Пункт назначения

Встреча вторая. Пункты 31– 39. Италия

Ты не думай с презреньем: "Какие мелкие семена!" Это ведь красный перец Басё

Неаполь. Поднимаюсь по лестнице, медлю – стою между двух колонн у входа, любуясь пальмами – кроны треплет теплый ветерок, и захожу. Покупаю билет и путеводитель по залам, позже вложу материальное подтверждение «Я тут был» в книгу, между страницей 114-115, где автор в ярких красках расписывает статуи и фрески Неаполитанского музея… И не иду дальше. Что-то я подустал от вечности. Рим – в Соборе святого Петра единственное, что волнует – болят колени. Национальная галерея – в палаццо Барберини надолго не задерживаюсь. Высокие потолки, лестницы и потрескавшиеся фрески, скучно и все еще болят колени. В палаццо Корсини провожу весь день – вроде все то же самое: картины, фрески, статуи, но смотреть на них приходится, постоянно задирая голову. Идет реконструкция, и экспозиции выставлены где-то под потолком. Множество раз виденный Караваджио, его «Юдифь и Олаферн» в невыигрышном освещении мерцает иными красками – становится загадочнее и таинственнее. Мрачнее и трагичнее. Вспоминаю, что это третья Юдифь, которую вижу вживую: уже были Тинторетто в Прадо и Джорджоне в Эрмитаже. Эпический библейский сюжет, но та, которая Джорджоне, где красавица в алом попирает ногой отрубленную голову врага, все равно мне ближе – мама ее любила, часто замирала перед репродукцией, висевшей в старой парадной дома, о чем-то размышляя – секунда, две, три – и проходила дальше. Всегда было любопытно, о чем она думала? Или о ком? К вечеру болят не только колени, но и шея. В галерее Боргезе присоединяюсь к экскурсионной группе, милая девушка-гид рассказывает о семье Боргезе – ее могуществе, богатстве, славе, коварстве и историческом значении. Слушать интереснее, чем смотреть… Делаю перерыв – отдыхаю в гостинице, наконец, высыпаюсь, но колени все еще болят. На Ватикан трачу полтора дня. Такое пренебрежение эти стены, наверное, не встречали с момента сотворения – я смотрю на лица туристов в Сикстинской капелле, все до единого охвачены восторгом – росписи Микеланджело Буонаротти… прекрасны… Наверное. Флоренция. Ставлю галочки еще возле двух пунктов – галерей Уффици и галерей Питти. Вообще, Италия – самая густо засоренная отметками страна на моей карте. А потом знакомлюсь с Гэрри. Именно, знакомлюсь. Заинтересовал он меня, подозреваю, тем, что похож на Эдди, но на Эдди лет через десять-пятнадцать: те же блекло-рыжие волосы, над высоким лбом уже намечаются залысины, чуть оплывшее к подбородку лицо и очень мягкие черты. Светлые ресницы и голубые наивные глаза. Сижу в автобусе у окна – посадка на площади перед вокзалом Санта Мария Новелла, время в пути 20 минут, конечная остановка аэропорт «Америго Веспуччи» – и вижу, как он роняет сначала сумку, она съезжает с плеча и он не успевает ее подхватить; поднимает сумку и роняет телефон; поднимает телефон и из руки выпадает желтый мятый автобусный билет. У него краснеют щеки, от смущения и злости на самого себя. Водитель открывает дверцу багажного отсека – она автоматически выезжает вверх, закрывая обзор, я привстаю – и делает приглашающий жест, но Гэрри пропускает сначала старичка с неподъемным уродливым чемоданом, помогает водителю затолкнуть огромного монстра в багажное отделение, потом пропускает нервную даму, которая вообще его не замечает, и только потом кидает свою сумку, но неудачно – сумка раскрывается. Дальше его не видно, скорее всего, ползает согнувшись в три погибели по днищу автобуса, собирая свои вещи. Когда Гэрри заходит в салон, в спертом воздухе становится меньше кислорода и больше углекислоты: он дышит, будто марафонец, тянет потом, но не противным, а таким – перечно-сладким, как острые имбирные леденцы. Боком движется по проходу в поисках места и опять теряет сумку, она цепляется за подлокотник и вновь сползает. Он тихо, под нос, чертыхается. Садится где-то позади меня. Этот зуд… его сложно с чем-то перепутать, зуд любопытства и новой истории. Думаю, прикидываю, ищу способ. Нахожу и встаю, стою… с открытой бутылкой воды в руке. Жду… автобус вот-вот тронется. Жду подходящего момента – водитель включает зажигание, над головой начинает шуметь вентиляция, и я иду по узкому проходу, высматривая Гэрри, вот он сидит с краю в трех рядах от меня. Газ, автобус дергается, я по инерции пролетаю несколько шагов по проходу, цепляюсь за поручень – упс, простите… Бутылка наклоняется, и холодная, газированная вода льется на колени Гэрри… – Ой, прости, прости…. – мне очень неловко! – Я такой неуклюжий, прости… Он смотрит на меня не возмущенно, а скорее, смущенно. Пытаюсь стереть воду с колен, автобус выруливает с площади, и меня кидает на Гэрри. Вцепляюсь в его плечо и снова извиняюсь – он совсем красный, но улыбается. Ну да, ему приятно, что не он один такой неувязок и согласен побыть жертвой чужой неуклюжести. – Ничего, ничего страшного, – спешно заверяет меня, не пытаясь стряхнуть руку с плеча – я все еще за него держусь. – Высохнет. У него мягкий уэльский акцент и белые короткие зубы. Наконец удается выровняться, автобус набирает скорость, и у меня мало времени. Резко протягиваю ему руку – он неуверенно смотрит, будто не решаясь пожать. Боится спонтанных действий и случайных знакомств, но я настойчив. – Дэн, и еще раз прости, – моя рука продолжает висеть в воздухе. Он трет ладонь о колено, пытаясь стереть пот, потом понимает что брюки мокрые, зависает на пару секунд и все-таки решается на рукопожатие. – Гэрри, – он похож на пластмассового пупса – такой был у меня в детстве – малыш-голыш с коричневым чубчиком и невинными голубыми нарисованными глазами, и у него влажная ладошка, но не вялая, а приятно-крепкая. Его надо брать наскоком, пока не начал размышлять: такие как он всегда слишком много думают, поэтому в их жизни ничего не происходит… Подозреваю, что он ни разу не напивался, не бил кому-нибудь морду, не сидел в полицейском участке, его не добивались ни девушки, ни парни. Его вообще никто никогда не добивался… Киваю на пустое соседнее кресло: – Можно? – моя настойчивость его пугает, и приходится выудить из арсенала самую дружелюбно-задорную улыбку. Секунда, и Гэрри пересаживается к окну, уступая свое место. Плюхаюсь рядом. Чувствую замершие мышцы – плечо напряжено, мы касаемся бедрами, но он не делает попытки отодвинуться. Судорожно ищет слова, но не находит, и молчит, краснея еще больше. Начинаю сам, мне не сложно… Через пятнадцать минут мы – лучшие друзья. Гэрри что-то рассказывает, спеша, захлебываясь. О том, что был на выставке по работе, что выставка производителей продуктов питания. Я смеюсь – выставка чипсов в культурной столице мира – экспозиция шуршащих блестящих упаковок с отравой внутри, натюрморт «Дичь» Снейдерса в инсталляции химиков, разложен по пачкам – с запахом бекона, со вкусом свинины…. Он не понимает о чем я, но не обижается. Для него это важно: доказывает мне, что в компании, где он всего лишь маленький скромный винтик – совсем другой подход к производству чипсов, у них собственные картофельные плантации по всему миру, рассказывает о потреблении и спросе. Я слушаю, улыбаясь, мне симпатична его увлеченность, и, подозреваю, – о ней мало кто знает, вообще о Гэрри мало кто знает – его трудно заметить, и еще труднее рассмотреть. Вещь в себе, невидимка… Когда автобус тормозит у аэропорта «Америго Веспуччи», мне известно о Гэрри практически все: о маленькой квартирке в Сохо, о маме в Брайтоне, о сестре, о двух друзьях еще со школы – болельщиках «Челси», о его постыдном равнодушии к футболу. Он летит домой с пересадкой в Будапеште. Почему компания купила не прямой рейс, он не понимает, а я молчу, сглатывая иронию: Венгерские авиалинии самые дешевые в Европе, и на маленьком винтике-Гэрри просто сэкономили. Вытащив вещи – его сумку и мой рюкзак, вместе входим в аэропорт… Я сосредоточен на Гэрри и боюсь его упустить, но он не пытается удрать – я командую: «Туда, там меньше народа» – у контроля, «Пошли, посмотрим на табло, вдруг что-то изменилось», «Пошли, там за регистрацией, классный бар», и ему приятно. Будто я вселяю в него уверенность, даже сумка перестает падать с плеча, Гэрри не жмется, не краснеет, лишь шумно дышит, стараясь попадать со мной в шаг. В баре, заказав по пиву – он отказывался, но я настоял – оставляю его одного. Спешу – страшно, вдруг моя сегодняшняя история сбежит – но успеваю поменять билет, и теперь мы вместе летим в Будапешт. Ловлю себя на желании отправится в Лондон с Гэрри, но быстро давлю глупую слабость – ничего хорошего из этого не выйдет, обернется лживой надеждой для него, для меня… До бара бегу, а вдруг он ушел? Но нет, сидит, оглядываясь по сторонам, послушно ждет. Присаживаюсь за столик, отпиваю пиво. И показываю ему билет. Он молчит, во взгляде – испуг и радость. Не понимает, зачем и почему я с ним, но что-то раскручивается в голубых глазах – блестящей спиралью, серпантином. Краснеет – ему идет, пластмассовым пупсам идет смущение и невинность. Утыкается в бокал, раздумывая – спросить или нет? – Дэн… зачем? – храбрый Гэрри не догадывается, что может кому-то быть интересен, может кому-то нравиться. Пожимаю плечами и говорю правду: – Мне все равно куда лететь, а с тобой весело. Он не верит, не верит, что с ним может быть весело. Удивленно уточняет: – Все равно? Разве так бывает? Я не говорю, что у нормальных людей не бывает. А Гэрри – нормальный, даже слишком. Чуть-чуть сумасшествия ему не повредит. Киваю и улыбаюсь, улыбка – мое главное оружие, ответ на все вопросы, ею легко обмануться – легкая, светлая, молодая. Все смотрят на улыбку, никто не смотрит в глаза. Только однажды – парень в Вене, которого бросил бойфренд на мели, с долгами и в чужой стране, только он заметил: «Дэни, ты лжец…» – пьяно шептал, целуя в веки: «Ты лжец, твои глаза никогда не смеются, мертвые глаза»… За это – за то, что увидел и понял, я неделю провозился с ним, вытирая сопли, а потом купил ему билет домой и дал две сотни на дорогу. Кажется, он даже вернул деньги, по крайней мере, обещал вернуть, а я не проверял… Улыбаюсь, и Гэрри неуверенно и мягко улыбается в ответ. Проходим регистрацию, идем на досмотр, и тут Гэрри начинает нервничать – это заметно по резким, дерганым взмахам рук, он вновь теряет и упускает то сумку, то паспорт с вложенными билетом и посадочным талоном, шумно и коротко дышит. Предстартовый мандраж – знакомая штука, правда, я давно его не испытываю. Когда приходится разуваться, снимать ремни и вытаскивать мелочь из карманов, у него все сыплется, он чертыхается, потеет. Усаживаю Гэрри в синее пластиковое кресло и поднимаю с пола рассыпанное барахло, сам раскладываю по тазикам, потом поднимаю его за руку – ему стыдно за свой страх, а мне он кажется большим ребенком, сам ставлю багаж на ленту, и мы по очереди проходим через рамку. В этот раз она не звенит, и над Гэрри, слава богу, тоже. Совершаю обратные действия – снимаю с ленты сумку и рюкзак, обуваюсь, забираю из тазика свои вещи, а следом – по одной – телефон, упаковку жвачки, паспорт, билет – передаю Гэрри. Его уже не трясет, моя уверенность и методичность действует на него успокаивающе. – Как ты? – интересуюсь, когда мы ищем нужный гейт. – Уже нормально, спасибо, Дэн. Не знаю, почему меня трясет всегда на досмотре… – Не тебя одного, почти всех трясет, это естественно. – Правда? – у него странно блестят глаза, и волосы торчат в разные стороны. Киваю, и доверчивый Гэрри верит… Когда мы устраиваемся в небольшом баре напротив нашего выхода 16 – сегодня цифры ни о чем мне не говорят, просто цифры – и заказываем по пятьдесят грамм «Баллантайнса», до Гэрри начинает доходить забавность ситуации: он так много про себя успел рассказать и ничего не узнал про меня. Ловлю его взгляд – задумчивый, что-то прикидывающий, даже оценивающий. О, он не глуп, далеко не глуп, и, само собой, его интерес связан с фактом, что странному, нагло навязавшемуся попутчику, все равно куда лететь, и он спрашивает, кратко, по сути: – Дэн, а после Будапешта куда? Свербит ответить: «К тебе в Лондон», но не буду его шокировать. Отвечаю, что подумаю на месте. Он озадачен и начинает задавать осторожные наводящие вопросы: «Откуда ты?», «Чем занимаешься?», и прочие подобные, которые следовало задать в непринужденной беседе еще в автобусе, но там он был слишком заворожен ситуацией – редким интересом к его личности, что и не подумал, увлекшись. Но теперь расспрашивает настойчиво, а я… Какую историю извлечь из копилки ворованных жизней? Героическую? Грустную? Трагическую? Вспоминаю парня из Вены – терзающее его разочарование, пустоту и тихую, обреченную безысходность… Что ж, романтично-грустная история как раз в духе Гэрри… Взлетели, сидим рядышком – он у иллюминатора, я посредине, а у прохода – пожилая седая леди, крепко уснувшая, едва погасло табло «Пристегните ремни». Пришлось подсуетиться, чтобы поменяться – уговорить бритого немца с туннелями в ушах пересесть на законное место Гэрри в центре салона оказалось просто: пара улыбок и две банки «Хугарден» из дьюти-фри и все. Романтично-грустная история всколыхнула Гэрри – с ним бы такого никогда не случилось, его бы никто не бросил в чужой стране без копейки денег с разбитым сердцем, потому что… у Гэрри никогда не случалось историй, ни радостных, ни грустных… Так трогательно наблюдать, как у него морщится от сочувствия нос, как он невесомо похлопывает меня по руке, стеснительно и нежно. У пластикового пупса в груди бьется рыцарское сердце, и это прекрасно. Он, Гэрри, прекрасен… И мне хорошо. Так хорошо, что я готов подарить ему приключение. В Будапеште вместе проходим таможенный контроль, Гэрри с удивлением смотрит на мой сине-черный паспорт с двухвостыми львами и орлами на обложке. Неужели он думал, что мы соотечественники? Мой английский звучит «по-межгалактически», без привязки к корням и истокам. Гладкий, сокращенный. Мой «nought» звучит как «zero»… До вылета в Хитроу еще час тридцать, и, убивая время, снова сидим в баре. Я не замечаю никого вокруг, только Гэрри – короткие улыбки, покрасневшие скулы – его рыжина особенно заметна в неярком свете, опасливое любопытство и разгорающийся интерес. Не тот интерес человека к человеку, как в начале знакомства, а… тот, что заставляет украдкой смотреть на мои губы, задерживаться на пальцах, вспыхивать румянцем от неожиданных мыслей, отводить глаза и снова пялиться… Бедный, бедный Гэрри, моя история упала в благодатную почву, но он никогда не решится сделать первый шаг – слишком много порядочности и благородства. Такие сначала женятся, а потом ебутся всю жизнь с собой и проблемами… – Пошли, покажу тебе кое-что… – и Гэрри безропотно поднимается, подхватывая сумку и идет следом. Видел один аэропорт, видел – все, и я уверенно веду его вдоль баров и кафешек с правой стороны, и выходов на посадку с левой, по длинному коридору, по стрелкам указателей. Сворачиваю к туалетам, не оборачиваюсь – слышу, как он шагает за плечом. Справа – для леди, слева – для джентльменов, а посредине – для инвалидов. Осматриваюсь – на нас никто не обращает внимания, и толкаю дверь с табличкой – человечком на колесах. На пороге Гэрри тормозит, и я дергаю его за ремень, затаскивая в клозет. Щелкаю задвижкой, звук щелчка вводит Гэрри в ступор – он вжимается в дверь, держась обеими руками за сумку, как девственница перед потерей невинности за подол. Ну, угадал – я хочу украсть его невинность… и подарить ему приключение… Оставляю его осмысливать ситуацию, и оглядываюсь: туалет как туалет, здесь нет кабинок, большое – три на три метра – помещение, выложенное синим кафелем, два умывальника и унитаз, установленный между металлическими поручнями, у стены – что-то типа пеленального столика и большое зеркало. Пахнет освежителем, чисто… Бросаю рюкзак на столик и мысленно хвалю себя за предусмотрительность, все необходимые атрибуты для быстрого секса у меня с собой. Демонстративно выкладываю на столик тюбик со смазкой и презервативы… Даю время Гэрри убежать – выдавив обильную порцию жидкого мыла, тщательно мою руки, лицо, шею. Не убегает, так и стоит у двери, лишь сумку опустил на пол, дышит часто и прерывисто. Смелый, смелый Гэрри… я знаю, о чем ты думаешь, и восхищаюсь тобой, но… это будет Приключение с большой буквы, Гэрри, ты обязательно удивишься… Подхожу, медлю, оставляя ему последний шанс – сказать нет, отвернуться, выйти, но он молчит и не отворачивается, смотрит на меня заворожено и испугано, в глазах – опять блестящие спирали. Моргает, и подрагивание ресниц, чуть приоткрытый рот, говорят громче, чем слова. Аккуратно, стараясь не спугнуть его напором, начинаю расстегивать пуговки на рубашке. Гэрри поднимает руки… и опускает вниз, хочет, но так и не решается дотронуться. Он плотный, крепкий, светлый. В одежде выглядит рыхлым и полным, а нет же – плотный, упругий. И на вкус имбирно-сладкий. Прижимаюсь, целую – в красные скулы, в кончик носа, касаюсь губами губ… и он отвечает, так и не закрывая глаз. Зрачки расширены, сердце под ладонью частит. Никак не может поверить, что это происходит с ним… А это происходит. Он неуклюж, неумел, но очень-очень искренен. Меня заводит его искренность, его неровные то нежные, то порывистые движения – то отпускает, будто хочет спрятать руки, то сжимает до боли, не контролируя силу, его потряхивает. И мне приходится делать все самому: на раз - стянуть шорты, на два - его брюки с бельем, на три - выдавить смазку на пальцы. Он резко выдыхает сквозь зубы, краснеет, но я улыбаюсь: «Все получится, Гэрри, будь уверен», вот, что значит моя улыбка. Закидываю ногу на столик, прогибаюсь в спине, растягиваю – он ошарашен, но теперь верит… Больно, грубо и неумело, но… дрожь, всхлипы, нежные поцелуи между лопаток, потные руки на бедрах, шепот… Меня несет в небеса – от его страха, его страсти, его осознанной нежности и неосознанной грубости… Смелый пластмассовый пупс Гэрри даже вообразить не мог, что с ним приключится секс в туалете зала ожидания аэропорта Ферихедь, в Будапеште, и… с парнем, и сверху… Да уж… Ему – приключение, мне – немного жизни, честный обмен. Я кончаю и почти люблю его… Потом обтираемся бумажными полотенцами, брызгаемся водой и смеемся. У него красные уши и счастливые глаза. Кто-то стучит и крутит ручку снаружи – на двадцать минут мы забыли, что там, за дверью, целый мир, и вот, мир напомнил о себе настойчивым стуком. Застываем, еле сдерживая смешки, и вижу – до Гэрри доходит, где он. Ведь для него, воспитанного в границах «rules and principles» – правил и принципов, помочиться в унитаз для инвалидов – почти бунт… а спонтанный перепихон – вообще что-то запредельно циничное и преступное. Смешно пугается, хватая меня за руку. Прижимая палец к губам, подбадриваю улыбкой, успокаивается – верит. Выжидаем минуты две, и я осторожно выглядываю. В узком закутке ожидаемая суета – матери с детьми, чемоданы и сумки на тележках, запах антисептика и освежителя несется из-за постоянно открывающихся дверей туалетов, но конкретно возле двери с табличкой для инвалидов никого нет, только какой-то тип в костюме с проводком от наушника на груди привалился к стене напротив. Подзываю Гэрри, и мы выходим друг за дружкой, с независимыми и спокойными лицами. Надеюсь… Если бы это случилось с кем-то другим, я наверное бы не поверил – вероятность, конечно, есть, но она ничтожна мала – мы идем, причем Гэрри опять роняет сумку, тип в костюме поднимает голову – смотрит на меня, на Гэрри, на дверь, которая почему-то хлопает за спиной слишком громко, и усмехается, как будто догадываясь, что произошло за той дверью. Я узнаю его по усмешке – кривой и саркастичной, и по неуместности – ею от него прямо-таки разит. Но не сразу… метров через двадцать меня оглушает узнаванием – бизнес-страг, Кансай, Япония. Такого просто не может быть, не верю, но факт. Подумать об этом факте мне некогда – на рейс Гэрри началась посадка, а пока мы можем попрощаться. Прощаюсь я, а он… что ж, следовало ожидать. Мы сидим на низких креслах, я слышу, что он говорит – спрашивает: «Ты же прилетишь, Дэн?», и заглядывает в глаза, ждет ответа, «Ты позвонишь?» и роется в тощем портмоне, ищет визитку, «Ты напишешь?» и сует мне в руку клочок бумаги, вырванный из маленького блокнота. Его ладонь так и остается лежать на моей, а я только киваю… Не могу подобрать нужных слов для прощания – про разбитое сердце и про «не вовремя», и про «я не готов»… Ничего не значащих слов – убийц надежды. Первый раз со мной такое. Неинтересная история – страг из Кансая уселся напротив и делает вид, что не слушает. Но слушает, чуть кривя рот в понимающей и насмешливой ухмылке. Пассажиров в отсеке почти не осталось, и Гэрри вскакивает. Мечется в поисках посадочного талона, перетряхивая сумку. Беру ситуацию в свои руки – нахожу талон в заднем кармане его джинсов, Гэрри зажмуривается от прикосновений. Вешаю ему на плечо ремень от сумки и подталкиваю к выходу. Ему осталось сделать несколько шагов, но он не может уйти – неловко обнимает за плечи, хочет и не решается поцеловать, что-то говорит. А его глаза, счастливые глаза уже не кажутся нарисованными – живые, яркие и какие-то шальные. Вдруг понимаю, что и я счастлив. Отличная история получилась. Японский знакомый уходит вслед за Гэрри, значит, они летят вместе, и прежде чем шагнуть в кишку, ведущую к самолету, оборачивается: – Счастливо оставаться, Дэн, – по-русски и смеясь. Показываю неприличный жест. Меня подташнивает, и в кармане – билет домой. До рейса SU2469, авиакомпания Аэрофлот, Будапешт-Москва, еще два часа. Хочется есть, и я давлюсь несвежей пиццой в маленькой кафешке. Я никогда не помню людей, помню их истории. Того парня в Вене, за своей драмой рассмотревшего меня, пожилую даму во Франкфурте, за три часа ожидания связавшую мне веселый голубой шарф, таксиста в Стамбуле, вернувшего потерянный телефон, он нашел меня в сутолоке площади Таксим и вернул, других – случайных попутчиков, чьи истории я воровал. Помню надписи на указателях, маршруты, названия: городов, рейсов, авиакомпаний, аэропортов, иногда гостиниц, но никогда – людей. Не лица, даже имена забылись или не знались. И Гэрри забуду. Он – вряд ли, так и вижу – год, два, три, в темноте спальни, в спорт-баре с друзьями, в тесной каморке в офисе – вспыхнут щеки и уши, сопрет дыхание, тепло прильет к паху… Возможно, он станет смелее, открытее, возможно, будет ждать, а потом перестанет, но помнить будет всегда, а я забуду. Историю буду помнить: может, когда-нибудь и я для кого-нибудь стану неловким и стеснительным продавцом чипсов, а его – забуду… Уже почти не помню. А незнакомца из Кансая помню, закрываю глаза и помню. Странно не то, что мы встретились, вероятность хоть и мала, но она существует. Просто его маршруты совпали с моими, допустимая случайность. Странно, что я его узнал… по кривой улыбке, по злому прищуру глаз, по его холеной неуместности… Словно я иду в людском потоке, а он навстречу, против течения, омываемый со всех сторон, как рекой, разноцветной толпой… Странно. И все. На самом деле, я зря насилую мозг мыслями о судьбе – вероятность третей встречи равна нулю, поэтому – и его забуду… Жую пиццу и меня сильнее и сильнее тошнит, тошнота такая – поднимается изнутри, раскручиваясь жжением и резью. Вспоминаю, как болели колени в Риме. Вмиг становится страшно, и я покрываюсь липким, холодным потом… Снова? Нет, не может быть, я на войне или на дистанции, и пока ее не пройду, не могу свалиться. Впереди еще шестьдесят один пункт назначения... ТВС