекло…       Вечер прошел спокойно, семейная пара не унимала попыток понравиться мне, их это старание совершенно очевидно. В моих планах продолжать подыгрывать им, такое отношение не должно вызвать подозрений, они-то мне нужны в последнюю очередь. Должен только признать, люди, что Виктор, что Екатерина, грубо говоря, неплохие. По крайней мере, я видел труд, что они прикладывают к моему содержанию. Возможно, в какой-то степени, они заслуживают хотя бы крохотной благодарности. Не отрицая общий культурно-технологический упадок здешнего человечества, я понимал, исключения есть везде. Судя по всему, я окружен целыми тремя.       На встречу с одним из них я вышел спустя несколько часов после отбоя, как в прошлый раз. Снова я пробирался сквозь мрачные потусторонние пучины здешних ночей. Никогда мне не надоест эта живая, пропитанная светом и движением листьев, ветра, стихия. Она затягивает, глубже и глубже с каждым разом, дальше к самому своему непроглядному в холодной мути дну, и только одинокие огоньки домов, фонарных столбов, вновь вытаскивают на поверхность. Спустя десятки таких заплывов я добрался до цели.       Девушка уже ждала меня, выпуская изо рта клубы дыма. В холодных лунных тонах ее стройное, почти миниатюрное тело, казалось бледнее золы. Когда мы встретились глазами, я заметил, как блеснул тусклый огонек в ее взгляде. Что пытался мне он сказать? Новый всплеск безумных идей пронесся у нее в голове? Мне стоило приготовиться к их безудержному потоку, в ближайшее время они грозят снести мне трезвость ума, здравость рассудка. Как и вчера понесутся друг за другом странные мысли, колыхнется твердость духа, рухнет за ним самообладание, и я снова выкину глупость. Однако на этот раз никакие тревоги не пугали меня. Да и ошибки не казались теперь чем-то страшным. Сложно объяснить, в чем может быть дело, неужели, я просто привык их совершать?       — Привет. — Подозвала она меня. — Что так долго? — Про свой вопрос девушка забыла уже через секунду. — Хотела сегодня сходить на озеро, ты со мной?       — Раз уж я тут… — Действительно, не уходить же мне теперь домой.       — Супер. Знаешь где оно находится? Пошли! Был там раньше?       — Я… эм, не совсем.       — Тебя что, по кускам собирали?       — Погоди, на какое озеро мы идем?       — Ты недавно приехал, да?       — Несколько дней назад.       — Правда? Ну и как тебе тут? — Не дождавшись моего ответа, она продолжила. — Озеро, которое неподалеку, я не знаю названия. Пошли, оно рядом.       — Хорошо, я иду.       Мы выходили со смотровой зоны и спускались обратно к домикам, на узкие улочки между ними. Стремительность ее инициативы не дала шанса задуматься, во что же она намеревалась втянуть меня. Ничего хорошего ожидать не стоило, выработанные инстинкты, годами оттренированное чутье кричали о неминуемой опасности. Ну а мне не приходилось их даже заглушать, полностью выключив мозг, я лишь следовал за спутницей, продолжающей что-то рассказывать.       — Люблю смотреть на воду ночью. Такое… тревожное ощущение, да? Что, — она заметила мой вопрошающий взгляд. — никогда не пробовал?       — Не приходилось. — Если ночью я и видел воду, то та либо освещалась городским излучением, либо находилась в фонтанах да лужах. Ничего тревожного в ней заметить, даже если бы сильно хотелось, не удалось бы.       — Знаешь, для гостя из параллельной вселенной, ты слишком хорошо ориентируешься в этом мире. Язык, природные явления, культура… время — все это тебе прекрасно известно, а? Хочешь сказать, ты в своей империи пользуешься тем же форматом, как и мы?       — Как земное время…       — Да и вообще. — Она остановилась передо мной, загородив путь. — Ты не очень-то похож на пришельца. Кто тебе подсказал, как мы тут одеваемся? — Она указала на мою футболку и джинсы. К слову, без своего комбинезона на улице теперь ощущалось гораздо прохладнее, я уже начинал завидовать ее теплой толстовке.       — Никто мне не подсказывал, сам разобрался. При одинаковой анатомии, это не абсолютно…       — Понятно. — Она недовольно отвернулась от меня. — Будь проще. Вперед!       Спустя какое-то время молчаливого блуждания, за поворотом нам открылся огороженный скалистый берег. Ржавая сетка металлического забора имела некоторое количество брешей разного размера. Мы проползли через одну из них, вышли на тропинку у самого края невысокого обрыва. Ветер покрывал воду внизу тонкой рябью. Прижавшись к трухлявой деревянной ограде чьего-то граничащего с берегом участка, мы пробирались сквозь густые и высокие травяные заросли. Свет фонарей остался где-то позади, его скрыли от нас кроны деревьев и гниющие заборы. Только водная гладь отражала свечение лунного диска. В этом ледяном сиянии мы продолжали путь.       Я вдруг почувствовал в себе странное чувство эйфории, детская радость охватывала меня. Воображение рисовало опасный обрыв в бездну под ногами, сужало тропинку, нагоняло того самого приключенческого духа, ради которого я пошел в пилоты. Жаль, в железном гробу с грудой электроники я его так и не нашел. А тут, в туманном ночном пейзаже, в шелесте листьев и щекотании травы, в отрезвляющем свежестью запахе и в попытках поспеть за прыткой девчонкой, оно, внезапно, явилось ко мне. И словно кипятком ошпарило необъяснимым счастьем.       Подхватываемый им, я выпорхнул за спутницей на широкую платформу рухнувшей в озеро глыбы. Ее каменная шершавая поверхность поросла зеленью: мхом, травой, небольшими кустарниками и ростками; засыпалась холодной землей. Девушка села на нее, свесив в обрыв ноги. В попытках сопротивляться нахлынувшему помутнению рассудка, я сел рядом, распираемый эмоциями. Чего они только от меня хотели, такие разные, противоречивые, но, в то же время, все одинаково жизнеутверждающие. По их мнению, все происходящее вело к позитивному итогу? Разум говорит обратное. Мне грозит опасность. Возможно, ее представляю сам для себя я, возможно, кто-то другой, внешние силы. Они готовы вероломно и непоколебимо использовать мое беззащитное состояние.       С огромным трудом я отвел от себя эти мысли. Каждый раз, когда разум теряет контроль над телом, у меня наступала паника. Только вот сейчас на лишние тревоги времени нет. Последний свободный вечер грозил пролететь слишком быстро, а завтра — неизвестность.       Я последовал примеру девушки, сел рядом с ней на край обрыва. Всю дорогу сюда она сохраняла молчание, как и сейчас, задумчиво глядела вдаль, бродила где-то в мыслях. Как хорошо известно мне это состояние. К сожалению, далеко не всегда приводит оно к положительному итогу, порой оборона от наплывов беспокойств не выдерживает. Наверно, лучше отвлечь ее от рефлексии, или, хотя бы, разделить с ней. Только вот знать бы, с чем она вообще связана. Такая резкая смена настроения навевала ощущение в моей виновности… Сомневаюсь, что это так, но, все же, следовало подойти к проблеме осторожнее.       — Мы здесь… — Я постарался не замечать ее понурый вид. Но все приходящие на ум фразы крутились исключительно вокруг него. От беспомощности я только лишь хлопнул себя по ногам, давая понять, что предложение закончено.       А в ответ — тишина, почти. Только еле слышное мычание, протяжное и унылое. Вместо слов, я направил свой взгляд вдаль, поверх водной глади. Черное полотнище покрывалось бороздами, усыпалось искрящимися льдинками, отражениями звезд. Оно необъятным массивом уходило вдаль, упиралось в противоположный берег, в мутную дымку полночного света домов. Чем-то пейзаж завораживал меня, я начинал понимать, это он затягивал девушку. Как и меня сейчас.       — Вид… умиротворяющий. Да?.. Да.       — Умиротворяющий…- Девушка будто ждала, пока я прочувствую момент, насмакую им сполна. — Ну… А тебе нравится?       — Мне? Наверно, я еще не совсем разобрался.       — А может, потому что не такой уж умиротворяющий? Чувствуешь страх? Представь, ты оказался посреди океана. Ночью. И под тобой черные-черные глубины, километры неизвестности. Чувствуешь? А в них прячется громадное… ЧТО-ТО.       — Ты имеешь в виду, боюсь ли я чудовища в озере?       — Не совсем. Никто не говорит про чудовище. Там ЧТО-ТО. И ты не знаешь, что, никто не знает. Может его и нет…       — И чего тогда бояться?       — А если есть?       Я настороженно посмотрел на девушку. К ней вернулось довольное выражение лица, к которому я начинал привыкать. Но куда оно уходило?       — Ты меня напугать хочешь?       — Я ничего не делаю. Видишь? — Она подняла руки, хотя я, очевидно, имел ввиду другое.       — Значит, в озере «что-то». И я его должен бояться… даже если его нет? Возможно… — Я взглянул в центр гигантской черной кляксы под нами. — Возможно, если там правда кто-то есть. Громадный… Я могу его опасаться. Ну а если нет… Тогда, не понимаю, о чем ты.       — Странно. Ты сейчас притворяешься? Или правда ничего не чувствуешь?       Я растерянно помотал головой.       — Ладно. — Девушка поднялась с земли, отряхнулась. Безвольно, я повторил за ней. — Я сейчас упаду туда.       — Туда? — Я кивнул в сторону обрыва. Лететь недалеко, но приземление удачным точно не будет.       — Да.       — Зачем?       — Хочу взглянуть в глаза своим страхам. Может и у меня получится стать такой смелой, как ты, а? — Она шагнула к самому краю, опустила голову, устремила взгляд вниз.       — Думаешь, это поможет?       — Не знаю. Мне все равно. Я прыгну.       Она не шутила, девушка продолжала осторожно ступать в пустоту, медленно она перебирала ногами, то наклоняла туловище к обрыву, то снова вставала прямо, точно готовилась нырнуть в черную муть под собой.       — Думаю, все-таки, не стоит. — Я подошел ближе. Возможно, лучше остановить ее, пока не убилась. С другой стороны, это ее выбор, зачем мне мешать… Я правильно рассуждаю?       Но девушка не слушала меня. С тяжелым вздохом она зажмурила глаза, в последний раз наклонилась вперед, уже так сильно, что достигла точки невозврата. У меня оставалось полсекунды чтобы что-то предпринять. Тем временем дурная спутница уже почти слетала вниз с обрыва, широко расправив руки, сжав веки до красна.       За этот последний оставшийся миг я успел подскочить к ней и, обхватив за талию, утащил за собой обратно наземь. Мы рухнули на спины, скалистая глыба треснула мне по позвоночнику, загремел экзоскелет. Девушку ждала более мягкая посадка мне на живот и ребра.       Спустя несколько секунд, когда пришло полное осознание случившегося, я вдруг заметил, что все это время, не считая звонкого вскрика вначале, от виновницы полученных мною синяков не слышно ни звука. Только прерывистое тихое сопение доносилось до меня.       — И чего ты этим добилась?       Девушка спокойно поднялась на ноги, пробила меня гневным взором. Она недовольно сложила руки на груди, а затем улыбнулась, чуть-чуть.       — Я этого не добивалась.       — На что ты тогда рассчитывала, когда прыгала?       — Я уже говорила, на что. Вставай.       — Ты ждала чуда? Что бы случилось, не будь я достаточно близко? Ты действительно просто прыгнула бы в ледяную воду?! Там же вообще могли быть камни или… просто мелководье. Я не понимаю!       — Давай уже. — Она протянула мне руку. Ради приличия я сделал вид, что принял помощь, что совершенно не расстроен ее выходкой, на деле же, случившееся меня сильно раздражало.       Только сейчас я понял, что мной манипулировали. Конечно, никогда бы она не прыгнула, если бы не знала точно, что я подхвачу ее. Только зачем устраивать весь этот фарс? Мне он точно не нужен. Значит, нужен ей. У нее и стоит спрашивать, уж такие мысли копить в голове — себя не уважать. Поэтому я решился высказаться прямо.       — Тебе не следовало так делать.       — Почему?       — Потому что мне это не нравится. Чего бы ты ни добивалась, лучше прекрати.       — Хорошо.       — Что, «хорошо»? Прекратила?       — …Слушай. — Она села, скрестив ноги, жестом пригласила за собой. Нехотя, я приземлился напротив. — В чем главная проблема пришельца?       — Не понял.       — Ну, что его больше всего тревожит, скажи мне.       — Погоди. Хватит переводить тему…       — Я не переводила! Я раз-го-ва-ри-ваю с тобой, как ты не понимаешь. Отвечай мне, поддерживай диалог, и мы придем к твоей теме.       — Хорошо. В чем его проблема?       — Да.       — В том, что он оказался в другом мире, в чужеродном обществе, в том, что он абсолютно один на миллион? Я не знаю, что тебе сказать. Его много что тревожит. — Невольно я начинал вскипать. — Что он своими действиями предал родину, что потерял напарника, что из него вытягивают информацию, хотят подставить, обмануть, спровоцировать! И даже единственный, казавшийся ему интересным, человек без причины манипулирует им! В этом его проблема?! Ты это хотела услышать?       — Правда?! … То есть, нет, немного не то я хотела услышать. Это все, конечно относится к его проблемам… но ты смотри глубже, в чем главная его проблема?       — Понятия не имею.       — Смотри глубже!       — Я не знаю!       — Ты знаешь, просто не понимаешь. Или не хочешь признать, или… признаться не хочешь.       Вот чего я точно не понимал, так это, откуда у меня взялось столько эмоций. Они били из меня ключом, прокатывались дрожью по спине, трясли руки и сушили во рту. И все повторяли, что мне надо поверить, принять… Не сегодня.       — Давай так. Если ты сама не знаешь, о чем говоришь, мы можем закончить этот бред. Я отказываюсь дальше в нем участвовать.       — В доверии его проблема. Понимаешь? Пришелец никогда не доверится чужим для него существам. Он будет трястись от страха и злиться, и валить на них все проблемы, и ненавидеть их, и презирать, и бояться, и никогда-никогда их не поймет и не примет. Мы для пришельца — не разумное общество, а непредсказуемая бурлящая стихия. А он для нас — опасный чудак. — Она широко улыбнулась, блеснув остренькими клыками, кривоватыми зубами. — Шизик он!       — Эм, ну, да, наверно. Так, хорошо, что-то еще?       — Узнал себя?       — … Да. Честно, узнал.       — А я — нет. Знаешь почему?       — Ты, должно быть, сейчас расскажешь?       — Потому что ты остался со мной, когда я выдохнула тебе в лицо дым. Ты пригласил меня снова встретиться и пришел. Ты переоделся. Ну и наконец, ты спас меня. Видишь? Разве пришелец сделал бы все это?       — Это шутка? — Зная правду, мне, действительно, хотелось смеяться.       — Ну хватит. Никакой ты не пришелец. Признай, я расколола тебя! Ты считаешь меня за равную себе, значит я для тебя — такой же человек. И это не про «анатомическое сходство», это про психологию, про ментальную связь. И ты знаешь, я права. Давай вместе сделаем так, чтобы ты это признал.       Не дав мне вымолвить и слова, она вскочила и потянула меня за собой.       — Погоди, погоди. Постой!       — Вставай к краю.       — Зачем это?!       — Будешь падать, а я тебя поймаю, как ты меня.       — С ума сошла?! Нет!       — Вставай, не бойся. Я же доверилась тебе! — Она пронзительно впилась взглядом в мои глаза, жгла их беспощадно, куда бы я их не спрятал.       — Я тебя не просил об этом.       — А я прошу. Тебе сложно?       — Не сложно, но это глупо.       — Это не глупо. Попробуй, ты сам все поймешь. Я не пожалела.       — А стоило бы.       — Хватит отпираться, или я уйду!       — Куда?       — Домой. Куда еще? А лучше — в лес, чтобы ты не нашел.       — Погоди, ты правда уйдешь из-за того, что я не хочу падать в воду?       — Ты не упадешь в воду, я подхвачу тебя.       — Но…       — И да, я правда из-за этого уйду. Больше не вернусь.       — Это глупо.       Девушка уверенно отвернулась. Мгновение я сохранял молчание, и она зашагала обратно к тропинке.       — Ладно! Уговорила. — Снова манипуляция, снова разум спит, когда чувства берут контроль над телом.       Я встал у края, носками заступил за глыбу. Какое-то время старался не смотреть вниз, потом — сдался. Девушка стояла справа и держала руки у моего бока.       — Ты не успеешь их подставить.       — Успею.       Я наклонился над пропастью. Снизу на меня глядело сошедшее с картин авангардистов отражение. В тонкой ряби волн оно извивалось и плавилось, как масло в этих мрачных пустотах озера. «Зеркало» пыталось сказать мне что-то, своими волнистыми медленными переливаниями оно манило к себе, в то же время, угрожало, устрашало, обдавало ужасом, но манило, манило. И вот, там уже вижу я кривую и отвратительную фигуру, знакомый образ, когда-то такой родной и приятный, теперь на инстинктивном уровне жуткий, смертельно опасный, неотвратимый, исполински колоссально гигантский, перемалывающий, нависающий, всеконтролирующий, неумолимо надвигающийся, порабощающий и умерщвляющий, истребляющий, Я. Чего бояться больше, предательства девушки или того, что снизу?       Зажмурился, стало легче. Я наклонил туловище, потом еще, еще. Все ближе я подходил к точке, когда перестану контролировать падение. И вот, почти… Сердце треснуло в груди. Огромным усилием воли я толкнул себя вперед. И холод прокатился по всему телу. Когда мозг понял, что он больше не хозяин ситуации, жестким разрядом пробило меня с головы до ног. Это годовая доза адреналина впрыснулась в вены. Но когда я уже приготовился переломать кости о дно, меня что-то остановило. Веревкой обвились вокруг груди руки девушки. Всем своим весом она пыталась вернуть мою тушу обратно. Должно быть, титаническими усилиями, ей это удалось.       Еще несколько секунд мы молча пытались отдышаться. Она — от усталости, а я справлялся так со страхом, что уже, к счастью, постепенно покидал тело. Долго состояние шока не продлилось, придя в себя, мы единогласно решили уйти с этого места. Весь обратный путь по узкой тропинке девушка подбадривала меня, говорила, что бояться больше нечего, видимо заметила мое бледное лицо и посиневшие губы. Вскоре мне стало лучше, адреналин согрел, вернул трезвость ума. Если в моей ситуации вообще уместно говорить о трезвости. Через несколько часов мозг не оставит меня в покое из-за случившегося. Но пока он еще не сориентировался, не успел нажать на курок пулемета мыслей — в голове пусто.       Мы вышли к дороге. Девушка выглядела неуместно счастливо. Хотя, чего скрывать, меня отчего-то тоже позывало вовсю улыбаться, смеяться.       — Ну? Я же говорила. Теперь признаешь, что я права?       — Я недоволен собой.       — В чем дело? Ты не понимаешь, тебе же от этого лучше, теперь ты можешь доверять мне, а я — тебе. — Она взяла меня за плечи и вновь начала вглядываться прямо в глаза. Куда бы я их не спрятал, она снова ловила, и искренне, широко улыбалась.       — Ты же понимаешь, это ничего не доказывает. Полная чушь. Бессмысленная. Ты специально так говоришь, ты все и подстроила. Лучше признай это.       — Ты прекрасно знаешь, что я ничего не подстраивала. Ты сам пригласил меня идти сегодня гулять, вообще-то. Просто теперь тебе будет легче раскрыться, я ведь права?       Я чувствовал, будто меня вовлекли в какую-то игру, и игрок в ней — кто угодно, но не я. Я, скорее, — марионетка в его руках, и мне сильно, сильно не нравился такой расклад.       — Не знаю.       — Да ладно тебе, расслабься уже. — Она вытащила сигареты из кармана, снова предложила мне, убедившись в отказе — сунула одну между губ и подожгла.       — Просто объясни мне, зачем было это все устраивать.       — Нет.       — Почему нет? Ты же сказала, мне же лучше от этого.       — Ты поймешь. Все! Я устала, правда. По домам?       — Просто уйдешь?       — Встретимся завтра в школе, у нас она одна тут на район. Ты же идешь?       — К сожалению.       — Да уж. Ладно. Поговорим завтра. Ты только не парься так, хорошо? Здорово ведь было. Отвлекись уже от своих загонов, а то они тебе жить не дают.       — Попробую. — Придется постараться чтобы сегодня заснуть.       — Ну-у. Пока?       — Пока.       Девушка шутливо похлопала меня по плечу.       — Крепись там.       И убежала. А я остался смотреть ей вслед. Чем дальше расплывался от меня дым ее сигареты, тем сильнее становилось чувство, будто от сердца что-то отрывается. А я уже устал анализировать все свои ощущения, надо уже оставить их без внимания, все равно что так, что так легче не становилось. Пусть все идет само, по течению. Быть может, когда будет надо, осознание происходящего само ко мне придет. Одним словом, пора прекращать «париться».              Память не подводила меня, через знакомые здания и заборы я возвращался домой. Все те же темные повороты, пустые улочки, все тот чужой, но привычный уже пейзаж. А внутри что-то изменилось, и вокруг все будто иначе… И я подумал, нельзя, чтобы это место рассыпалось у меня в руках, будто прах, ускользнуло, словно вода сквозь пальцы, я хотел держать его как можно крепче, никогда не отпускать. Я становился частью всего этого хаоса, растворялся в нем, в корявых образах природы, в сыпучей ржавчине на дырявой сетке забора, в одиноких бумажонках, подталкиваемых ветром, в трещинах на асфальте и душистой земле, и в зеленом пушистом покрывале травы, я вплетался в паутины проводов между домами, фонарными столбами, распылялся на стены вместе с эксцентричной какофонией красок и похабных, порой бессмысленных знаков и форм. Чужая жизнь так быстро завлекла тебя? А может, потому что теперь она и моя тоже?       Такая же жизнь, какой до этого всегда и была, сменились только декорации. И в этих новых обстоятельствах я — все еще я. И как и раньше, я руковожу своей жизнью, принимаю в ней решения…       Когда я услышал, как мне прямо под ноги прилетел увесистый камень, я понял, это-то как раз время для какого-нибудь решения. Вот уже несколько минут я пытаюсь игнорировать раздражающих спутников сзади. Сначала я слышал от них лишь нахальный смех, потом попытки спровоцировать меня, теперь же от них исходила настоящая угроза. Кинул бы не вполне вменяемый парень этот камень чуть сильнее, он ударил бы меня в спину, а то, может и в затылок.       Стало ясно — у меня намечались проблемы. Я развернулся. Три человека, штормовой походкой приближались ко мне. Они гремели бутылками в руках, гоготали, присвистывали мне и дерзко подзывали. Обманывать себя нет уже смысла, я понимал, что мне либо бежать от них, либо вступать в бой. «И, конечно, ввязываться в неприятности не входит в твои ночные планы» — так говорил рассудительный мозг. Слушал бы я его чаще, реже б совершал тупые поступки, о которых буду жалеть. Но что-то еще нашептывало мне на ухо в тот момент, виновницы всех моих проблем здесь, всех необдуманных решений — эмоции. Однако нашептывать им предстояло недолго, пустая бутылка, разбившаяся в метре от меня, заставила их кричать, заглушая любые доводы разума. С другой стороны, не слушал бы я и их, где сейчас бы был? Ночью ли размышлял о своем месте в этом мире по пути домой к подставной семье после встречи с безрассудной, но что-то явно скрывающей девушкой? К тому же, эмоции — тоже часть меня, почему не дать им порулить иногда? Почему иногда? Время от времени. Почаще. Почти всегда. Сейчас!       Я подхожу к центральному юноше, немногим старше меня, с длинными черными волосами, острым носом, мутными усталыми глазами с синяками под веками. Сутулый, бледный и тощий, должно быть, не просто так он глушит свои проблемы дурманящими напитками. Разило от него грязно, жженой спиртом плотью. Зачем мне вообще глазеть на это… человека.       Что-то грубо выкрикнув своим товарищем, он всем весом толкнул меня, так, что чуть сам не упал. Все трое захохотали, когда увидели, что я теряю равновесие. «Убеги сейчас, не нападай, оставь их, ты выше этого, ты — гражданин Федерации, гордись этим званием, не ввязывайся в разборки». Но джентльмены не бегут, а идут. И не назад, а вперед, в наступление.       «А также джентльмены резко бьют сопернику в живот? Благородные цивилизованные люди разбивают носы коленом, отбирают у поверженного противника бутылку и, раскалывая вдребезги, оглушают ей второго оппонента? Они наотмашь вбивают кулак в голову третьего врага, разворачиваются и пинают уже скорчившегося от боли неприятеля?». И делают это, защищая свою честь.       Но вдруг я почувствовал сзади резкую боль у виска. Голову тут же ошпарила горячая густая жидкость. Я отскочил в сторону. Видимо, третий получил недостаточно жестко, чтобы с позором выйти из боя. В руке он держал блестящее острие. Порезал мне голову. Я провел рукой по затылку, ладонь облепило черной под тусклым светом кровью. Вот теперь у меня проблемы.       Срочно нужно что-то придумать, или невменяемый изрежет меня здесь. Под ногами хрустнул осколок бутылки. Подойдет. Я подхватил острый кусок, стремительно прыгнул на человека и впил крошащийся стекольный шип в шею неприятеля. До конца не осознав, что произошло, он вновь попытался полоснуть меня ножом, но силы отравленных алкоголем мышц уже не хватило. А тонкую кожу на горле я вспорол, прорезав путь кустарному оружию поперек шеи. Кровавый фонтан ударил в меня, окатил лицо. И только тогда я пришел в себя.       Но тело передо мной уже лихорадочно билось внизу. Трясущимися руками, бурля, сопя, воя оно гребло и царапало, скрипя ногтями, асфальт вокруг себя. Оно выгибалось, с хрипящим ревом возилось на холодном шершавом полу, оставляя под собой все больше и больше кроваво-грязного месива. Жуткая гримаса агонических страданий искажало совсем юное лицо. Столько раз мне приходилось стрелять в существ, людей, столько смертей мне доводилось видеть за свою короткую жизнь, но ни одна из них не была такой страшной.       И все-таки я смотрел на нее до конца, пока ослабевшие руки не перестали сжимать распоротую шею. И только когда бездыханная туша наконец замерла, я упал на колени. В животе закрутило, отяжелело, к горлу подступил ком, дрожью пробило конечности. Все затряслось, закружило, зажгло у глаз, помутнело и помрачнело. И почему я чувствую все это? Тело будто не слушалось меня, само оно хваталось за голову, само втягивало и вытягивало воздух ртом, оно сжималось, тряслось. На грудь мне опустило оно многотонный груз, продавливающий ребра, заминающий легкие. Стало так страшно, что хотелось бежать отсюда, быстро, далеко, и не обязательно даже куда-то, просто бежать, просто как можно дальше. Только вот ноги оцепенели согнутыми в коленях. Боль и ужас вселяли в меня безрассудную панику, настолько сильную, что, казалось, уже нависла надо мной чудовищная фигура неминуемой гибели.       Сознание все не хотело возвращаться ко мне, теряя ход времени, я просто сидел так напротив окровавленного тела, убитого мной человека и не мог понять, отчего мне вдруг так страшно, чем заслужил я такие муки. Моя ли эта психика играла со мной злые шутки, наказывала за весь скопившийся в течение этих дней стресс? Или же это эмоции наконец захватили полный контроль надо мной, теперь они диктуют свою волю — скорбеть по отнятой человеческой жизни. И что она для них значит? Я взглянул на опустошенные глаза мертвеца. Когда-то в них горела жизнь, даже затянутая алкогольным забвением, искрила она, блестела, заслуживала просто быть… Но я распорядился иначе, будто кто-то дал мне на это право. Как распорядился я жизнями тех двух полицейских, в чьи глаза я и не взглянул. Их гибель не тронула меня. А сейчас…       Представилось вдруг, будто это моя новая знакомая, Эфира, лежит тут передо мной. Что, если бы я не успел схватить ее там у озера? Что, если бы вспорола она себе горло о какой-нибудь камень или мусор? Но ее я, самопровозглашенный вершитель судеб, спас. А эту, быть может не менее ценную, пускай даже не для общества, а так, для самой себя, жизнь… закончил. Как заканчивал другие ценные людские жизни до этого. Но что изменилось? Что?       Через какое-то время за уходящим приступом паники пришло чувство печали. Самую малость мне удалось вернуть контроль над организмом, экзоскелет, как и всегда, оказал несоизмеримую в этом поддержку. Спас он меня от боли физической, осязаемо психологической. Оставалась же какая-то иная боль, терзающая… душевно что-ли, если так ее можно описать. От нее предстояло уйти самому.       До конца опомниться мне не дал ударивший луч желтого света. Тихо, как призрак, из черноты накатывал автомобиль, медленно, целеустремленно. Стоит, может, хотя бы сейчас бежать? Но разум молчал, как не отзывались и эмоции внутри. Апатия сковала меня, смириться с судьбой казалось теперь уже не просто хорошей идеей, но единственно выполнимой, эффективной и рациональной. Когда еще я совершу хоть один такой поступок, пусть это будет одним из немногих подобных.       Автомобиль поравнялся со мной. Водительская дверь открылась, и из нее четкими, быстрыми движениями вышел Столетов. Лицо его не читалось, выражало абсолютно ничего, пустые его черты наклеились поверх кожи, забыв определить для себя функцию. Глаза нейтрально смотрели на объекты — на труп, на меня, губы без особых усилий, вполне естественно, прижимались друг к другу, как от страха к абсолютной власти своего владельца, брови толстыми черными стрелами спускались вниз, к носу. Наверно, такую же тревогу испытывала девушка глядя в неведомую водную глубь, какую сейчас прочувствовал я от неизвестности, таится ли в скрытых эмоциях чудовище, неслыханное ЧТО-ТО, или нет — понять невозможно.       Столетов опустился к холодной туше.       — Плохи дела. — Также сухо, нейтрально, устрашающе безэмоционально заключил он.       Я терялся в пустотах своего разума, не находил, что ответить ему, как себя оправдать, никогда до этого не приходилось. Столетов поднял на меня свой пронзающий взгляд. Там, в месте, где держали меня в день прибытия в его глазах мог прочесть я осознание, что смотрит он на иное существо, убийцу, необузданную мощь, превосходство разума и силы. Сейчас — не мог.       — Еще кто-то был с ним?       — Да.       — Сядьте в машину.       Я выполнил приказ.       Столетов остался снаружи. Из багажного отсека взял он что-то шелестящее и большое, завернул в это тело, пыхтя, с грохотом кинул его туда же. Сел за руль. Сняв перчатки, приложил телефон к уху, послышались гудки, через динамик я мог слышать собеседника.       — Сокол. — Обратился к нему Столетов. — Высылаю адрес, надо убраться.       — Понял. Что-то особенное, Павел Алексаныч?       — Стекло соберите обязательно.       — Будет сделано.       — Отбой.       Мужчина убрал телефон в карман, затем обернулся ко мне и подал небольшой платок. Едва ли хватило его утереть кровь, но я постарался.       — Говорите, сколько их было, во что одеты, куда ушли. Давайте, давайте, быстрее.       — Я… Да, да. — С трудом припоминая все детали, я описал сбежавших двух юношей.       Столетов тронул автомобиль, мы кружили вокруг домов, выискивая, охотясь. Представить, зачем, я боялся, но в глубине души допускал несколько возможных причин. Одна из них резала мне по сердцу, словно серп.       — Как вы узнали? Вы следите за мной?       — А вы думали — нет?       — Не думал об этом.       — Прежде чем что-то делать, иногда — стоит.       — Я… отражал нападение. — Жалкая, мерзкая попытка оправдаться, зачем, перед кем? Это уже не хранители правопорядка, за которых Столетов в ответе, это просто люди. Но за них отчего-то обидней вдвойне.       Мужчина еле заметно кивнул на мои слова.       Прошло совсем немного времени, прежде чем свет фар окатил двух фигур, шатающихся на тротуаре.       — Эти?       — Они.       Юноши даже не взглянули на нас, когда Столетов открыл окно, высунул из него дуло пистолета, двумя нажатиями на курок точно и бесшумно прострелил им черепа. И я тоже… не взглянул. Какое-то время мы еще стояли на месте, пока он впихивал туши в багажник.       Вот так я покарал тех, кто стал мне препятствием… Вот так. Я доказал, что сильнее этого мира. Вот такой я солдат, такой пилот и гражданин.       Такой всегда был. И таким мне быть завтра. Всегда…