Эти двое

Огату подлечили. До весны он остался в котане на правах победителя вен камуи — что-что, а традиции айнов были традициями и нарушать их из-за личной неприязни к нему Асирпы никто не собирался. В общий дом его не пускали, спал он в пустующей хижине на соломе. Там же обосновался и Русский Снайпер. Не прошло и недели его лечения, как к ним пришла Асирпа и кинула шкуру медведя на порог. Убили вместе, стало быть, и добыча принадлежит им обоим. Шкура была хорошо выделана — скорее всего, этим занимался кто-то из старших в деревне, да хранят камуи их золотые руки. Договориться продать эту шкуру и поделить деньги с Русским не составило труда, однако уже следующей ночью ударили морозы и шкуру до весны решено было оставить. Немного восстановившись, Огата стал выходить на охоту и в город. Охотился с ножом и трехлинейкой, одолженной (спертой) у Русского Снайпера. Свою винтовку он разрядил еще в битве с медведем. С Русским Снайпером они так и не подружились — стать своими в доску мешал языковой барьер и военный опыт. Дружелюбия обоих хватало на обоюдные подколы и периодические несмертельные драки. Успел Огата подраться и с Сугимото. Выжили оба: Асирпа вмешалась. Через пару недель Огата сходил к Хиджикате. Тот то ли не заметил его длительного отсутствия, то ли из вежливости не стал его рубить. Посмотрел сурово из-под кустистых бровей, выдал чистой одежды и патронов. У старика вообще был целый склад с боеприпасами, но умыкнуть больше положенного он Огате не позволил. Василий плотничал. Охотился, приглядывал за детьми, когда взрослые уходили на рыбалку. Местные айну платили ему едой, давали материалы и инструменты. Огата под страхом смерти бы не признался, что на дне своей котомки он хранит рисунок, сделанный этим Русским Снайпером. При многих талантах, Василий совершенно не мог запомнить японские слова. Он откликался, когда его называли капюшоном, научился говорить «спасибо», запомнил имена Сугимото, Асирпы и Огаты, даже различал детей в котане, однако дальше этого язык ему не давался. Сам Огата по-русски понимал почти все — сказывался опыт международной работы. Говорил средненько, с акцентом, периодически путая вопросы, интонацию и окончания; и хоть до умений Цукишимы или старшего лейтенанта Цуруми ему было далеко, Огата задирал нос каждый раз, когда местные просили его перевести, что говорит Василий. Вечерами в деревушке пахло вареной рыбой. Василий притаскивал к ним в хижину котелок с дарами рек, и они очень по-домашнему ужинали. Огата научил его правильно готовить рис и безумно собой гордился. Сам же Русский Снайпер в еде не привередничал: ел то, что удавалось выменять у жителей, то, что подстреливал сам, то, что приносила Асирпа (а приносила она именно ему). Реже Василий ходил в город и на вырученные с промысла деньги покупал дорогой белый рис, соль, хлеб из ржаной муки и совсем уж редкий картофель. Картошку он готовил без котла — закапывал в тлеющие угли и ждал, а потом ел, перекатывая из руки в руку горячую после углей. Странный. Огата следил за его трапезой из угла. И не решался присоединиться. От чего-то было стыдно. Иногда в хижину к Василию забегали дети айнов — Огате казалось, что забегали они именно к Василию. Тот угощал их, гонял, заваливал на сенник, трепал за бока, терпел, когда они наваливались всей оравой сверху. Однажды вечером, возвращаясь с охоты, Огата нашел Василия на пороге хижины. На его коленях сладко спал двухлетний ребенок. Война и детство — два места, где языковые границы и границы на карте значения не имеют. Постепенно между ними теплело. Заботливость не была свойственна Огате, однако во время одной из потасовок с Василием он испытал что-то схожее с волнением за него. Они сцепились еще в хижине — слово за слово перепалка переросла в драку. Винтовки остались стоять прислоненными к стене — целью драки было не убийство, а скорее демонстрация молодецкой удали, кровь кипела. Василий находился в чужой стране без возможности вернуться, постоянно униженный своим незнанием обычаев, языка и травмами, он устал. Огата был в родном краю, но возвращаться ему было некуда — мстить было некому, а самое главное, в таком положении он оказался по собственной вине, это бесило. Обоим надо было выпустить пар. Они вылетели из хижины. Огата с размаху врезался ему в корпус, поставил подсечку, но Русский Снайпер не упал. Василий перебросил Огату через бедро, тот уцепился за его плечо и дернул на себя. В грязь упали оба. В порыве драки Василий успел перехватить Огату за горло, тот пнул Василия в живот. Василий согнулся, ухватил Огату под коленом, пытаясь его снова уронить, Огата вцепился в шею Василию — аккурат под капюшоном. Василий рванулся, открыл левый бок, получил пинок под ребра, сбросил с себя руку Огаты вместе с капюшоном. Они разошлись ненадолго: отбросив капюшон, Огата снова зашел с левого бока. Солнечное сплетение, плечо, локоть в голову, снова плечо, локоть, кадык. Огата снова вцепился в шею Василию и тут же отпрянул. Голова под светлым волосом была покрыта черной коркой. Они расцепились и теперь стояли в двух шагах друг от друга, тяжело дыша. Пигмент или… это грязь? «Он что, совсем не моется?» — успел подумать Огата. Василий кинулся на него снова, но Огата отпихнул его ногой уже без агрессии, но с большим отвращением. Драка закончилась, запал прошел. Огата наблюдал за ним. Василий мыл руки перед каждым приемом пищи, чистил зубы углем. Был у него и обмылок, выменянный у местных, которым он стирал свои немногочисленные вещи. Один раз Огата даже застал его за чисткой сапог. Когда они впервые встретились, была зима, в конце весны Огата стрелял по нему на звук, осенью Василий появлялся в поле его зрения только издалека, этой зимой они вместе завалили медведя. Дело шло к весне. Неужто Русский Снайпер так ни разу и не омылся целиком? Не приучен к бане? Не до того было или не знал, как спросить? И как он лишай до сих пор не разнес… на одной подстилке ведь в хижине спали. Сам же Огата, повинуясь армейской привычке, старался раз в неделю посещать бани. Надолго он там не задерживался, но для поддержания гигиены ему этого хватало. — У тебя есть…? — Огата обратился к нему утром. Он протягивал Василию на раскрытой ладони пару монет. — Есть. — Идем, — Огата кивком указал на дверь хижины. — Куда? — Василий кутался в свой бушлат. — Надо… — вот и как ему объяснить? — Надо чистить. — Огата рукой указал на самого Василия. Не факт, что тот понял все правильно, но противиться не стал и в Отару они выдвинулись вместе. В городе на них неприкрыто глазели. Европейцев в этой части города не бывало, и Василий, несмотря на закрытое капюшоном лицо, произвел фурор своим появлением. Последний раз Огата чувствовал себя настолько в центре внимания, когда он выдвигался куда-то вместе со старшим лейтенантом Цуруми. Тот хоть и не был европейцем, но тоже приковывал взгляды. Утренние часы в бане были дешевле, да и риск столкнуться с кем-то из местного расположения дивизии меньше. Дежурный пялился на Русского. На объяснение Василию, что ему сейчас следует сделать, у Огаты ушло не так много времени. Сложнее было войти в воду самому. Василий вышел не прикрываясь, как-то неловко держа в руках цельный кусок мыла. Из-за его спины слышался общий вздох восхищения из соседней купальни. Огата и сам с уважением бросил на него взгляд, однако когда Василий вошел в воду… Он успел присесть и намылиться, когда Огата решился подойти ближе. Вода вокруг Василия была уже грязно-серой, лезть к нему в купальню не хотелось. Огата выругался. — Куда?! — Огата подорвался из своей купальни, когда Василий двинулся к выходу. Воду в купальне Василия меняли дважды. — Назад! — Огата ухватил его за руку и силком затолкал обратно в воду. На этот раз в купальне было чище, да и сам Василий выглядел лучше, однако за все время Василий ни разу не намочил голову. Боится, что раны намокнут? Но ведь там все давно зажило… — Голову вниз. Туда. Понимаешь? Почисти! — Огате это надоело, и он окатил непонятливого Русского из ведра. Тот долго фыркал, убирал мокрые волосы с лица, а потом с обидой посмотрел на Огату. «Не могу поверить, что я это делаю», — думал Огата, от души намыливая голову Русскому Снайперу. Понятно, почему Цукишима так долго плещется, эти пехотинцы пока друг друга отмоют — так и стемнеть успеет. Он с силой надавил ладонью Василию на макушку, тот ушел под воду с головой. — Пошел вон! — огрызнулся он на хозяина бани, стоящего в дверях. — Мы задержимся ещё на час. Деньги есть. Из бани они вышли после полудня. Василий был светлым. Белая кожа, русые в рыжину волосы, спадающие на глаза. Огата отобрал у него капюшон и для обратной дороги велел переодеться в чистое, заодно обучил его правильно запахивать кимоно и обвязываться поясом. Но было и кое-что еще, что бросалось в глаза: Василий, кажется, был доволен. Огата, преисполненный гордости за такую гениальную мысль, как банный день, тоже был доволен. На радостях и из-за открывшейся доброты перед выходом из города он затащил Василия к цирюльнику. Тот был весьма польщен визитом, но всем видом показывал, что такой волос видит впервые. Глядя в зеркало цирюльника, Василий нашел глаза Огаты и подмигнул ему. Огата улыбнулся в ответ. Пусть хоть для кого-то он имеет право на улыбку. Чистый и остриженный Василий выглядел благородно. Когда-то давно, в прошлой жизни, Огата видел книжку с картинками, где рассказывалось об истории России. Василий походил на древних российских князей из той самой книжки: большой, светлый и голубоглазый. Даже кимоно на нем смотрелось по-русски. В котан они возвращались на закате. Огате думалось, что было бы славно обучить этого Русского манерам и использовать на своей стороне. Но сколько же сил и времени на это может уйти... впрочем, Огата никуда не торопится.

***

Они ночевали под общей медвежьей шкурой. Шкура была большая, спали они друг друга не касаясь, повернувшись друг к другу спиной. Рядом Огата клал свою винтовку, Василий держал рядом свою. Той ночью был снегопад. Днем непогода продолжилась. Для охоты — слишком холодно и мокро. В котане подавали набэ из сомов. Зима заканчивалась, раз в неделю на столах была свежая рыба. Василий притащил к ним в хижину пустой котел и огромную (килограммов шесть) рыбину. За какие такие заслуги местные одарили его частью улова, Огата не знал. Лучше б готовое блюдо принес, ей-богу! Готовить им пришлось самостоятельно. Разделив рыбину на две части, очистив и разделав ее, Огата пошел клянчить у местных посуду, пока Василий возился с огнем. К готовке они приноровились давно: разжигали в центре хижины огонь, обложив место на земляном полу камнями, ставили котел на угли либо по русскому рецепту пихали сырую еду прямо в угли. Огата переводил взгляд с деревяшки, где они разделывали рыбу, на Василия и обратно. — А как? — вообще, это какое-то другое русское слово, но «как» тоже подходит. Василий его не понимал. Он указал на пустой котел и счел вопрос решенным. — А где? — Огата вспомнил нужное словцо. — Где… — да почему так сложно-то?! — Где… куда делись? — Огата начинал бесится. — Где? Уплыла? Василий кинул в котел половину разделанной рыбы. — Девочке отдал. — Как? — да что за слово это такое дурацкое, прилипло, так и тянет говорить. — Много было. У них нету. Отдал. Огата не помнил ругательств на русском. Да и смысл? Не пойдет же он сам отбирать у местных кусок рыбы. Ее взаправду было много даже для них двоих. Бараном Василия он все равно обозвал. Тот поднял на него любопытные глаза. — «Баран» — это что? Огата тяжело вздохнул и подбросил сухих деревяшек в огонь. — «Баран» — это ты. Посуду Огата все же раздобыл. Какая-то добрая девушка спросила, не с Русским ли он трапезничает. Получив утвердительный ответ, она зарделась, хихикнула и отсыпала ему лапши и зелени. Оказалось, что в обмен на кусок рыбы дети принесли Василию пару яиц и кувшин с молоком. Дорогое удовольствие по меркам этого котана. Оставшуюся рыбу резали мелко. Василий еще плохо справлялся с крупными кусками пищи. Обед удался. Малыми силами набэ — или, как говорил этот Русский, «уха» — пришелся им по вкусу. Свою порцию Огата прикончил быстро и наблюдал за трапезой Василия из своего угла из позиции полулежа. Тот выхлебал бульон и теперь мучал лапшу голыми руками. Грязными руками, чтоб его разодрало! Огата не выдержал на десятой минуте. Невозможно так долго есть, ну он шутит, что ли?! Хотелось подойти и слопать порцию за Этого Русского, но Огата сдержался и просто передал ему палочки. Так будет быстрее. Василий посмотрел на него, как на идиота, повертел в руках палочки… У него ничего не получалось. Огата совершенно неприлично хихикал в голос из своего угла, глядя, как бедный Русский справляется с новым для себя столовым прибором. Подумать только, он даже в руке не мог их удержать. В один момент Василий как-то особенно тяжело выдохнул и Огата над ним сжалился. Он своей рукой вложил ему в руку палочки, но даже так ничего не вышло. Он не мог удержать их: пальцы путались, безымянный и мизинец норовили перехватить край нижней палочки, и конструкция рассыпалась. — Нет. Не трогай здесь, — Огата прижал безымянный и мизинец к ладони на манер сжатого кулака, оставив только пальцы, держащие палочку наружи. — Вот так. И вниз к еде и ешь. Понял? Василий кивнул, взял палочку, как показали, прижал ненужные пальцы, взял лапшу. — Ешь, — скомандовал Огата. Василий поднял еду, но до рта не донес: скользкая лапша шлепнулась обратно в миску. — Не сжимай так, — Василий кивнул и растопырил пальцы. — Да не так сильно. Рука… — Огата не мог вспомнить, как это сказать по-русски. — Рука — лист, — Огата показал волнообразные движения рукой. — Мягкая. Понял? Василий снова кивнул, но повторить позицию пальцами он не смог. «Бесполезно, — подумал Огата, — В следующий раз достану ему ложку. Теперь понятно, почему он делал из риса клейкое варево. Такое хоть лаптем есть». Огата сел справа от него и взялся за его ладонь. — Здесь, — он вклинил свой палец аккурат между безымянным и средним пальцем Василия. — Бери. Василий послушно, не сбрасывая руку Огаты, взял палочки. Держать стало легче. Под командованием Огаты он опустил их руки к миске и подцепил уже остывшую лапшу. — Спешить не надо. Смотри туда, — Василий повиновался. Стоило ему взять лапшу палочками, как щипцами, его пальцы задрожали. — Держи, — рука Огаты, не касаясь палочек, не давала им выскользнуть. Василий отправил порцию в рот. — Хорошо, — Огата улыбнулся. Радоваться было рановато, но и этого было достаточно. Рука об руку с Огатой Василий доел свою порцию. Возвращая палочки Огате, он склонил голову и сказал ему «спасибо» на японском. «Какая вежливость, — подумал Огата, — Завтра мы тебя покормим рисом, посмотрим, как ты справишься». Огате нравилось чувство превосходства, хотя умом он прекрасно понимал, что будь здесь европейские столовые приборы, то как дурак сидел бы он сам. Вечером непогода усилилась, и они грелись у тлеющего костра в центре хижины. Василий, до этого рисовавший огонь с натуры, сейчас лежал на боку и грустно смотрел на серый пепел у камней. Огата призадумался. Не так давно он видел в его блокноте европейские лица. В котане кроме него европейцев не было, значит, рисовал он их по памяти. Может быть, это была его семья. На этой мысли Огата зажмурился. Думать о таком было грустно. Василий тоже грустил. Огата долго всматривался в его лицо, думая, что может сделать для Этого Русского. Убить его было бы просто. Сдать властям — бессмысленно. Помочь ему вернуться? А сам-то он чего хочет? Огата сунул руку за пазуху, вытащил палочки для еды и поворошил ими угли. Василий очнулся от своих мыслей и наблюдал за ним с интересом. Тем временем Огата подцепил палочками уголек, взял его, как брал кусочки рыбы сегодня за обедом, и поднес к стене хижины. Тлеющий уголек оставлял черные следы на прочной деревяшке. Рисовать Огата не умел, а на то, чтобы изобразить иероглиф, много таланта не требовалось. Василий смотрел на него с восхищением. Это же надо так владеть палочками, чтоб даже письмена свои писать, используя их! Огата снова улыбался — как мало нужно, чтобы удивить европейца. Он передал палочки Василию. Тот тоже взял уголек, но до стены не донес — тот упал на сырой сенник и потух. Василий вздохнул. Тогда Огата подсел к нему, как подсаживался во время обеда, сложил их руки одну к другой. В этот раз уголек не падал. Русский Снайпер крепко держал палочки, прижимая и руку Огаты в процессе. Василий рисовал. Рисовал дерево, ствол, ветки, листья, прожилки на каждом листочке. Раскаленный уголек прошелся по контуру. Дерево оживало. Огата на мгновение представил, что это он сам рисует, — настолько плотно были сжаты их ладони. Они ночевали под общей медвежьей шкурой. Шкура была большая, спали они спиной к спине. Василий уснул быстро. Ему снился сложный процесс удержания палочек, или процесс сборки ружья, или что-то столь же серьезное, так как спал он насупившись. Перед сном Огата лежал зажмурившись, и перед его внутренним взором стояло дерево, нарисованное углем на стене хижины. Оно шумело, качало ветками, как живое, и было теплым-теплым, как тлеющие угли.

***

Говорят, что собраться в месте — уже успех, работать вместе — это победа. Они сгоняли стадо диких коз с горы. На праздник конца зимы айнов их впервые позвали в общий дом и позволили разделить трапезу с остальными. Местные пили, пели, предвещали последние в этом году морозы. На Василия тут же налипла местная детвора, стоило ему опуститься на циновку. Даже детеныш Танигаки пускал слюни у Василия на коленях — это уже Инкармат не доглядела. Ни слова из того, что дети щебетали вокруг Василия, Огата не понимал. Василий тоже не понимал, но умудрялся отвечать так, чтобы понимали его. Танигаки большой и грозный, успевший изрядно пригубить, пришел забрать ребенка, а наткнулся на Огату и Василия. Устраивать драку не позволяла культура, вызывать друг друга на дуэль было неловко, поэтому они схлестнулись словесно. В результате Огата публично усомнился в его навыках охотника. Такого оскорбления Танигаки снести не смог и предложил им с Василием тягаться с ним в охоте на горных коз. Василий ничего не понял, но ребенка раскрасневшемуся папаше вернул. Танигаки над ними сжалился и разрешил приступать к охоте вдвоем, как и было принято, а не устраивать гонку смерти в одиночку. До склона было недалеко, у подножия они были с первыми лучами солнца. На двоих у них было по винтовке и запас патронов — пугать коз было решено холостыми. Рогатая скотина скакала по отвесной скале вверх. Гадство! Василий спугнул двух коз, полез по отвесному склону за ними и застрял, стоя в одном положении без возможности шелохнуться. Чтоб спрыгнуть, надо было отталкиваться, а толкаться не от чего; падать вниз на камни — тоже опасно; ползти вверх тоже не выйдет — цепляться не за что. Огата считал ворон, стоя ниже метров на десять: то ли лезть к Русскому Снайперу дальше за козами, то ли обойти с другой стороны — но не факт, что там есть нормальный подъем. На чем он там вообще стоит? Туман постепенно сходил, над горным хребтом распогодилось. Полдень они встретили на пике. Тот был скользким и заснеженным, зато вид открывался на всю долину, ну и на них с Василием, стоящих на пике, тоже был неплохой обзор. Между пиков пролегала глубокая борозда. Козы топтались в ней, если спугнуть сейчас — ломанутся в разные стороны, а кто не успеет — будет задавлен лавиной. Да и с такого расстояния лучше уж стрелять разово и наповал. Огата обошел край расселины, выбирая позицию, перезарядил винтовку на боевые патроны, успел даже выбрать себе козочку на добычу, но выстрелить не успел. — Там, — Василий занял позицию чуть позади и сейчас указывал рукой куда-то по ту сторону расселины. На фоне белого снега и камней ярко играл солнечный блик. Огата потянулся за биноклем. Так и есть — пока они пасли коз, с той стороны их пас один из людей Цуруми. Скорее всего, он тут такой не один, значит, возвращение в деревню до темноты откладывается. Если же они пришли сначала в деревню… то туда им и дорога. Местные бесполезны для седьмого дивизиона. Цуруми, конечно, псих, но далеко не дурак так жирно подставляться. Погода была на их стороне. Огата хорошо его видел. Видел ли он их с Василием — загадка. В любом случае от грома выстрелов сойдет лавина, и если один выстрел на козу — еще не так страшно, то устраивать перестрелку — совсем не время. Снайпера надо было снять. А лучше сделать так, чтоб он убрался сам и сам помер, не донеся информации старшему лейтенанту. Подстрелить козу, а когда он спустится, поддать шума… Огата целился в козу. — Ба-бах! — Огата дернулся от неожиданности, но курка не спустил. Василий — не будь дураком — подстрелил снайпера. Мда. Напарниками они вряд ли станут. Сам же Василий развернулся и теперь смотрел на вершину позади. Оттуда на них спускался лыжный отряд. Огата опустил винтовку и прыгнул в расселину. Скользить по подтаявшему и заледеневшему снегу было легко. Распуганные выстрелом козы топтались на его пути. Огата перескочил через одну, вторую. Уже внизу он обернулся — Василий последовал его примеру и скатывался вниз за ним. Не геройствует в ближнем бою, знает, что не справится, — опытный. Они не успели выбраться с другой стороны расселины — прозвучали выстрелы. Три. Четыре винтовки тридцатого образца. Грохот выстрелов накрыл их, когда они карабкались по склону вверх, подсаживая друг друга. «Идиоты. Зря патроны тратят, только снег поднимут, а это как раз уже нам на руку», — думал Огата, цепляясь за обледеневшие камни. Василию лезть было сложнее — его бушлат был тяжелым и совершенно не подходил для скоростного подъема в горы. Снежная пыль клубилась над кромкой склона, с каждой секундой становясь плотнее. Первую волну снега они застали между камней. Огата и Василий сцепились, пряча головы под локтями друг друга. Для таких упражнений плотный бушлат Василия был в самый раз — хватило укрыть обоих от летящих сверху комьев снега и камней. Выбираясь из расселины, Огата глянул в нее еще раз. Снежная завеса опускалась между ними и лыжниками. Теперь их было не видать. Лавина с шорохом шла по склону впереди. Пики сбрасывали снег, погребая под ним людей Цуруми и горных коз. (Будь они неладны). Они сидели на склоне, свесив ноги вниз. Снежная завеса плотным облаком лежала метров на двести окрест. С такой видимостью разве что ползти по земле на брюхе, чтоб хоть как-то различать дорогу под собой. Из расселины донесся звук осыпающихся камней. Неужто кто-то из группы Цуруми выжил и ползет посмотреть им в глаза? Василий сидел, прикрыв глаза, и, кажется, не слышал никакого звука. Задремал? Ну пусть отдыхает. А этого выжившего Огата и сам в расселину спустит. Огата пересел в боевую стойку для удара ногой из положения сидя. Шорох камней приближался. Из расселины на Огату смотрела горная коза.