Эти двое

Огата лежал в луже собственной крови, смотрел в потолок хижины и дышал. Одна пуля вошла в левое плечо, другая в левый бок под ребрами. На каждом вдохе болело, на кончиках пальцев было холодно. Юсаку сидел на сеннике в абсолютно неблагородной позе, вытянув ноги перед собой, и улыбался. Старший лейтенант Цуруми, хоть и был здорово контужен, стрелял метко. С такого-то расстояния. Когда же Огата умудрился настолько расслабиться? Размеренная жизнь в котане, близкое общение с русским снайпером, сухая постель, вкусная еда — все это возвращало Огату с войны. Возвращались с охоты на коз они как герои. Танигаки добычу принял, хоть и не упустил возможности посмеяться, что раз они вдвоем только одну козу загнали, может, они вместе и одну бабу имеют. Они впервые за долгое время общались дружно, Танигаки пожимал руку Василию, рядом смеялась Инкармат с ребенком на руках. Но что-то не давало покоя. — Мы встретили ребят из седьмого дивизиона. Они застали нас в горах, — Огата отвел Танигаки в сторонку. — Кто-то из них выжил? — Их накрыло лавиной, но если пойдешь в горы — не пожалей патронов. Хотелось сказать об этом Асирпе и Сугимото, но они ушли в город еще утром и с тех пор в котане не появлялись. Вечерело. Они с Василием уже успели отужинать и теперь лениво спорили о типах огнестрельного оружия в пехоте, когда в котане началась суматоха. За винтовки схватились одновременно, но в атаку бросаться было рано. Сквозь стенки хижины они видели, как люди в мундирах занимали позиции. Старший лейтенант Цуруми вышел в центр и подозвал к себе приземистого мужичка местных айну. Оружие не доставал, общался. О чем они говорили, было не слыхать. Мужик широко размахивал руками и показывал в сторону леса. Цуруми достал из-за пазухи мешочек, взвесил его на ладони и вручил мужику. «Подкуп, — про себя отметил Огата. — Раньше он так не церемонился... Думает, что так привлечет Асирпу?» Тем временем бравые вояки выводили народ из хижин. Деревня была взята без единого выстрела. Цуруми заметил Танигаки с женой и переключился на них. Их беседу было видно лучше — они стояли ближе к их с Василием укрытию. С Танигаки разговор не заладился. Да и что он, Танигаки, может знать — парень вернулся с войны, хоть и числился дезертиром; у него теперь своя правда, своя совесть, своя жизнь. Какой-то особо храбрый солдатик (новобранец, не иначе) решил выслужиться перед Цуруми (куда ж ты, малец, вляпался?) и наставил винтовку на Инкармат. Та отвернулась и сгорбилась, прижимая к груди ребенка. Прозвучал выстрел. Солдатик упал как подкошенный. «С семи шагов, в голову, даже не целясь», — Огата улыбнулся. Старший лейтенант Цуруми протер кольт. Разговором с Танигаки он был доволен и теперь направлялся к хижине Василия и Огаты. Они синхронно прицелились. В дверь постучали. Цуруми был близко. Очень близко. Казалось бы, вынести гада вместе с дверью в две винтовки, но в деревню он пришел не один. Сила была на его стороне. Поджечь сенник и вылезти через заднюю стену? Взять в плен русского снайпера? Самому сдаться в плен русскому снайперу? Прикинуться раненым? За дверью раздался приказ возвращаться в Отару. С двух сторон от хижины откликнулись молодчики Цуруми. Так они с самого начала были окружены... Огата присел и в щель между прутьями в стене хижины наблюдал, как военные покидают котан. Несколько мужиков из местных помогали солдатам грузить тело павшего по глупости товарища на носилки. Дверь распахнулась. Оружия в руках старшего лейтенанта не было, сам он был при фуражке, а под пальто виднелись застежки парадного мундира. Идет наказывать сына проститутки за дезертирство, как на праздник? Василий наставил на него винтовку. Раньше надо было… Намного раньше. Цуруми склонил голову на бок и обратился к ним по-русски. — Рядовой Огата, ты меня не интересуешь. Я здесь исключительно ради нашего иностранного гостя. Огата так и остался в положении сидя, только теперь он целился Цуруми в голову. — А для вас у нашего командования отдельное предложение, — старший лейтенант повернулся к Василию. — Если не заинтересует, сможете отказаться, но прежде, прошу вас выслушать. Война закончилась достаточно давно, чтобы лично к вам у меня не было никаких претензий. Огата обтекал молча. Василий повернулся к Цуруми всем корпусом и расстегнул капюшон, Цуруми снял фуражку, демонстрируя стальную пластину. — Я вас слушаю. — Сегодня днем вы очень метко расправились с одним из моих подчиненных. Это было во время вашей охоты, припоминаете? Василий кивнул. — Того солдатика, конечно, жаль, но обиднее другое. Их попытка выследить и убить вас была бы успешнее, будь с ними более-менее толковый снайпер. — Вы предлагаете работу? — Скорее выгодный обмен услугами. Вы уже посещали Отару? Это город ниже к морю. Дивизион потерял достаточно личного состава, пришло время восполнять прорехи. Нам требуется высококлассный снайпер. Обмундирование и снаряжение будет обеспечено, жалование согласно вашему званию также. Думаю, в знак нашего взаимопонимания, могу обещать небольшой бонус — приведение жалования в соответствие с чином на один выше вашего. Взамен после выполнения задания вы будете возвращены на родину как побывавший в плену у недружественного государства. Цуруми замолчал. Огата не шелохнулся. Интересно, свое предложение старший лейтенант сформулировал заранее или выдал сейчас спонтанно? Так уверенно на иностранном. Огата понимал все слова, сказанные Цуруми, где-то внутри чесалась зависть и ревность. Русский снайпер был никем для Огаты — мелькнула мысль пристрелить его сейчас, пока он думает, что ответить. Цуруми для Огаты был никем в равной степени. Манипулирует? — Что стало с вашими снайперами? — Василий подал голос. — Наш дивизион сравнительно небольшой — наш единственный снайпер, который хоть на что-то годился, дезертировал в том году. — Я сам дезертировал из своего отряда, пересекая японскую границу. Не боитесь брать предателя? — Вы дезертировали по законам своего государства. Если решите приступить к работе у нас — вы будете не дезертиром, а пленником. Тем более, вы покинули пост не в разгар военных действий. — Я пересекал границу не один. Со мной был товарищ. Гарантируете ли вы безопасность и ему? «Врет! Врет! Врет! — думал Огата. — Ты перешел по льду вместе с Сугимото и Асирпой, ты шел за мной. Тебя вела месть за смерть товарищей». Цуруми приложил платок к лобной пластине. Василий блефовал. Так неприкрыто и с такими ясными глазами, что Огате стало завидно. — Вы хотели бы привести и его в дивизион? Что ж, это я могу уточнить у командования. — Да. Я хотел бы остаться с ним в паре. Он знает ваш язык и не менее талантливый стрелок. — О, это замечательно! — Цуруми переварил информацию про товарища либо наоборот раскусил ложь и не подавал виду. — Получить двоих мнимых пленников, да еще и стрелковый отряд, было бы очень кстати. Где же ваш напарник? С радостью провожу вас с товарищем в наш штаб, — Цуруми отступил к двери. Это что, заискивание? — Боюсь, сегодня мой товарищ еще не готов приступить к службе. Он тяжело ранен и скрывается в лесу. Можем приступить к исполнению позже. Старший лейтенант снова приложил платок ко лбу. Улыбка его потухла. — Что ж, до начала операции, в которой я вижу ваше участие, еще пара месяцев. Надеюсь, ваш друг оправится. Как сильно он ранен? Если нужны бинты или помощь лекаря — организуем. Думаю, вам обоим перед выходом на задание предстоит все же пройти осмотр у наших медиков. — Думаю, будет лучше, если я лично передам ему содержание нашего разговора. У него два пулевых — нарвались на местного охотника в лесу. Это случайность. Куда нам приходить после? — Приходить? А, сейчас! — старший лейтенант похлопал себя по карманам в поисках ручки. — Есть бумага? Василий протянул ему листок, и Цуруми быстро начал что-то писать на японском. — Как будете в Отару, спросите местных — они подскажут дорогу. Еще в нашей части есть телеграф, просите соединить со старшим лейтенантом, — Цуруми отдал бумагу Василию, тот уставился на скоропись. — Думаю, ваш друг поможет вам с прочтением. На минуту Огата представил, что там может быть написано на самом деле, если Цуруми раскусил эту ложь про друга. — Упражняетесь в хокку? — спросил он по-японски, но Цуруми будто бы его не слышал. Старший лейтенант коротко поклонился, протянул Василию открытую ладонь — они пожали руки. Огата снял Цуруми с прицела и поднялся на ноги. Цуруми повернулся к ним спиной и вышел прочь. Что было дальше, Огата помнит, как сквозь плохо вымытое стекло. Помнил, как Василий повернулся к нему, но он успел приложить палец к губам, чтоб тот молчал. Василий протянул бумажку Огате, на ней было три строчки: первой строкой действительно шел адрес штаба, вторая и третья обращались к Огате. Что ж, и вправду: хокку с ругательствами. Пока Огата рассматривал бумажку, Василий наскоро что-то рисовал. В условиях, когда нельзя сказать в голос, — проверенное средство. На рисунке Василия была ночь и две фигуры с палками за плечами. Значит, и он смекнул, что уходить им придется ночью. Они обулись — надо было покидать котан, за ними следили до, за ними следят сейчас. Сквозь прутья в стенах хижины Огата наблюдал, как отряд Цуруми выдвигался восвояси, казалось, что изначально людей было больше. Они решили выходить через заднюю стену хижины. Напоследок они развели огонь в нише, где обычно готовили пищу. Главный вопрос — поджечь сенник сейчас или выйти без дымовой завесы? Пожар привлечет внимание, а по следам на снегу их найдут намного быстрее. Готовились к выходу. В свете огня Огата заметил шевеление за хижиной и сделал глупость. Он вышел на порог в полном обмундировании, заслонив собой свет из хижины. Первая пуля прошла в плечо навылет, вторая вошла в бок под ребрами, почти в живот. Василий сзади зашевелился и, прикрываясь Огатой, втянул его внутрь. Дверь закрылась, Огата прилег на сенник. Ну, удружил, Василий, удружил — два ранения товарищу, который знает японский, умно. Пока Огата пыхтел, стягивая мундир, Василий вытащил пулю, застрявшую в деревянной балке, и показал ему. Погружаясь в боль, Огата признал пулю из кольта старшего лейтенанта Цуруми. Снаружи поднималась суматоха. Их хижина была на краю котана, но звуки выстрелов были хорошо слышны. Послышалась очередь из винтовки тридцать второго типа — это Сугимото. Отстреливается хорошо, жаль, только, ни разу не попал. Столько патронов в молоко. Бедная маленькая Асирпа, как же хочется, чтобы патроны эти были куплены не на твои деньги. Василий подхватил свое оружие и тоже дернулся было за дверь, но Огата из положения лежа ухватил его здоровой рукой за полы бушлата: его стан выгнулся, под ребрами разгорелось так, что он застонал. Василий отбросил его руку, но выходить не стал. Огата снова почувствовал на себе этот взгляд, тот самый, которому в языке русского снайпера придумали целое непереводимое слово. Нельзя так смотреть на раненых, нельзя так смотреть на него! — С другой стороны, — просипел Огата и головой указал на заднюю стену хижины. — Иди там. Не лезь к этим. Пусть сами. Огата остался в хижине один. Выстрелы стихли. Он лежал в луже собственной крови, смотрел в потолок хижины и дышал. Одна пуля вошла в левое плечо, другая в левый бок под ребрами. Кровопотеря щерилась ему в лицо, от ощущения собственной крови под пальцами к горлу подкатывал ком, тошнило. Хижина погружалась в темноту — угли прогорели. По-хорошему надо было доползти до углей, раздуть их снова и спалить здесь все. Старший лейтенант хитрая старая гадина — следит, дает о себе знать, когда не просишь, обязательно заявится снова, даже если один раз его прогнали. Он перевернулся на бок, к огню лицом, но ближе не стал, только растревожил рану. Огата взвыл и скорчился. Любое движение корпуса отдавалось огнем в боку. Пуля пришлась под диафрагму, легкие целы — дышать невмочь. Из положения на боку кровь хлестала не так сильно, но лежать так долго было невыносимо. Нужна была помощь. Срочно. Юсаку сидел рядом и, к своему призрачному почтению, молчал. Хоть какая-то пощада от подсознания. В глазах плясали цветные точки. Огата лежал на своей рубашке, скатанной в ком под раной. Рана в плече тоже кровоточила, и если рану в боку прикрывала пуля, то в плече была перебита крупная вена. Юсаку встал напротив костровища и заслонил собой свет. — Погасло, — вздохнул Огата. — Нет никакого Юсаку. Юсаку этот вздох не порадовал, он нахмурился, снял фуражку и помахал ей перед носом Огаты. Дразнишься? Ну что ж, давай поговорим. — Расскажи, каково умирать? — Огата обратился к нему первым. — Некрасиво, — Юсаку снова сел подле него. Конечно, умирать некрасиво, особенно так — в крови, к утру еще и в испражнениях, обескровленным и измученным. Огата фыркнул. — А еще одиноко. Когда умираешь — ты всегда один. — Юсаку гладил его по спине призрачной ладонью. Огата не смотрел в его сторону, было мерзко. — Одиноко, но думаешь о приятном — так легче. — И о чем же ты думал? — В последний момент? Не помню точно, но я смотрел на твое укрытие. — Ты должен меня ненавидеть. Хоть на секунду ты чувствовал тогда что-то плохое? Агрессию? Злобу? Хоть что-то? Призрачная рука Юсаку замерла над головой Огаты, а потом продолжила свое движение от макушки к спине. — Я завидовал. Огата прыснул и тут же часто задышал от боли. — Чему же? — Ты хоть и шел к смерти, но никогда не был один. — Это я-то не был?! — Огата вскинулся, разлепляя от чего-то мокрые ресницы, но губы Юсаку прижались к его виску так, что все вдруг успокоилось. Сил двигаться больше не было. Сил думать не было. Огата оглох от шума собственной крови и стука сердца — зачем только бьется, глупая, глупая животина. Под веком здорового глаза метались искры от углей и дымок над стволом только что стрелявшей дедушкиной винтовки, в нос бился запах медвежьей шкуры и свежих еловых лап, во рту стоял вкус недавнего ужина. На самом кончике языка вертелось, свистело и клокотало русское «милосердие».

***

Его нет. Такого просто не может быть. Пули превращаются в камни, камни в пыль, пыль в воду, вода в кровь, кровь в ружейное масло. В его руках винтовка и штык-нож — две палки — один-один. Зрачки расширяются. Страшно. Под веками вращаются и расцветают звезды. Мама. Это первое в памяти. Она будет готовить ему то, что он любит. И только ему. Он забрал ее всю. Теперь вся его и больше ничья: там, внутри, куда так и не добралась пуля, где солнце сплетается с сердцем, под ребрами. Только его. Мама, смотри, каким я вырос: большим, сильным, злым и опытным. Теперь ты гордишься мной?! А хочется не этого, хочется обратно, туда, где он маленький и хороший. За все время он плакал по ней лишь однажды — перед старшим лейтенантом Цуруми, еще до войны. Даже сюда он влез, даже здесь пощупал за нутро. Плоский дракон шуршит бумажными крыльями по стеклянному небу, солнечный диск в зените, лучами не колется. Дракон разевает пасть, облизывает белое солнце, обвивает его хвостом и проглатывает полностью. Бумажные крылья скребутся по стеклянному небу. Под стеклом начинает клубиться медвежья шерсть, лапы стучат в стекло, пока голова не начинает болеть. Стекло разбивается, медведь выходит наружу, а за ним другой, третий, целое семейство медведей, где один похож на другого, другой на третьего, третий на всех оставшихся. Медведи топчутся по осколкам и драконьей спине, собираются в круг, вертят мордами по сторонам. Драконий хребет переламывается по линии сгиба, и сам дракон рассыпается стружкой. Драконово место с осколками, драконово место внизу. Медведи уходят, а за ними выплывает большое белое солнце.

***

— Оставь. Оно тяжелее тебя. Только пальцы прищемишь, — дед отставил ружье к стене и повернулся к дому. — Ружье без меня не трогать — уши оборву. Понял? Огата кивнул. Оборвать уши дед и впрямь мог. И высечь мог, но только если сильно разозлится. Зато когда тот был добр или пьян, или и то и другое, в собственном внуке он души не чаял. Если Огата тихо возьмет ружье, а потом так же тихо поставит на место, дед вряд ли станет пересчитывать патроны просто так. — Мама, а синиц едят? — Огата крутился на кухне подле матери. — Нет. — Почему? Они же птицы. — В них мало мяса. — А в ком много? — В крупных животных. — В медведях? Медведей тоже едят? — Нет… — мать Огаты налила воды в котел и с трудом поставила его на огонь. — А слонов? — Что? — А слонов едят? — Нет, не едят. — А дед говорил, что едят, — Огата забрался на тумбу и теперь сидел, болтая ногами над печью. — А орлов едят? — Нет. Хякуноске! Огата спрыгнул с тумбы. — Они же большие. Дед говорил, они могут овцу унести. Или курицу со двора. А почему у нас нет куриц? — Они дорогие. На, — она подсунула ему ложку, которой мешала тесто. Огата лизнул край ложки и поморщился. — Несоленое. — Это для анпанов. — Можно же взять только курицу и петуха, и куриц станет больше. — Хякуноске… — мать вытащила его руку из миски с тестом. — Кур покупать дорого. — А рыбу? — Что? — А рыбу не дорого? — Дорого. Дай белые, — Огата как раз потянулся к мешку, где у них хранились бобы. — Рыбу тоже дорого. — А уток? — Не говори ерунду. Утка не курица — ее не разводят. — А бабушка говорила, что у нее были утки. — Может и были. Где же эти утки? Огата пожал плечами. — Вот то-то же. Уток тоже дорого. — А ты умеешь готовить уток? — Умеешь. Я все умею готовить. Работа у меня такая. Уток. Кур. Рыбу. Все приготовлю. — А если я найду уток, ты приготовишь? — Да где же ты их сейчас найдешь? Они улетают на юг. Кончились утки, — мать Огаты засмеялась. — Давай лучше уху, как твой папа любит, а? — Это он тебя ее готовить научил? — Он, — здесь она улыбнулась. — Ты для этого с ним гуляла, да? — Нет… Я с ним гуляла для красоты. Надо было отойти как можно дальше от дома. К озеру, а лучше на другой берег, чтобы выстрелов не было слышно. Утки улетают на юг — это точно, сейчас они большие, еще не успевшие исхудать за время полета. Пока Огата шастал по камышам, он промочил ноги и уронил в воду два патрона. В уток они с дедом уже стреляли. Тогда их готовила бабушка. Заодно рассказала, как она в молодости разводила уток, а дед этих уток и свою корову обменял на кусок земли. Огата попал со второго раза. Выстрел в молоко громыхнул и распугал всю живность у берега, второй выстрел был уже по движущейся мишени. Утка шлепнулась в воду. Огата поднимая ружье над головой, пошел за ней. Там, где тонула утка, воды ему было по грудь. — Посмотри, кого ты воспитала! Мой внук — вор! — дед страшно кричал на маму. Сам же Огата стоял рядом с ней и прижимал к себе мокрый мешок с подстреленной уткой. Дедовское ружье вернулось на место, а вот объяснить появление утки, не рассказывая про ружье, Огата не смог. — Вот и что мне с тобой делать? Где ты это взял? Тебе это кто-то дал? — Нет… — Огата смотрел вниз. — А где ты это взял? Почему мокрый весь? — Намок. — Хякуноске! Быстро в дом, — дед обратил свой гнев на него. — Он у меня сейчас все расскажет и сам вернет туда, где украл. С этими словами он пошел обдирать ветви с кустов. «Будет пороть», — подумал Огата, но с места не сдвинулся — мама придерживала его за воротник. — Никуда он не пойдет. Совсем с ума сошел, папа? — Это надо пресечь! Сейчас, пока на ус мотает! Сейчас ворует, старше станет, так что — убивать начнет?! Перепалка не закончилась ничем. Мать увела сопящего Огату в дом и молча разделывала утку, разгоряченный дед пошел к себе, жаловаться бабушке. Огата драл нитки по краю кимоно, когда мать вскрикнула и выбежала с кухни прочь. Он глянул на стол — утку она взяла с собой. «Выкинет. Зря охотился. Все зря. Теперь я вор, а виновата она. Я и есть вор», — Огата забился в угол и зажмурился — в глазах щипало. В кухню вошли дед с матерью. — И что ты от меня хочешь? — дед был раздражен, но уже не злился и не кричал. — Это ты его научил. Это твое воспитание. Вот иди и объясняй. — Ты его мать. — И что? Этому его не я учила. — Отца ему надо, — дед вздохнул. — Хякуноске! Огата растер глаза и вышел из угла. Дед возвышался над ним большой и суровый. Прутьев в его руках не было — стало быть, порка отменяется. Огата облегченно выдохнул. — Хякуноске, чему я тебя учил? — Всему. — Я велел тебе ружья без меня не брать? — Велел. — А ты что сделал? — Взял. — И какая же была в этом необходимость? — Охотиться. — Зачем? Тебя что, не кормят? — Кормят… мама сказала, что уток готовить дорого. — Вот! — дед повернулся к матери. — Вот! Ты его научила. Чего стоишь? Стряпай, мужчина в дом еду принес! А ты… — (это уже к Огате.) — заруби себе на носу: в следующий раз так легко тебе это с рук не сойдет. На охоту он без меня пошел, ишь… Огата поднял глаза на деда. Тот не улыбался, но угроза звучала, как шутка. Огата сидел на тумбе и болтал ногами над печкой. Иногда мать просила его подать что-то на кухне или принести что-то с улицы, но надолго Огата не пропадал. Сегодня был его личный маленький праздник: он впервые пошел на охоту один. А еще был праздник для мамы — она впервые за долгое время готовила не набэ. Такое счастье стоит четырех патронов. Такое счастье стоит и целого ружья. Языки пламени в печи облизывают поленья, и кажется, будто горячий дым уходит не в трубу, а в самое нутро Огаты. Горький дым пахнет смолами и таким взрослым и непозволительным табаком…

***

— Это не по уставу, — Огата отступил от него на шаг. Юсаку стоял напротив него и курил, выдыхая дым в сторону. Этого просто не могло быть. Он точно помнил, что Юсаку не курит, а тут сам попросил огня. Ничего-то он про братца своего не знал. Избалованные генеральские детишки — не чета ему. Им позволительно многое, но вот про курение в тайне от командования Огата почему-то никогда не думал. — Мы оба сегодня на выходном. Не вижу проблемы, если только ты не против, — то, как он улыбается. Зачем он это делает, почему от его улыбки хочется улыбаться в ответ (и это не вежливость). — Не обижайся, пожалуйста, но он сам попросил меня попробовать. — Сам? — Да, я рассказал о тебе. Пойдем, хоть познакомлю вас. И знаешь… — Юсаку затушил окурок об подошву. — Что? — Только ему не говори. Мне кажется, он волнуется. Огата фыркнул. С Юсаку они общались ровно, даже лучше, чем с обычными сослуживцами, но даже сейчас Огата не сказал бы ему спасибо. Потому что внутри холодно и остро. Потому что ни отца, ни брата у него нет. В тот вечер они с генералом подрались. Огата мог бы поклясться, что между их утренним разговором с Юсаку и этим вечером прошел целый день, густо наполненный событиями, но почему-то его он больше не чувствовал. Зато удар бокеном по ребрам чувствовал замечательно. Это же надо было догадаться выйти против генерала в его же додзе, да еще и с танто вместо бокена. Зал, признаться, был замечательным: татами не обжигало при скольжении по нему босых пяток, а в углу стояли деревянные мечи. Сколько же стоит такое удовольствие? Генералу бы уйти от военных дел да открыть школу боевых искусств для сорванцов с таким-то хорошим залом. Огата парировал один удар, от второго увернулся, ушел с линии атаки и, перехватив запястье генерала, скрутил его кисть. Генерал ушел в кувырок и увлек за собой Огату. Бокен полетел в сторону, Огата, сжимая танто изо всех сил, провел обычное удержание после страховки с болевым на локоть до хруста в суставе. Генерал хлопнул по татами дважды. — Если ты держишь винтовку так же крепко, не понимаю, зачем Император держит подле себя этих дармоедов. Они поднялись. — Неплохо. Для полноценного ближнего боя еще бы потренироваться, но он тебе и не нужен. Молодец, — генерал Ханадзава поклонился ему в благодарность за бой, Огата тоже склонил голову, но, покосившись на позу отца, склонился ниже. Шуточная битва была окончена. — А ловко ты это провернул, — генерал все никак не мог забыть прошедший бой — Ушел с линии атаки, да так, что я и задеть тебя не успел. Вот что значит снайпер — вся работа из укрытия, издалека и наповал. — Вы преувеличиваете, — Огата смущался. — Любой, кто побывал на войне и видел то, что видели наши глаза, будет придерживаться именно такой тактики в любом бою. Разве что он не хочет уйти на покой пораньше... — он осекся. — или осмеять нападающего. — Знаешь, ты бы мог преподавать свое искусство владения огнестрельным оружием. Они вернулись за стол раскрасневшиеся и счастливые. Генерал Ханадзава самолично передвинул пиалу Огаты на место рядом с собой. С другой стороны от места генерала уже расположился Юсаку. — Да, думаю, было бы неплохо. Да и в рукопашном бою, если грамотно все продумать, думаю, ты бы справился. Дождись только, что я состарюсь окончательно, — открою школу имени Ханадзавы. — Спасибо за честь. Вы с такой уверенностью говорите про мои стрелковые таланты. — А то лейтенант ваш — ну, этот, — генерал похлопал себе пальцами по лбу, изображая непробиваемую пластину. — обедает у меня раз в месяц. Так что о тебе, Огата Хякуноске, я кое-что знаю. Они ужинали. Рыба на любой вкус, печеные овощи и мясо, саке и простое вино. За всем кулинарным разнообразием Огата умудрился даже найти титатап — странное блюдо какой-то народной кухни, но так и не нашел котелка с удильщиком. Вот оно. Все это не по-настоящему. Юсаку Ханадзава не может курить в свободное время, генерал Ханадзава не может гордиться им вот так открыто и угощать за своим столом. Семья не может просто так любить его. После всего, что Огата натворил, у него больше нет семьи. Он один.

***

Вечерело стремительно — надо было устраиваться на ночлег и продумать план выхода к побережью. Асирпа, Сугимото и Шираиши организовали хороший костер, не стали ломать ветки, и теперь тепла хватало даже им с Василием. Готовить, правда, пришлось отдельно. Когда Асирпа взялась за титатап, нож переходил то к Сугимото, то к Шираиши, но до Огаты так и не дошел. «Злится. Помнит. Все помнит и никогда не простит», — думал Огата, глядя на кривляющуюся девчонку. Впрочем, не сильно-то его это заботило. Василию, например, она могла бы и предложить отужинать с ними — он же, вроде как, на их стороне. Но русскому снайперу, кажется, самому было все равно, чем сегодня питаться и питаться ли вообще. Ослабленным и истощенным Василий перестал выглядеть еще весной. Он тогда хорошо отъелся на дарах деревни после длительных скитаний. Стемнело окончательно. Шираиши рассказывал про свое детство в монастыре, когда Огата заметил отсутствие русского снайпера. Отошел отлить? История про детство закончилась, Сугимото рассказывал свою, Асирпа смеялась, Шираиши ворочал угли в костре и подбрасывал веточки, а Василия все еще не было. Его винтовка лежала на подстилке из веток, бережно завернутая в тряпицу. «Далеко уйти без оружия он не мог», — подумал Огата и пристроил свою винтовку рядом с его. Василий нашелся в метрах семидесяти от стоянки. Он сидел, прислонившись спиной к древней пихте, подтянув колени к груди, склонившись над своим блокнотом. Лица видно не было — башлык сполз так низко, что закрывал даже глаза. «Уснул, что ли?» — Огата приблизился, присел напротив него на корточки и тыкнул коллегу по ремеслу в плечо. Тот не спал. — У меня есть картошка. Хочешь? — в котане Огата перенял у него некоторые походные рецепты и теперь пользовался втайне ото всех. Василий хмыкнул и помотал головой. Огата дернул вниз за край капюшона, будто пытаясь натянуть его еще сильнее. — А что хочешь? — Домой. Огата оставил в покое его башлык и присмотрелся к покоробившимуся от влаги блокноту у него на коленях. Эту страницу Василий открывал чаще прочих — до того она была потрепанная. — Уходи. Огата уходить не хотел. Вместо этого он обошел дерево вокруг и, оценив удаленность от места стоянки, присел рядом с Василием. — Чтобы попасть домой, тебе придется дойти с нами до конца. Василий сопел, не поднимая капюшона. — Что у тебя дома? — Там… — он прервался, отвернулся, натянул капюшон поглубже, вздохнул, снова потеребил капюшон. — Там ждут. — Кто? — Огата уже видел такое в госпиталях после особо крупных сражений. Молоденькие солдатики, вчерашние дети, плакали и просились домой к матерям. — Семья. Друзья. А тебя? — внезапно твердо ответил Василий. Встречного вопроса Огата не ожидал. Зря он недооценивает этого русского. — Меня — никто. — А зачем тебе все это? Видимо, он про всю затею с поиском золота. — Золото мне не нужно. Я здесь для себя. — Почему не вернешься к семье? — Семьи нет, — разговор принимал рискованный для Огаты оборот. — А убить меня ты не хочешь? — Нет. — Почему? — Убивают на войне. Когда приказы исполняют. Когда защищаются. Война закончилась. — Я убил твоих товарищей. — Умирать была наша работа. Больше — нет. Они помолчали. — Я помогу тебе вернуться домой. Отдам свою долю тебе. Мне не надо. Вернешься. Василий фыркнул, стянул капюшон и повернулся к Огате. В темноте не было видно его глаз, но Огата готов поклясться, что они смеялись. Потом он подался к Огате, расцеловал его в обе щеки и крепко обнял. Даже хорошо, что сейчас Василий прижимал его к себе, — от прилива эмоций у Огаты закружилась голова. Василий часто дышал, как после бега, и сопел ему в плечо. — Ты чего? — Огата обхватил его в ответ. — Домой хочу. Они никому об этом не расскажут. Голова кружилась. «Больше не один. Теперь только так. И пусть заботится, как мать, дружит, как брат, и уважает, как отец», — думал Огата, утыкаясь в бушлат русского снайпера. — Сугимото, они там опять дерутся? — голосок Асирпы резал слух до боли в висках. — Нет… Похоже, они решили вместе возвращаться с войны. А потом Огата разлепил веки. Он лежал на сеннике в хижине айнов. Плечо и половина туловища были затянуты бинтом. Рядом из-под тяжелого бушлата выглядывала светлая макушка русского снайпера.