Круги на воде

Холодные пальцы скользили по поверхности зеркала. Отражение – такое чужое и неправильное – следило за медленными движениями, в глазах читалось острое желание избежать прикосновений, но… …сам Хенджин оставался неподвижен. Тонкий свежий шрам перечеркивал губы и, коснувшись их отражения, парень задумался о том, что совсем не помнит, как его получил. После аварии мелких ран было слишком много для того, чтобы заметить каждую и теперь, когда синяки сошли, а швы были сняты, Хенджин ежедневно открывал для себя ее новые следы. Россыпь осколков, шершавая поверхность асфальта – его тело носило их следы как награду. Медаль за участие в чудовищной и совсем – так он всегда думал – чужой игре. Чьей-то еще. Чьей угодно: амбициозных наследников больших домов, властолюбивых акционеров, жестоких предпринимателей, бандитов и черт знает, кого еще, но никак не его – вольного художника и мечтателя, – а оказалось… …игра эта вполне подходила и ему. Она не стала таковой после недавней аварии или участия в поисках Чонина несколько лет назад, и даже в тот момент, когда Минхо стал главой семьи. Хван всегда принадлежал ей. В той же степени, что и этой жизни. Раньше он закатывал глаза каждый раз, когда слышал высокопарные фразы о том, будто жизнь – это игра, но кто бы мог подумать, что это заезженное до пошлости высказывание наложится на его собственную судьбу. Если жизнь – игра, как же узнать ее правила?.. И что если окажется, что они пишутся лишь на могильной плите?..

«Если жизнь – игра, есть ли у нее кнопка перезапуска?..».

– Хенджин. Парень дернулся, медленно переводя взгляд на стоящую в дверях его ванной комнаты мать. Как всегда строга и, по обыкновению, бесцеремонна. Плотно сжатые некогда пухлые губы как олицетворение ее жесткости, собранные в аккуратный пучок волосы – дисциплины, а приподнятый подбородок и уничижительный взгляд – самоуверенности. Эта женщина была живым воплощением жизни, от которой всегда бежал молодой господин Хван. Бежал так быстро – без оглядки – и где он теперь?.. «Стою прямо напротив нее». В матери ничего не менялось с того момента, как смерть отца перевернула их жизнь с ног на голову. Госпожа была точно такой, какой сын запомнил ее на похоронах главы семьи: ничего в дальнейшем больше не тронуло женщину и смерть самого Хенджина – он был совершенно уверен – ее задела бы не слишком сильно. Единственное чувство, что связывало их – обоюдное неприятие ценностей, путей и взглядов. Нахмурившись, Хенджин вздохнул: совершенно ни кстати в голову полезли слова из рассказа Минхо о смерти Ли Бёнхона. Ублюдок заслужил все, что с ним произошло и, откровенно говоря, заслужил он и сверх этого, но… …как же странно было задаваться вопросом о том, каким отцом он был, раз гибель сына поставила точку и в его жизни. Была ли это любовь или лишь сожаление от тотального проигрыша? Способны ли эти люди любить?.. Остается ли место для чего-то хорошего в их прожженных жизнью сердцах и что если… «…да?». С омерзением, Хенджин поймал себя на мысли о зависти. Это было глупо, чертовски странно, и все же… …он чувствовал ее. – Это все еще моя комната, ты же помнишь?.. – с раздражением заметил парень. – Ты не ответил, когда я звала. Не ответил на стук. Что мне, по-твоему, было делать? – Сделать вид, что меня тут нет, махнуть рукой, как и всегда. – Но ты здесь и… – Пока здесь. – …так и должно быть, потому что это – твой дом, – спокойно продолжила женщина, игнорируя колкую реплику, – независимо от того, какой дорогой ты собрался идти, это твой дом. Некоторые вещи нельзя изменить, Хенджин, как бы ты ни пытался. – Просто признайся в том, что уже напредставляла себе, как находишь мой труп в спальне, – насмешливый вопрос вмиг изменил атмосферу беседы. – Можно подумать, ты так просто оставил бы Минхо в покое. Рождество давно прошло – для таких подарков поздновато. – И на все-то у тебя находится ответ, – приподняв брови, парень, едва не хохоча, покачал головой. – Ты такая жестокая женщина, мама. – А что не так?.. Цитируя тебя же, ты – его крест. Как я уже сказала, некоторые вещи не меняются. В этом даже что-то есть. Опершись на раковину, Хенджин вновь повернулся к зеркалу. Растормошенный разговором с матерью, он видел, как изменилось лицо в отражении: на бледной коже появился румянец, в глазах плескался злой лихорадочный блеск, а губы слегка подрагивали, борясь с непрошеной глупой улыбкой. Одной ее ядовитой фразы хватило, чтобы встряхнуть его, вдохнуть жизнь в его потерявшее силу и волю тело… …смогла бы то же самое сделать ее любовь?.. – Его крест, – будто самому себе проговорил парень. – Всегда его, и никогда твой. – Странный тезис, но ответ простой: для меня ты – не крест. – А что?.. – с сардонической улыбкой протянул Хенджин. – Жизнь, весь ее смысл и еще что-то, чего я не могу тебе объяснить. – Кто тогда сможет, если не ты? – Никто, но никто и не должен. Однажды ты поймешь сам, – госпожа Хван, не отводя взгляда, прищурилась. – А может и нет. Время покажет. Но это также останется неизменным. Хенджин опустил голову. Вставший в горле ком не позволил вдохнуть, перебороть сбивающие с ног эмоции. Досада и жалость, что копились в сердце долгие годы стали копьем, проткнувшим его и без того покалеченное тело. Еще никогда в жизни он столь отчетливо не ощущал, что сломлен не только физически, но и духом, и… «…разумом». – В какой момент все пошло не так?.. У тебя и меня. У нас с тобой. – Пожалуй, когда я решила, что выживание тебе обеспечит только строгость и дисциплина, и я до сих пор не считаю это ошибкой. – Тогда к чему эти слова? Эти намеки на безусловную материнскую любовь? – по спине Хенджина поползли мурашки. – Из-за всей этой драмы вокруг смерти Бёнхона?.. – Отчасти. Я вдруг испугалась, что ты и в самом деле думаешь, будто я тебя ненавижу, а еще… – женщина сильнее сжала губы, – что ты можешь погибнуть с этой мыслью. – То, что я с ней живу, тебя мало интересует, правда?.. – Но разве не она стала твоей движущей силой? Моя мнимая ненависть и настоящая любовь к той семье. Я не знаю, каким бы ты вырос, демонстрируй я свои чувства, но знаю, что сейчас передо мной замечательный человек и надежный друг, борец. – Но не «хороший сын». Только не для тебя, – Хенджин поднял на мать покрасневшие глаза. – Просто непослушный и своевольный. Это не недостатки. Мне всегда было чем гордиться: твоим талантом и решимостью, твоей искренностью. Будь мир чёрно-белым, ты был бы на белой как снег стороне. – А ты?.. Где была бы ты? – А я, – повторила она, – очевидно, на противоположной. Из последних сил цепляющаяся за укрепившийся с годами образ, она вдруг сорвалась. Плечи женщины – по обыкновению прямые – поникли, поджатые губы мелко дрожали. Груз, который госпожа Хван долгие годы несла на себе, наконец, раздавил ее. Хенджин смотрел на мать так, будто впервые видел. Женщина, сидящая на самом краю его кровати, даже отдаленно не напоминала ему главу семьи. «А какой вообще она была?..». Вместо ответа, парень нашел в своей голове целый ворох воспоминаний: в одном из них она целовала его – задремавшего – в лоб, в другом подшучивала над пришедшим в гости Сынмином, а, узнав о чувствах сына к юному господину Ли, без раздумий их приняла… Он вспомнил мягкий блеск её глаз в их редких, так ненавидимых Хенджином, совместных путешествиях. То, как она смотрела на закат, как хвалила его за успехи и разделяла неудачи… То, как она, наклонясь к нему на похоронах отца, посмотрела прямо в глаза и пообещала непременно защитить и его самого, и друзей… – И, если уж совсем на чистоту, я тебе солгала, – женщина больше не прятала слезы. – Сильнее всего я испугалась не того, что ты умрешь, думая, будто ненавистен мне, а что я умру, оставив тебя наедине с этим обманчивым чувством. Я так боялась тебя потерять, что постоянно отталкивала, так любила, что… Порывисто развернувшись, Хенджин бросился к матери. Длинные руки обхватили худые плечи, перенимая их напряженную дрожь. Он не обнимал ее много лет, она, в свою очередь, не говорила ему таких слов со дня смерти мужа. В конце концов, жизнь – презираемая, но давшая молодому господину перспективы и обещавшая вес в обществе – взяла непомерную цену за свое снисхождение. Забрала не только семью и покой, но и… …его самого. «Так она – постепенно лишая человечности – и уничтожает нас одного за другим». Хенджин вздохнул – тяжело и обреченно. В нос ударил терпкий цветочно-мускусный аромат духов женщины, тотчас пробуждая давно похороненные в памяти совместные мгновения их жизни. Хорошие и плохие, они будто напоминали о том, что мать и сын все еще люди. Самые обычные и самые близкие. Парень вдруг – нервно, но искренне – засмеялся. Отношения с окружающими, всегда казавшиеся самым серьезным препятствием на его пути, теперь стали до одури понятными и прозрачными: все боятся чувств, каждый прячет настоящее лицо за маской, в которой зачастую нет нужды. – Кажется, будто вся моя злость на тебя была искусственной, – негромко проговорил Хенджин, чувствуя, как холодные пальцы постукивают его по спине. – Моя на тебя – настоящей, – женщина ухмыльнулась, возвращаясь к привычной манере общения, – но это ничего не меняет. Ни одна из моих эмоций не противоречит любви. – Спасибо, что не даешь забыться, мама, – парень, разжав руки, довольно хмыкнул. На душе стало легче. Не только от того, что маятник отношений с матерью качнулся: Хенджин, наконец, смог дать волю эмоциям. Вереница дней, в каждый из которых он замуровывал сердце все глубже, наконец, была разорвана. Рано или поздно это должно было случиться и теперь…

…нужно брать себя в руки.

– Ты ведь не за этим приходила?.. – Верно, – мать в женщине вновь уступила место госпоже Хван. – Я хочу, чтобы ты поговорил с Минхо. К моим словам он относится несерьезно, но ты… ты сможешь вразумить его. Подняв глаза к потолку, Хенджин поджал губы. Мысли медленно утекали из сегодняшнего дня в тот момент, когда измученные парни вернулись с новостями об обезглавленной ячейке местной мафии. Последовавшие за тем днем три недели проходили для каждого тяжело по-своему, но одинаково болезненно медленно для всех. То, что Чан не в порядке, Хенджин понял сразу. Тот избегал взгляда, который обычно ловил, и был неразговорчив со всеми остальными. Казалось, в обмен на вырванного из лап смерти Чанбина, он лишился чего-то не менее ценного. Позже Хенджин узнал, что в тот день господин Бан – хоть и не единолично, но впервые для себя – стал причиной смерти другого человека. В тот же момент, когда Хенджин, оставаясь в неведении, прокрался в чужую спальню чтобы вглядеться в напряженное – даже во сне – лицо Чана, он думал лишь о том, что непременно и независимо от причины хочет быть рядом. Чтобы разделить его тревоги, погладить залегшую между бровей морщинку, поделиться теплом… …чтобы просто быть рядом несмотря ни на что. В явном раздрае пребывали и остальные. Молчаливый Чанбин, очевидно неловко чувствующий себя в доме семьи Хван, старался не покидать пределов выделенной ему комнаты, Феликс, непрестанно нарушающий покой его вынужденного уединения, был раздраженным и – будто это вообще возможно – язвительным, сильнее обычного. Даже Минхо, несмотря на теплое общение с самим Хенджином и дурацкие – на свой особый, присущий лишь ему одному, манер – бесконечные разговоры с Джисоном, казался излишне задумчивым. И лишь Хан, трепетно воссоединившийся с похищенным товарищем и дорвавшийся до внимания Ли, не вызывал вопросов и стремительно шел на поправку и все же… …этой стабильности было мало для того, чтобы прогнать гнетущую тревогу, ядовитой змеей клубящуюся у ног. Ян Чонин молчал, и связываться с отвергнутой семьей не спешил, изредка передавая через Сынмина сообщения или документы исключительно госпоже Хван. Хенджин часто думал о поступке младшего члена семьи Ли, но, то ли в силу напряженных отношений, то ли от укоренившегося с годами предвзятого мнения, не находил в себе ни удивления, ни злости. Чего нельзя было сказать о впечатлениях от действий господина Кима. Как бы долог и тернист ни был путь, который они проходили, соперничая и ругаясь, но неизменно плечом к плечу, Хенджин – не без сожаления – принял свои чувства к предателю. Отныне его сердце саднило от каждой мысли о Сынмине, и ни одна попытка одернуть себя не оканчивалась успехом. «Похоже, не я один осознал себя игроком…». – Мои люди, – госпожа Хван прервала размышления сына, – следят за подчиненными Чона, а те, свою очередь, начали проявлять нездоровый интерес к рехабу. – Тому, где Джексон?.. Наверняка Чонён заявляется туда по несколько раз в неделю, так что это не кажется мне удивительным. Они оба члены Совета. Формально. – Если обратить внимание на остальные его действия, можно сделать вывод, что Чон, подобно пауку, уже начал плести сеть над нашими головами. – Думаешь, он манипулирует Чонином?.. Иначе ума не приложу, зачем столько ходов. – То, что младший член семьи Ли, был ему нужен, чтобы прибрать к рукам компанию – очевидно, – женщина замялась и Хенджин, ожидающий положительного ответа, нахмурился. – Цель Чона – власть и пока внешне все идет по его сценарию. – Есть «но», да? – Чонин вызывает неоднозначные мысли. – Ну, неоднозначные мысли он вызывает у многих. У кого-то даже не первый год… – Он занят делами компании, – женщина проигнорировала еще одну язвительную реплику, – теперь на его плечах оба фронта, ты ведь понимаешь, какой это уровень?.. – Конечно. Минхо и Чан это уже обсуждали. Среди наших прячущихся в ночи партнеров началась дележка власти, и, в свете слухов об обстоятельствах смерти прежнего Босса, им придется считаться с Яном, да и акционеры напуганы. Думал, это тоже очевидно. Или ты имеешь в виду что-то еще?.. Госпожа Хван, глядя на сына снизу вверх, приподняла бровь. То, что Хенджин, под влиянием новых обстоятельств, так или иначе, начал проявлять интерес к делам семьи и компании, вызывало смешанный с постыдным удовольствием страх. Вот они, действия и вовлеченность, которые она так долго ждала, отражаются прямо в ее глазах, но… …теперь ей, наконец, ясно, что они не принесут счастья ее семье. Все что маячит впереди – лишь смерть, которая и без того ходила за мальчиками по пятам с самого детства. Но ясно ей было и то, что она, как и обещала, должна защитить их. Их всех. – Очевидно, да, – согласилась женщина, – но вот тебе кое-что менее очевидное: Чонин подпускает Чона не ко всему. Я думаю, что его жажда власти, слова о продолжении дела семьи и недостойных кузенах – такие максималистские и циничные, такие наивные – лишь уловка. – Так ты тоже думаешь, что все это представление? – Кто еще так думает? – Первым об этом Феликс заговорил, но ни у кого нет идей относительно того, что змееныш собирается делать. – Его планы нас и не интересуют, пока нет. Куда важнее то, что Чона такой расклад не устраивает, а значит… – …он начнет действовать за спиной Чонина? Может он попытаться навредить Минхо?.. – Именно это я тебя и попрошу донести до него, – госпожа Хван кивнула. – Если я права, это понимает и Чон. Вы все не к месту расслабились. Надо собрать себя в кучу, Хенджин, со смертью Бёнхона ничего не закончилось. Впереди еще много темных дней. Парень закрыл глаза. Тревога, подступающая к горлу, мешала сделать вдох, перед глазами, короткими вспышками, бегали причудливые узоры. Разум, тревожа совсем еще свежие воспоминания, вновь увлекал его в прошлое. Неделю назад все будто ожили после спячки. Минхо обстоятельно взялся за дела, которые по-прежнему были у него в дьявольском объеме, и нагрузил брата, теперь, по всей видимости, заменяющего Сынмина, нудными заданиями. Чан без конца сидел в ноутбуке, разгребая накопившиеся письма, а клуб по-прежнему был возложен на плечи Чанбина и Джисона. Сам Хенджин вернулся к занятиям и работе в галерее и, хоть и отвлекался на проблемы парней, был рад вернуться в свою колею. А потом все вдруг решили оставить убежище и разом вернулись – со ставшей привычной охраной – в свои дома и насущные проблемы, оставляя Хенджина наедине с холодом стен родового гнезда. Мать была права – они все расслабились. Решили, что пришло время остановиться посреди залитого кровью поля, и посмотреть на бегущие облака. Они чертовски устали от лиц друг друга, витающего в воздухе сожаления и страха, неопределенности и туманного будущего. Устали от боли и чувства вины. Хотели притвориться, всего на мгновение, что ничего не случилось, что они все те же, что жизнь не била их, блуждающих на ее тропах, по ногам. «Неужели и на это у них не было права?..» Перед тем, как оставить Хвана наедине с собственными демонами (и матерью), Минхо вновь настойчиво советовал ему подумать об отъезде, но отказ принял лишь с коротким, более резким, чем нужно, кивком. Пришедший с тем же разговором Чан, был куда более эмоционален, выслушивая слова Хенджина. Подсвечивающая глаза злость исказила его бледное измученное лицо, кисть, сжимающая плечо парня, мелко потрясывалась. Чану было больно, и Хенджин не знал, была ли виной тому невозможность обезопасить его, или… …то, что человек, занявший его сердце, поставил Ли выше их, очевидно взаимных, но таких сложных, чувств. Чан ушел не прощаясь, испарился, так и найдя в себе сил позвонить или ответить на звонок. Об этом Хван и думал, стоя перед зеркалом этим утром. Разглядывая шрамы на своем теле, представлял те, что теперь покрывали сердце Чана. Он думал о том, что не хочет огорчать его, но ни за что не предпочтет свою жизнь жизни Ли. Не выберет собственное счастье, наплевав на обещания и долг. В этой игре у него своя, отличная от глав обеих семей, роль, а к беспокойству о Минхо теперь прибавился страх потерять Чана и то чувство, что горело в его груди. Все было так легко, но, одновременно с тем, неподъемно сложно. Госпожа Хван осторожно сжала руку сына, возвращая его из выливающихся слезами мыслей. – Позвони Минхо. Не хочу паниковать, но боюсь, у нас не так много времени. – Это не телефонный разговор. Я поеду, – голос Хенджина звучал уверенно и зло, – Один. Не смотри на меня так. Мы все прекрасно понимаем, что не я стану первой целью. Женщина, поджала губы и, так и не сказав ни слова, направилась к выходу из комнаты. – Мама, – окликнул парень, и худая рука госпожи застыла на дверном косяке, – я больше не крест Минхо. Похоже, теперь эта ноша принадлежит кое-кому другому. – Хоть с тобой и бывает нелегко, Хенджин, для Него это тоже совсем не крест. – Это настолько очевидно?.. – он вдруг обнаружил, что не справляется с подступившими к глазам слезами. – Ты говорила, что защитишь нас. Защити его в первую очередь, мама. «Даже если меня не будет рядом».

«Даже если меня не будет нигде».

Сжимая пальцы на руле, Хенджин испытывал необъяснимую тревогу. Сидеть за стенами своей крепости было так спокойно, что теперь все вокруг казалось чуждым и враждебным. Светофор был устрашающе ярким, сигналы автомобилей – пугающе громкими. Стоило самостоятельно сесть за руль и начать выбираться без охраны раньше, чтобы теперь это неприятное чувство не клевало затылок. Надавив на газ, он вернулся мыслями к словам матери, вернее, к своим собственным, брошенным в приступе горячки и ею припомненными. Хенджин уже много лет жил с собственноручно повешенным ярлыком «креста жизни Минхо»: он был слишком экспрессивным, слишком проблемным, ревнивым и демонстративно безответственным, а Ли все это терпел и нес молча на своих плечах, даже не думая скинуть. Ситуация не слишком изменилась, но теперь эта фраза словно обрела какой-то еще, игнорируемый прежде, смысл. Может виной тому занимающий голову Бан? Или то, что они пережили вместе за такой короткий промежуток времени, но… …теперь Хенджин отчетливо понимал, что не только Минхо тянет его как ношу, но и наоборот, и от своих крестов они оба ни за что не откажутся. Хван искал стабильность в сегодняшнем дне, но она всегда была с ним. Чуть позади, как фундамент нерушимой дружбы, и – пусть и переродившейся, мутировавшей – любви. Их сегодняшнее состояние, расстройство, страх и даже уныние были неважны, ведь у них было все для того, чтобы прийти в себя. Под ногами, за спиной и в самом сердце. «Все это время у нас были мы». Ладный строй размышлений пошатнулся довольно скоро, столкнувшись с тишиной квартиры Ли. Ни Минхо, ни Феликса не было и Хенджин, почему-то не решившись в этот раз войти внутрь, остался в припаркованной за углом машине. Непродолжительное ожидание окупилось довольно быстро: старший господин Ли, укутанный в пальто и мрачный как тень, неспешно приближался к дому, но едва Хенджин открыл дверь, чтобы окликнуть друга, перед тем возник, словно взявшийся из ниоткуда, Джисон. Покрасневший, кутающийся в шарф, он, слишком прытко для человека, еще недавно лежащего в коме, подскочил к Минхо и Хван, будто повинуясь преступному порыву, бесшумно выскользнул из нагретого салона, подбираясь к говорящим близко настолько, насколько позволяли колонны въезда на парковку. «И какого дьявола ты творишь, Хван Хенджин?..». Из своего укрытия он, наконец, мог рассмотреть Ли. На бледном лице выделялись – словно засохшие цветы – коричнево-фиолетовые круги под глазами, расслабленные брови делали взгляд хмурым и злым, а опущенные плечи говорили, слишком уж явно, об усталости. Казалось это какой-то другой, совсем не знакомый, Минхо. Державшийся столько времени, всю жизнь борющийся и не сдающийся, он вдруг растворился во всем этом, и преследующие их общее Настоящее беды, подобно камнепаду, погребли его под собой. Хенджин чувствовал, как заныло в груди. Зияющая дыра, края которой он, казалось бы, начал засыпать землей, вновь раскрывалась, на этот раз засасывая в себя то хорошее, что этим утром он выскреб из самых уголков своей пропащей души. Забирая последнее из того, что можно было сохранить и оставляя после себя темный липкий страх. Его пугал этот Минхо. Пугал не тем, что расклеился и хандрит и вовсе не потому, что болезненно выглядит. Этот Минхо забирал надежду. Ту самую, за которую так цеплялся Хенджин. Ту, что сулила им всем хоть какой-то просвет на темном горизонте будущего.

Надежду на шаг в завтрашний день.

– Где охрана?.. – насупившись, бросил Ли, с недоверием рассматривая Джисона. – Её нет. – Как Чан отпустил? Я же тебя просил держаться рядом с ним или Со, – он тараторил и с каждым произнесенным словом злился все сильнее. – Сначала ты отвергаешь мое предложение об отъезде, теперь шатаешься по улицам, да не где-нибудь, а у моего дома! Тебе прекрасно известно, что здесь может быть опасно, куда опаснее, чем на территории Бана! Боже… Тебе жить надоело? Надо было сразу так и сказать. К чему этот риск? Зачем махать красной тряпкой перед… – А твоя где? – процедил Джисон. – Что?.. – Где твоя охрана, Минхо? Или эти правила на тебя не распространяются? «Неплохо, Хан Джисон. Излишне дерзко, но неплохо». – Я в порядке, – огрызнулся Ли, – и все еще могу за себя… – Что? – грубо перебил Джисон. – Постоять? Допустим, и правда можешь, но к чему это показное безрассудство? Такое чувство, будто ты просто идешь навстречу… – Чему? – Проблемам? Эго Чона? Может, смерти?.. Не знаю! Но зато знаю, кому навстречу ты не идешь. Себе, Минхо, и своим друзьям. Мне, в конце концов. Я думал, что-то между нами… – парень осекся, – будто за те недели мы поняли друг друга, а теперь все рассыпается. – Я… Нет, я не… – из своего укрытия Хенджин видел, как щеки друга налились краской. – Где твой телефон? – голос Хана прозвучал осторожно, почти мягко. Вскинув брови, Минхо рассеянно похлопал себя по карманам и, не найдя устройство, нахмурился. – Разрядился, наверное. – Когда? – Может, пару дней назад?.. Джисон и Хенджин, стоящие по разные стороны от мужчины, синхронно и вымученно вздохнули. Был ли Минхо растерян или, наоборот, слишком занят размышлениями о планах, понять было сложно. Впервые в жизни Хенджин не мог сказать наверняка, какие мысли крутятся в голове друга. Может, он, державшийся из последних сил, с опозданием оплакивает раскол семьи? Может, прокручивает все события, что пришлось пережить их новоявленной и навязанной судьбой группировке?.. Или господин Ли Минхо, не знавший поражений, переоценивает свою жизнь?.. Верит ли в то, что ему и всем им не угрожает опасность?.. Или считает, что действия Чонина просто его шанс выйти из игры? Хенджин нахмурился. Сам он не знал на что может надеяться и во что верить, рассчитывая на то, что за него, как и всегда, все решит Ли. Укажет куда идти, за что бороться и против кого встать нерушимой стеной, позволит играть занимаемую Хваном роль, но… …Минхо стоит прямо здесь и даже не замечает его, прячущегося в паре метров шпиона.

«Если ты решишь не бороться, что делать мне?..».

– Прости, – голос Джисона прозвучал глухо. – Я пришел совсем не за тем, чтобы ссориться. Совсем не за тем… – Что-то случилось? – неожиданно бодро отозвался Минхо. – Не в глобальном смысле, – Хан прикусил щеку. – Я здесь из-за себя. Из-за тебя, конечно, тоже, но в первую очередь все-таки из-за себя. Хенджин опустил голову. Ему казалось, что он снова в том переулке. Снова сжимает тяжелеющую голову Джисона и умоляет его открыть глаза, слышит обреченные слова сквозь стук в висках. Грусть, разливающаяся густой кровью, липкий страх, высохший на пальцах и шуршание асфальтной крошки под затекшим бедром. Нынешние слова Хана звучали также. «Также как тогда». Стало нестерпимо душно. Хотелось скинуть чертово пальто, растереть лицо снегом, растянуться прямо на дороге, впитывая вспотевшей спиной холод асфальта… …но Хенджин оставался неподвижен. – Помнишь, я говорил тебе о сне и о том, как я смог вырваться из леса?.. – Да, – Минхо, чуть зардевшись, отвел взгляд. – Я помню. – С тех пор, как мы разъехались, я еще не выходил оттуда. Из этого холодного безмолвного леса. Я брожу там днями и ночами, но рядом больше нет того, кто помог бы мне найти выход, – Джисон, избегая взгляда собеседника, смотрел на облака. – Не забыл я и то, что сказал после… Ты не ответственен за мои чувства, и ничего мне не должен, а если ты вдруг понял, что человек, так долго стоящий за твоей спиной, занимает большую часть сердца… Хенджин нахмурился. Отчего-то эта фраза показалась неправильной и постыдной. Он почти десять лет мечтал услышать такие слова от Минхо. Жаждал – безумно, с остервенением – претендовать на это самое сердце и его добиться, а теперь слушал догадку из чужих уст и разглядывал шрамы на вытащенной из кармана руки. Ему было больно. Больно осознавать, что чувства так изменились, что изменились времена и… …они сами. К горлу подошел ком – Хенджин наверняка будет жалеть о том, что решил подслушать этот разговор, ведь память быстро находит похожее, а эту сцену он уже видел. «От первого лица». Это определенно было не самое травматичное воспоминание, связанное с Минхо, но и оно давало под дых, одаривая, теперь будто чужой, и, в то же время, такой знакомой болью. Хенджин помнил, что в тот день было ветрено. Не из-за того, что развевались волосы и Минхо то и дело смешно щурился, а потому, что на ветру слезы сохли очень быстро. Нет, Ли не отказал открыто, не обесценил чувства друга. Не был груб или обеспокоен, выслушал признание до конца и ободряюще улыбнулся. Но именно тогда, глядя на полуулыбку, Хенджин и понял: его страдания с этой минуты будут лишь множиться. Так и вышло. – …то я это приму. С грустью и уважением, – продолжал Хан, – но, если честно, даже если и так, моя просьба не изменится. – Какая просьба? – голос Минхо прозвучал сипло. – Я… просто хотел бы иметь возможность быть рядом. Рядом с тобой, – Джисон, замявшись, вымученно вздохнул и прикрыл ладонью глаза. – Блять... Это прозвучало не так, как должно было прозвучать. Я хотел сказать, что сейчас, после всего произошедшего, я будто не в своей тарелке, будто мне нигде нет места, но рядом с тобой я становлюсь увереннее и чувствую почву под ногами. Чувствую себя в безопасности… Это не про какую-то романтику, не подумай, что я так в доверие втираюсь… «Конечно, Хан Джисон, это ведь мои методы…». – …но мое тело будто помнит кому, то, как я успокоился, как нашел выход. Может что-то в моей голове сломалось и подает чудные сигналы, потому что у меня рядом с тобой даже тремор проходит, а то у Чана-то я трясусь... Осточертело мне все это, – Хан поежился и натянуто улыбнулся, глядя Минхо прямо в глаза. – Из-за того, что приходится объяснять свои же слова, чувствую себя идиотом… Ну, как думаешь, ты был бы не против, чтобы я, например, иногда приходил поработать к вам с Ёнбоком?.. Но я не настаиваю и пойму, если ты не захочешь пускать чужака в квартиру, – с каждым словом его речь становилась все быстрее. – Могу придумать что-то еще… Здесь неподалеку есть кофейня – раньше я часто приходил туда поработать – уютно и тихо… Да и вообще, тебе же тоже не помешало бы голову проветривать время от времени. Или мы могли бы собираться все вместе, как тогда, после перестрелки на заводе. Уверен, причину бы мы нашли, да и уютно было, атмосфера дружеская … Что я несу?.. Боже, что же я несу!.. Джисон замер. Из приоткрытого рта выходил пар, щеки горели морозным румянцем, а вмиг отяжелевшие веки, делали лицо грустным, как у Пьеро. Не успел Хенджин отреагировать на поток слов, что Хан так методично выливал буква за буквой, Минхо сделал стремительный шаг вперед. Рука его легла на шарф, пальцы застыли на покрасневшей щеке. Не мешкаясь, он впился в губы Джисона нервным болезненным поцелуем, стирая сомнения, обстоятельства и… …прошлое. Хан, поначалу оторопевший, теперь охотно отвечал Минхо, держа его за запястье одной рукой и приобнимая другой. Жадные покрасневшие губы, то отстраняясь, то вновь находя друг друга, что-то шептали – быстро и неразборчиво – пока поцелуй вновь не углублялся, лишая обоих дара речи. Было непонятно, кто в кого вдыхал жизнь, но, без сомнения, теперь они оба – погребенные в золе своего сожженного будущего – вновь ожили. Слезы, блестевшие на ресницах Джисона, теперь наворачивались на глаза поспешно отвернувшегося Хенджина. Если бы не собственная ладонь, вовремя прикрывшая рот, он бы выдал себя смешанным со стоном возгласом. Сцена сшибала с ног, наполняя нутро светлой грустью, но сюрпризом вовсе не была, да и шока не вызывала. В конце концов, такую Хенджин видел тоже. «И тоже от первого лица». Алкоголь, бивший тогда в голову, совсем не расслаблял, напротив, вызывал все новые и новые волны страха. Поцеловать же Минхо на трезвую голову он ни за что бы и не решился. Вот так, воспеваемый всеми как смельчак, Хенджин едва стоял на ногах, перед тем, как оставить на губах Ли мимолетный поцелуй. По-детски наивный, и полный зрелой печали. Минхо не оттолкнул его и ответил, а после, будто прощаясь, поцеловал сам – тягуче, с горечью досады – и сказал больше никогда так не делать… «Но я всегда был своевольным, правда, Минхо?..». Теперь же, наблюдая за поцелуем со стороны, Хенджин вдруг поймал себя на том, что чувствует не боль и зависть, а азарт. Азарт человека, первым узнавшего лихую новость. Азарт друга, разделившего счастливый момент с родным человеком. Он никогда не мог и подумать о том, что встанет на эту тропу – ту, где окончательно расходятся их пути как возлюбленных – с таким удовлетворением и спокойствием. Хенджин часто думал об этом и представлял, как его сердце разлетается на тысячи кусков, как покрывается коркой душа, а обреченность стирает в порошок жизнь. Но все оказалось совсем не так. То ли от того, что Минхо он отпускает не абы куда, а к Джисону, который так незаметно поселился в мыслях Хенджина и занял место в его жизни. «К этому дураку…». Или все дело было в том, что теперь сам Хенджин был готов отдать свое сердце другому?.. Тому, кто также как и Джисон, нашел ключ к тьме чужой души. Кому-то ворвавшемуся в жизнь так, словно его сюда забросила сама судьба. «Может, здесь всегда и было его место?..» Хенджин усмехнулся в ответ на крутящиеся в голове мысли. У него было столько дел, но Джисон за углом что-то бессвязно тараторил, выдыхая слова прямо в лицо Минхо, а тот отвечал сипло и односложно… Разрушить эту тонкую, словно вуаль, картину было бы преступлением. Ему бы этого не простили. Не простил бы себя и сам Хенджин. Все подождет. Госпожа Хван и Чон, несущаяся вперед жизнь и не отстающая ни на шаг смерть. Все подождет. До вечера или до завтра, а Хенджин будет тем, кто остановит время, как остановил бы и пули. Они поборются за жизнь завтра. И завтра же вернутся к играм, опасностям и интригам, а Сегодня… …они просто проживут. Бросив взгляд на Минхо, оставшегося за спиной, Хенджин улыбнулся: уходить было легко. Позади него – годы страданий, нервные срывы и бесконечные ссоры, ошибки и боль, но… …ведь и хорошего было не меньше. У него были поддержка и опора, был друг, не отвернувшийся несмотря ни на что, любовь, благодаря которой он стал тем, кем стал. У Хенджина была семья… Названная и кровная. Обе настоящие. Ёнбок как-то сказал, что для того, чтобы выжить в этом мире, нужно убить прежнего себя, но Хенджин возьмет его с собой. Воспитанного болью, но жадно впитывающего свет. Он увидит будущее.

Там ему самое место.

Выкрутив руль, он обогнал плетущийся впереди автомобиль. За спиной послышались недовольные гудки и Хенджин, ухмыльнувшись, покачал головой. Он не может тратить время, которое и без того едва не упустил. Не может больше тянуть. «Он и так ждал меня неизмеримо много». Едва подъехав к клубу, Хенджин бросил автомобиль, даже не потрудившись захлопнуть дверь, и рванул к входу. Каждый шаг съедал отведенное ему время, но он знал точно: лишних среди них. В конце концов, все они вели его в темный кабинет наверху. В место, где Хенджину и следовало быть. Сейчас или всегда?.. – Господин Хван?.. – озадаченно оглядев гостя, господин Ви двинулся навстречу. – Босс никого не ждал. Присаживайтесь, я сообщу о вас… – Я сам, – на ходу выпалил Хенджин, залетая на лестницу. – Господин Хван! – не унимался телохранитель. – Прошу постойте… – Оставь его, – из глубины зала лениво отозвался Чанбин. – Давно пора... Слова, брошенные с укором, так и не долетели до несущегося вверх Хенджина. В висках стучала кровь, сердце бешено колотилось, а рука, словно сама по себе, толкнула дверь, впуская гостя внутрь кабинета и пугая подскочившего на кресле хозяина. – Хенджин?.. – Крис подался на встречу, обеспокоенно нахмурившись. – Что-то случилось? Что-то с Минхо?.. – Нет… Да, – вытолкнул из себя запыхавшийся парень. – Что «да»?.. Какие-то важные новости? Госпожа Хван… Хенджин, распаленный мыслями, и нагрузкой на без того заходящееся сердце, глубоко вздохнул и в два широких шага преодолел расстояние до успевшего побледнеть Чана. Лицо напротив – всего на мгновение – показалось незнакомым. Белоснежная кожа, пухлые слегка приоткрытые губы и глаза, встревоженные, темные, как усыпанные соснами острова посреди моря… Он был так красив и так трагичен посреди окружающей его тьмы, с этим глубоким требовательным взглядом… Таким он был и в их первую встречу. Это наблюдение, воспоминание из какой-то совсем далекой жизни, заставило Хенджина улыбнуться – почти неуместно смущенно и так искренне, что Чан побледнел еще сильнее. Хван вытянул руки, обхватив окаменевшее тело, и с тяжелым выдохом прижался к плечу. Будто пытаясь впитать всю тревогу Криса, он стискивал того в объятиях все сильней, пока мышцы под пальцами наконец не начали расслабляться, пока корка, что укрывала его душу, словно броня, не начала таять и, смешиваясь со страхами и теплом Хенджина, превращаться во что-то, что укроет их двоих от целого мира.

«Любовь?..».

– Ты вряд ли передумал, – прошептал Чан, зарываясь носом в волосы. – Хенджин, пожалуйста… – Я не передумал и не передумаю. – Ты своими руками отнимаешь у меня то, что мне дорого. У меня так мало осталось… – Я. Никуда. Не. Уеду. – Почему?.. Почему ты не даешь мне защитить тебя… – Только я знаю, каков я и на что способен,– перебил Хенджин. – Скажу тебе честно – за Минхо я умру. За Минхо я убью, но, Чан, когда я с тобой, все, о чем я хочу думать – жизнь. Чан, рвано выдохнув, обхватил ладонями лицо напротив, заглядывая в сияющие темным блеском глаза, пряча в них все свои переживания, отдавая им всю надежду, что у него была. Отдавая им себя. Всего без остатка. – Боже, что же ты делаешь, – Чан быстро, словно опасался не успеть, покрывал лицо Хенджина горячими отчаянными поцелуями, а, остановившись на мгновение, прижался щекой к его лбу, беззвучно глотая слезы. – Что заставило тебе сказать мне это? Что случилось?.. – Я тонул и выплыл, – прошептал Хенджин, наверняка зная, что Чан его поймет. – Я просто выплыл.

«А на берегу встретил тебя».