Пункт назначения

В японском языке число 42 является омофоном слова «смерть». Википедия

Встреча первая. Пункт 24, Япония.

Алый цветок водяной Ударом серпа срезаю Меж набегающих волн. Хиросэ Идзэн

Киото стоит в моем списке на сорок втором месте – далеко лететь, нужна виза, которую даже с моими возможностями ждать несколько дней. Я не хочу ждать, точнее – я не могу ждать, но, как и многое в моей жизни, Киото происходит внезапно и спонтанно. Недельная задержка дома, где время бежит с утроенной скоростью – и красная виза Японии красуется на предпоследней, еще не изгаженной штампами, странице моего паспорта. Киото. Красные клены и императорский дворец Госё, квартал гейш и бьющие чужестью названия «Кинкакудзи» и «Гинкакудзи» – я словно смотрю научно-популярный фильм по Нешенел Джиографик, скучноватый, но поучительно-эпический. Киото, последний оплот самураев, древняя столица и символ вечности. Двадцать четвертый пункт в моем списке жизни. Ставлю отметку и делаю следующий шаг: сажусь на поезд в Ринку, пригороде Осаки, пятнадцать минут, три тысячи семьсот пятьдесят метров, шестиполосное скоростное шоссе где-то над головой, и привет, международный аэропорт Кансай – искусственная насыпь в Тихом океане. Дух захватывает от грандиозности идеи, и её дерзкого воплощения – мечтаю увидеть это детище Ренцо Пиано и миллиона неизвестных строителей, чьи имена не найдешь в Википедии, с высоты птичьего полета из окна иллюминатора. Объять взглядом и замереть в восторге на долю секунды, чтобы потом сердце, разгоняя мою жидкую кровь, вновь забилось в ритме аргентинского танго. Кстати, об Аргентине… нужно посмотреть на список, в нем сотня стран и мест, и почему-то не помню, есть ли там Аргентина. Прохожу первый досмотр на входе, привычно бросив старый рюкзак на ленту, а телефон и часы – в пластиковый тазик. Рамка все равно пищит, методом осмотра выясняю – пищит пряжка на ремне. Улыбаюсь таможеннику, его азиатская тщательность не раздражает – ремень летит в тазик к телефону и часам, туда же забытая мелочь и упаковка презервативов из кармана. Улыбаюсь и вспоминаю: странно, а в Шереметьево пряжка не звенела. Секьюрити водит «волшебной палочкой», слегка прикасаясь к шлевкам на поясе и задним карманам. На нем медицинская маска, и я оглядываю других – через одного все с зелеными масками на лицах, отвлеченно думаю – мне, наверно, она нужнее, и тут же забываю об этом. Улыбаюсь, и по морщинкам в уголках темных, прикрытых тяжелыми веками, глаз, догадываюсь – он, тысячный безликий стражник на моем пути, улыбается в ответ. Аэропорт – похож на все виденные мною, и не похож на все виденные мною. Полуторатысячная история Киото оставила равнодушным – смирение и мудрость в легких росчерках пера на рисовой бумаге, философия вечности в хрупких линиях императорского дворца – я не верю ни в смирение, ни в мудрость, ни в вечность. Я верю в рукотворный остров в океане, каждый день которого может стать последним, в его юношеский максимализм и жажду жизни. Вода вымывает грунт из-под опор, штормовые волны заливают посадочные полосы, сталь и стекло содрогаются под порывами ветра, но вопреки законам природы – каждую ночь загораются пять тысяч огней, указывая лайнерам спасительный путь в темноте. Беспрерывно течет по венам – таможенным зонам, залам ожидания, эскалаторам, лифтам, ресторанам и магазинчикам – его кровь, людской поток пассажиров. Бесперебойно работают внутренние органы – диспетчеры и метеорологи, уборщики, инженеры, представители авиакомпаний, таможенники и охранники. Все те невидимки, о которых мы ничего не знаем, те, кто держит этот остров на плаву, понимая, что он обречен… Неизлечимая болезнь точит его изнутри – гниют от сырости стены, коррозия съедает металл, морское дно оседает и меняет рельеф. Десять, двадцать, тридцать лет и остров Кансай уйдет на дно… он обречен на скорую по меркам вечности смерть. Но его короткая по меркам вечности жизнь – стоит того, чтобы бороться… Чёрт, это третья кружка темного Саппоро и второй час предполетного ожидания. Кажется, в первый раз место мне интереснее людей, его населяющих. Внезапно понимаю, что мог бы здесь жить – спать на оранжевых пластиковых креслах, у них, к счастью, нет подлокотников, и можно вытянуться во весь рост, занимая сразу четыре. И ничего, что ребра сидушек будут врезаться в спину и бока, мне не привыкать. Спать я научился даже стоя. Знакомиться с людьми, воруя их случайные откровения, питаться суши или гамбургерами, дышать искусственным вентилированным воздухом. Я мог бы… но не получится… В моем списке еще семьдесят шесть пунктов назначения. Анализирую ощущения: если допить эту кружку пива, во-первых – обязательно захочется в туалет в самое неподходящее для этого время, во-вторых – меня уже тошнит от двух предыдущих. Завязываю… Брожу от гейта к гейту, смотрю на взлетные полосы из громадного панорамного окна – самолеты садятся и взлетают с коротким интервалом в несколько минут. В голове будто отщелкивает счетчик – от одного до шестидесяти, и снова от одного до шестидесяти… Пока не замечаю, что счетчик сбился с ритма, и между последним «шестьдесят» до следующего «один» слишком долгий промежуток. Карусель из ярких логотипов авиакомпаний за окном замедляет свой бег с каждым последующим витком. Небо над океаном темнеет, на горизонт медленно, но неотвратимо наползают тяжелые тучи. Иду к ближайшему табло – красные буквы и цифры на черном экране, ищу свой рейс на Сеул – OZ-1195, авиакомпания Азиана. Пока ничего не изменилось, через двадцать минут начнется посадка. Но все последующие рейсы… их статус – я вижу, как большие буквы «check-in» постепенно растворяются в строках, меняясь на раздражающую надпись «Delayed»… – Блядь! Это сочное русское «блядь» заставляет резко повернуть голову. Заставляет вскинуть брови от неожиданности. Оно тут неуместно априори. И сам он тут неуместен. Стоит с застывшим профилем в пяти шагах, голова запрокинута вверх – он так и продолжает смотреть на табло, как будто надеясь на чудо – что статус рейса снова изменится… Зря… если не успеть улететь в ближайший час, непогода затянется минимум на сутки. И это в лучшем случае. Я знаю, прочитал нужную статью на нужном сайте. На нем легкий льняной костюм, чуточку помятый, белая тонкая рубашка, через плечо ремень от явно недешевой, слегка потертой кожаной сумки. Таким, как он место в вип-зале, в любом из вип-залов, клубном или стандартном бизнес-классе, но никак не среди потных футболок и коротких шорт, клетчатых чемоданов, пластиковых кресел и плачущих младенцев. И он знает, что я его понял – ухо покраснело, а уголок губ скривился то ли в улыбке, то ли в гримасе. Пожалуй, я не прочь задержаться – могу это позволить, у меня нет никаких обязательств и ограничений, только мое время… Подхожу ближе… совсем близко, задеваю его локтем, нарушая личное пространство. Жду возмущения, но его нет. Зато есть запах. Резкий запах сигаретного дыма – помню, знаю, скучаю, бросил… еще при жизни – и крепкого алкоголя. Теперь он смотрит прямо мне в лицо – мы одного роста, на губах – все-таки улыбка, да, кривая, да, рассержено-ироничная, но улыбка. Улыбаюсь… мне нетрудно. Рассматривает меня – любопытство вперемешку с недоумением. Что он обо мне думает? Я усреднен, безопасен, интернационален. Он не в силах угадать, кто я и откуда. Ни одно возможное предположение не верно – я паломник в собственную Мекку, в дороге читающий чужие истории. Иногда интересные, иногда нет. Его – нет, делаю вывод, когда он смотрит на свои часы – отработанным, привычным жестом оттянув манжет большим пальцем – и часы, пресловутый Лонжин, золото, кожа, пять хронометров, такие же носит отец. Жаль, но… эта история мне не интересна – очередной деловой скучный жлоб, отбившийся от партнеров или коллег, вышедший в простые люди из плотного уюта вип-лонж. Очередной страг. Многократно читанная история… Отворачиваюсь. – Надеюсь, повезет, – пытаюсь сознательно усилить акцент – говорю слишком четко, слишком артикулирую. Он пожимает плечами, но не отходит – его локоть все еще трется о мой. На Сеульский рейс объявляют посадку, пора идти. Нужный выход – 69, а тут… смотрю по сторонам – слева номера 39-40, справа 41-42. Почему-то убежден, что в его посадочном талоне пробита цифра 42. Это было бы… фантастическое совпадение и фантастическое несовпадение. Бегло просматриваю строки табло. Может быть – Кореан Айр, КЕ726, в Сеул, время вылета 19-05, задержка? В Сеуле, скорее всего, пересадка на Москву. Если так, то… мы могли бы лететь вместе, но ему не повезло – я улетаю, он остается… Напоследок фотографирую табло – он наблюдает с интересом за этим действием, машу ему рукой и ухожу. В голове вертится: «Шестью девять? Сорок два. Именно. Вот и всё»* Вот и всё. Мы успеваем взлететь по самому краю шторма – небо будто разделено на две части вертикальной линей, одна половина еще яркая голубая, а другая – уже черно-лиловая. Перед взлетом успеваю отправить Эдди фото информационного табло аэропорта Кансай, Япония, двадцать четвертого пункта в моем списке, который изначально должен был быть сорок вторым. Просто чтобы он и отец знали – я пока дышу. Выключаю телефон и наслаждаюсь безумным зрелищем: внизу два почти ровных прямоугольника искусственного острова и широкая артерия моста, соединяющая с природным собратом Хонсю. Вокруг бушует океан, из иллюминатора видны обманчиво невинные, но смертельные, если стоять на притопленном парапете Кансая, белые барашки волн. Ветер набирает силу, а самолет высоту. Наушники в уши и спать. Трясет хорошо, но страха нет – это было бы слишком просто, разбиться.