Snake trap

      Спокойствие.       Что же такое «спокойствие»?       После долгих и утомительных в своем однообразии скитаний с Гермионой, Гарри особенно четко знал ответ на этот вопрос. Спокойствие — это безмятежное состояние души, когда человек отдаляется от всех тревог, каких-либо сомнений и забот, позволяя себе наконец-то выдохнуть, отпустить страхи и просто отдохнуть, проветрить голову и утихомирить раздрай в сердце. К спокойствию призывали многочисленные мыслители, такие как древнегреческий магловский философ Эпикург, который даже основал собственное учение, собрав вокруг себя множество преданных последователей. Волшебники не отставали: среди выдающихся исторических личностей, что существовали задолго до эпохи «охоты на ведьм», тоже были те, что считали спокойствие важной частью жизни, без которой невозможно гармоничное существование в извечном противостоянии с маглами. Гарри мог назвать их имена, благодаря многочисленным разговорам с Гермионой тихими вечерами. Девушка мягким голосом начинала делиться интересными фактами, когда гнетущая тишина становилось особенно невыносимой и тоскливой после ухода Рона. Имена всплывали в голове с поразительной легкостью: Ириней, Климентина, Памфил и Цирцея. Поражающие своим величием волшебники, что оставили за собой обширный след в истории и по сей день почитаемые за совершенные подвиги.       Обнимая себя за колени и сильнее кутаясь в тонкий плед, под негромкий голос сидевшей рядом Гермионы, Гарри не раз думал, что хотел бы быть такими как они: более решительным, хладнокровным и могущественным, чем он есть сейчас. Таким, за которым не стыдно пойти в бой и сражаться на одной стороне. Тем, кто способен не только повести за собой, но и защитить тех, кто в него поверил и вверил свою жизнь и судьбу в его руки. Чтобы, помимо проклятого пророчества, у людей были еще причины встать рядом с ним на защиту магического мира.       Но Гарри не был.       За него умирали, страдали, сражались до последнего вдоха, переживая мучительные пытки и унижения, пока сам Гарри прятался и сбегал, пытаясь убедить себя, что он поступает правильно, поставив цель Дамблдора выше всего остального. Выше своей семьи, друзей, однокурсников, взрослых и детей, чья жизнь была в постоянной опасности из-за его слабости. Его беспомощности и жалкой ничтожности.       Но Гарри стискивал зубы до боли и снова пытался убедить себя, что все в порядке. Что все попытки одолеть Волдеморта будут бессмысленны, пока источник его бессмертия не будет уничтожен. Пока все крестражи от первого до последнего не окажутся в руках Смерти, которую трусливый уродец боялся до дрожи в коленях. Пока каждая мерзкая часть сгнившей частицы души ублюдка не будут стерты в пыль его собственными руками. А после он сможет заставить Волдеморта заплатить за все отнятые им жизни, за каждое зверство и боль, что он причинил другим. За все то, что он отнял и уничтожил, в бессмысленной погоне за величием и вечной жизнью.       Гарри пойдет для этого на все. Переступит через себя, сгорит, умрет, превратится в ничто. Ему плевать, что станет с ним, если это будет означать, что зловредная опухоль магического мира исчезнет. Он не мог позволить этому чудовищу одержать победу, ведь тогда все жертвы других станут бессмысленными. Он этого не допустит. Никогда.       Его родители, Дамблдор, Сириус, Аластор Грюм, Седрик, Добби, Скримджер, Крюкохват и даже Букля. Все они были мертвы. Из-за него. Его слабости. Из-за Волдеморта — его жестокости и бесчеловечности. Гермиона, Рон… друзья, что пошли за ним и в лед и в пекло. Их судьба тяжелым, невыносимым грузом лежала на плечах, стирая последние краски, оставляя лишь серые и безжизненные тона. Он не знал смогли ли они выжить, но слишком боялся думать об обратном. Гарри презирал чувство страха — он привык храбро смотреть ему в лицо, — но одна — единственная мысль о том, что их больше нет, заставляла кровь стынуть в жилах, а сердце разрываться на части столь болезненно, парализуя до кончиков пальцев. Он не мог и не хотел представлять, что будет, если он действительно потерял их. Как он может спасти мир, если не смог уберечь даже двух лучших друзей?..       Ненависть ослепляла.       На его шее не висел крестраж, что усиливал негативные эмоции, делая более вспыльчивым, импульсивным и до глупости неосторожным. Он не должен терять самообладания. Он обязан сохранять спокойствие, чтобы не действовать необдуманно. Не позволять эмоциям заглушать голос рассудка. Не поддаваться порывам изувечить чужое лицо. Не представлять как под его пальцами хрустит гортань, а ненавистные черные глаза тускнеют, навсегда теряя блеск, получая мгновенное возмездие. Гарри не был похож на него, он никогда не сделает этого. Он не будет уподобляться Волдеморту, даже в отношении него самого.       Гарри не имел права злиться.       Не имел права показывать свои чувства открыто.       Клеймо «Избранного» тугой петлей сжимало горло, не давая никакого выбора, кроме как терпеть, заставлять себя молчать, прикусывая язык до крови, и существовать рядом с тем, кто пошатнул магический мир до основания. Делать вид, что он в порядке и не сходит медленно с ума от мысли, что его друзья, семья и многие другие волшебники сражались насмерть, пока сам он прохлаждался в безопасности здесь.       Гарри не станет поддаваться на манипуляции Реддла. От этого зависело слишком многое. Он не допустит потери кого-то еще. Не позволит уничтожить то будущее, где его ждут, где на него надеются, искренне веря, что он станет тем спасением, которое они так ждали и воевали, проливая кровь и умирая за лучшее будущее. Он не откажется от той жизни, какой бы трагичной она не была. Их страдания не станут напрасными.       Он не сломается.       В ушах стоял громкий шум, от которого кружилась голова. Гарри не понимал, почему перед глазами все плыло, но и в некотором роде был рад этому, так как это не позволяло разглядеть выражение лица стоящего напротив самодовольного ушлепка. Легкие горели, горло странно першило, доставляя почти настоящую острую боль. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что резкий звук, который бил по слуху болезненными скачками, оказался его собственным надрывным смехом, что срывался с губ непрерывным потоком. Он не помнил, когда именно начал смеяться, но, видимо, достаточно давно, раз ему катастрофически не хватало воздуха.       Последнее, что сохранилось в памяти, так это то, как он оттолкнул Реддла, а весь мир померк в ослепившей разум злобе. Ярость, беспомощность, чувство загнанности оставляли на кончике вкус горького пепла, который заставлял желудок бунтовать, кулаки чесаться, а зубы дико скалиться. Глаза жгло из-за слез, что навернулись из-за приступа слишком сильного и горького смеха. Но ни одна слезинка не сорвалась с ресниц, Гарри не позволил себе такого унижения на глазах заклятого врага. Он уже достаточно унизился, когда из раза в раз попадался на уловки скользкого змееныша.       Гарри с трудом опустил голову, упираясь руками в скользкую поверхность парты, стараясь заглушить хохот, что раздирал нутро точенными лезвиями и вырывался подобно неконтролируемому цунами.       Почему он вообще смеялся?       Он не знал.       Ему не было весело, но болезненный смех не утихал, грохотя в ребрах резкими спазмами, создавая ноющую боль. Почему у него не получалось остановиться? Реддл незаметно наслал на него заклинание риктусемпра? Хотя, зная его, едва-ли он бы ограничился одним безобидным заклинанием. Какое-то запрещенное темное проклятие, которое заставляет человека задыхаться от смеха? Это звучит логично и очень похоже на такого ублюдочного любителя извращенных убийств. Нет ничего удивительного в том, что…       Все мысли оборвались, как и хриплый смех, который, к отвращению Гарри, слишком уж напоминал истеричный, когда чья-то холодная рука схватила его за лицо, больно впиваясь аккуратно подстриженными ногтями в щеки, жестко фиксируя челюсть, и одновременно с этим грубо затыкая растянутый в ненормальной улыбке рот. Своим смехом Гарри практически давится, за раз лишаясь значительной дозы поступающего кислорода. Он инстинктивно дернулся, постаравшись вырваться и пыльнуть заклинанием, но безуспешно: запоздало до него дошло, что палочка, которая недавно была в руке, теперь отсутствовала и он снова оказался обезоружен.       Гарри не расстроился, несмотря на секундное замешательство. Пусть он и был, возможно, немного не в себе, но не настолько, чтобы не дать отпор кому-то вроде Реддла. Смех все еще щекотал где-то в легких без шанса вырваться наружу, благодаря ледяной руке Реддла, что прочно затыкала рот, словно кляп. В его теле присутствовала несвойственная слабость, которая явно была вызвала либо последствием долгого неконтролируемо иссушающего хохота, либо, опять-таки, гнусным проклятием Реддла.       Второй рукой его схватили за волосы и резко задрали голову назад настолько сильно, что Гарри готов был поклясться, что услышал хруст своих шейных позвонков. Он зажмурился от боли, но вместо того, чтобы сдаться, его колено с отработанной точностью врезалось Реддлу в живот, отчего тот резко выдохнул и глухо выругался, сжимая пальцы в его волосах сильнее, вырывая несколько прядок с корнем. Гарри мстительно фыркнул со всем ехидством, на которое только был сейчас способен, вполне удовлетворенный настолько мелкой и незначительной победой. Пусть даже если небольшое сожаление, что колено не врезалось чуть ниже, сохранилось где-то в его хаотичном разуме.       Но это чувство продлилось недолго: Реддл, куда более вредный и мстительный ублюдок, в ответ без малейшей аккуратности развернул его и больно вдавил позвоночником в край парты, заставляя опереться на локти, чтобы не рухнуть на нее и не ушибиться головой, чего, мерзавец, очевидно изначально и добивался. Внутри Гарри зашевилилось мерзкое ощущение, отдаленно напоминающее панику, когда он оказался так быстро зажат и обездвижен своим врагом.       Для человека, который возносил себя выше всех остальных и искренне презирал людей, отчего старался лишний раз с ними не контактировать, если они не несли никакой выгоды, Реддл прикасался к нему до смешного много. Это бы почти льстило, не будь каждое касание для Гарри сравнимым с жабьей улыбкой мразотной Амбридж. Гарри проглотил желчь, подступившую к горлу от отвращения и с вызовом уставился вперед, смаргивая пелену с глаз.       Выражение лица Реддла мало напоминало человеческое, пока он смотрел на него своим привычным рыбьим взглядом дохлой нечести. Смертельный холод каким-то образом смог смешаться с обжигающим бешенством, заставляя воздух между ними наэлектризоваться. Магия Волдеморта ядом пропитывала воздух, делая невыносимо тяжелым и удушающим, отчего каждый вдох становился настоящей пыткой и борьбой за выживание, вызывая липкие мурашки по спине.       — Ты... — Реддл прервался, так и не закончив предложение. Черные глаза стали слегка багровыми и шрам Гарри прострелило мелкой болью, заставив слегка вздрогнуть. Голос Волдеморта… Гарри осекся, мысленно поправляя себя, голос Реддла, был похож на низкое шипение змеи значительно больше, чем на человеческую речь. — Каждый раз, когда я начинаю думать, что смог понять тебя, ты вновь вытворяешь какую-то дикость. Иногда действуешь так, как я ожидаю, а порой просто выводишь меня из себя. Две недели… Ты здесь всего две недели, Гарольд, а уже бесишь сильнее полудурка Дамблдора за все эти семь лет!       От неудобной позы у Гарри уже начинала болеть спина, его суставы отчаянно протестовали против такого положения. Он постарался слегка сдвинуться в сторону, чтобы выбраться из захвата или хотя бы ослабить давление, но Реддл, почувствовав движение, воспринял это как угрозу к побегу и впился в его лицо пальцами словно тисками, сильнее придавливая к гладкой парте, которую Гарри начинал ненавидеть так же сильно, как самого Реддла. Гарри бросил на него злобный, немного диковатый взгляд, сжимая зубы. В мозгу промелькнула забавная мысль о том, что он вполне может попробовать укусить это мелкое исчадие ада. О, реакция Реддла на подобную выходку должна быть просто незабываемой. Но Гарри быстро отогнал эту нелепую идею, когда тошнота в горле мгновенно усилилась в стократ. Он еще не настолько отчаялся.       — …остить. А теперь ты еще смеешь смеяться надо мной?       Ах да, кажется, Гарри немного отвлекся. Все это время Реддл продолжал что-то говорить, но, к несчастью для него, Гарри мало что уловил из длинного бессмысленного монолога. Какая жалость, должно быть он случайно пропустил очередную самовосхваляющую речь с перечислением самостоятельно присвоенных себе громких титулов. Гарри снова стал распирать резкий смех, грозя проломить ребра в попытке вырваться наружу. И все же, Гарри с непомерным трудом удалось задушить его на корню, дабы не повредить и без того хрупкое эго нависшего над ним обезумевшего выродка, подарив очередную причину, по которой Реддл возжелает от него избавиться. Дамблдор просил воспринимать Реддла как обычного ученика, а не чудовищем, которым он и является, не провоцировать и не выделяться. Гарри снова пролетел по всем фронтам, не так ли? Он вновь ввязался в очередную ссору, как одержимый раздором мстительный дух.       — Ты совсем меня не слушаешь? — неожиданно спокойным голосом, в котором проскальзывает ядовитое недовольство, интересуется Реддл, привлекая внимание Гарри, вновь успевшего неосознанно зарыться в свои мысли. — Это расстраивает.       Глаза Реддла сверкали красным, словно раскаленное железо, даря четкое понимание, что пусть внешне он и был полон невозмутимости, внутри Его Темнейшество бесилось похлеще истеричного пятилетки. Притупившаяся боль в шраме это только подтверждала. Да и вздувшиеся на бледной шее вены, очков правдоподобности не добавляли, как и быстрое яростное дыхание. Сердце Гарри бешено билось, стремительно разгоняя кровь по телу, заставляя напряженные до предела каменные мышцы изнывать от необходимости немедленно вырваться из хватки чужих грубых рук. Разница в их росте не была колоссальной, да вот только в данной ситуации Гарри чувствовал себя непозволительно крошечным в сравнении со склонившимся над ним Реддлом. Словно бабочка, которой не повезло попасться в руки лепидоптерофилиста, что методично и безжалостно фиксировал ее тело колючими булавками в нужное положение, пересекая отчаянные трепыхания крыльев насекомого в попытке упорхать на желанную свободу.       Гарри ожидаемо не прокомментировал провокационный выпад, вместо этого ему хватило наглости сначала закатить глаза, а затем перевести нарочито скучающий, но яркий в своей выразительности взгляд на руку, что все еще прочно перекрывала нижнюю часть лица.       Уловив посыл, Реддл немного помедлил и все-таки нехотя разжал руку, положив ее на парте рядом с боком Гарри, почти касаясь черной мантии, позволив появиться между ними хотя бы намеку на допустимую дистанцию. Он больше не держал за волосы, пристроив ладонь с оставшимися в них тонкими прядками по другую сторону от Гарри, заключая в непрочном кольце своих рук, словно уверенный, что даже при желании жертва не вырвется с импровизированной клетки.       Гарри пальцами ощупал свою челюсть, пока ее сводило от тупой боли после безжалостной хватки, бесцельно поднимая холодные в своем презрении глаза. Их взгляды ожидаемо столкнулись. В ту же секунду боль в шраме слегка утихла, а затем пропала совсем, оставляя после себя приятную пустоту, заставляя Гарри озадаченно нахмуриться. Жуткая радужка, всего мгновение назад горевшая кроваво красным светом, сейчас отливала тусклым багрянцем. Реддл с каким-то странным неотрывным вниманием впивался в зеленые глаза Гарри, словно пытаясь разглядеть в них что-то еще помимо отторжения и неприязни, но неустанно натыкаясь на глухую стену и непреклонный изгиб неулыбчивых обветренных губ. Он молча впитывал чужое извечное недовольство в свою сторону, позволяя тому оседать внутри, становясь частью его самого, словно яд, смертельно поражающий клетки.       Сам Гарри тоже не отводил взгляда. Словно загипнотизированный, он подмечал все новые оттенки, что неустанно вспыхивали и угасали в глубине глаз Реддла, наслаиваясь друг друг на друга, каждый раз они складывались в новую и неповторимую палитру, когда староста Хогвартса позволял эмоциям брать над собой вверх, разукрашивая насыщенными следами красного бездушную черноту глаз. Порой это был резкий, ослепительный рубин — цвет ярости и безудержного гнева, разъедающий чужой контроль словно кислота. Иногда — темный родолит, глубокий и вязкий в своей уничижительности и дьявольской насмешке. Сейчас же в его взгляде сверкали приглушенные цвета рубеллита. Светло вишневый коктейль с примесью обманчиво теплого золотистого по краям, который и не заметишь, если тщательно не приглядишься. В равной степени занимательное зрелище, насколько и опасное: стоит немного зазеваться, позволить лишней секунде интереса победить и окажешься у обрыва, в который Реддл без сомнений тебя тут же услужливо столкнет.       Они так и замерли, неподвижно сверля друг друга оценивающими взглядами. Воздух между их лицами казался вязким, тяжелым и удушающим, давя на грудь и не позволяя достаточно свободно вдохнуть, заставляя дышать урывками. Гарри не выдержал и первым разорвал угнетающую тишину, вскидывая подбородок и отказываясь съёживаться под тяжестью чужого взора и нарастающего липкого чувства неправильности происходящего.       — Ненавижу твои глаза, — сиплый голос прозвучал слишком громко, несмотря на то, что Гарри произнес это почти шепотом из-за пострадавшего от хриплого смеха горла. Горло саднило и каждое слово отдалось внутри острым жжением, царапая словно шипы. Он особо не задумывался зачем признаваться в подобном в такой ситуации, но язык, как всегда, сработал быстрее логики, будто нарочно стремясь усложнить и без того непростую ситуацию, в которую он себя по глупости вогнал.       Брови Реддла слегка дернулись — и это было единственной реакцией, которую Гарри сумел уловить или, что наиболее вероятно, Реддл позволил ему увидеть. Во всем остальном он продолжал демонстрировать безупречное хладнокровие. Вспыхнув напоследок пронизывающим янтарным пламенем, его глаза потемнели, вновь становясь непроглядно — обсидиановыми, стирая с лица последний намек на то, что перед Гарри стоит человек, а не выточенная в совершенстве кукла. Теперь Реддл вновь выглядел как принц. Человеком, который знает, что он находится на несколько ступень выше остальных и потому не видя и малейшей необходимости лишний раз это доказывать.       — Опять пытаешься оскорбить меня? — почти снисходительно бросил Реддл таким легким тоном, что желудок Гарри противно сжался. — Как жаль. А ведь я твои глаза нахожу довольно очаровательными.       Эти слова врезались в мозг подобно тонким, ледяным иглам. Гарри медленно моргнул, не сразу понимая, произошло это на самом деле или его сознание дало сбой, породив настолько бредовую галлюцинацию. Можно подумать, что у него случилось короткое замыкание, и все работоспособные механизмы головного мозга одновременно отказали, будучи не способными обработать произошедшее должным образом.       Затем, когда он все-таки смог отряхнуться от наваждения, что-то внутри Гарри моментально взбунтовалось. Напряжение сдавило плечи, вонзилось под лопатки, а кровь закипела, словно кто-то плеснул в вены расплавленный металл, выжигая сосуды под тонкой кожей. Как назло, в воспоминаниях услужливо всплыло абсурдное предложение Реддла о дуэли — и то, что он должен будет сделать, если потерпит поражение. Оно было настолько же неожиданно и противоестественно для Реддла, как и только что неуместно брошенный комментарий про красоту его глаз. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь он окажется в ситуации, когда Волдеморт делает ему комплементы и откровенно домогается. Гарри стиснул зубы, чувствуя как ярость вновь поднимается всполохами в груди, распространяясь по всему телу, ускоряя пульс до бешенного, оглушающего ритма.       «Интересно, думал ли он о красоте глаз Лили Поттер, когда та только потеряв мужа, чуть ли не на коленях умоляла монстра не убивать их единственного сына? — мелькнула горестная и мучительная мысль. — Или когда годовалый ребенок захлебывался в слезах под прицелом палочки, напуганный, не понимающий что происходит и почему мама не двигается?»       Гарри был уверен, что нет.       — Пошел к черту, Реддл, — разъяренно оскалился Гарри и толкнул того в грудь.       Бесполезно. Староста оказался неподвижен как скала: ни сдвинуть и не обойти. Мерзавец даже не поморщился, не переместившись и на миллиметр назад, отчего ассоциация с холодной, каменной скульптурой только усилилась. Гарри не удивился бы, окажись, что Реддл даже не почувствовал его удара.       Между бровей Реддла пролегла тонкая складка. Он выдержал долгую паузу, словно специально усиливая напряжение, что вилось между ними подобно плотному клубку змей, а затем усмехнулся. В этой улыбке было что-то мрачное, некий скрытый садистский подтекст, не поддающийся расшифровке, но который Гарри смог распознать даже сквозь фальшивые слои мягкости и показного радушия. Было больше похоже на то, что у Реддла защемило нерв: до того тьма, плескавшаяся в глазах, расходилась в резком контрасте с безграничной теплотой, написанной на бледном лице. В сердце Гарри закралось беспокойство, когда вместо ожидаемой демонстрации задетого самолюбия, улыбка Реддла стала в разы более любезной, чем когда-либо прежде. Казалось, еще чуть — чуть и над его головой засияет божественный нимб.       — Не привык к комплиментам? — проворковал Реддл невероятно соблазнительным тоном, намеренно наклоняясь ближе. Он вторгся в личное пространство без малейшего колебания, вынуждая Гарри откинуться назад, чтобы не ощущать теплого дыхания на своей коже. Темные глаза сощурились в идеальные полумесяцы от театральной лучезарной улыбки, красующейся на губах. — Как правило, в культурном обществе в ответ обычно выражают благодарность.       — Избавь меня от этого, — не купившись на чужое лицемерие, язвительно отрезал Гарри, сморщив нос от тяжелого мятного запаха, ставшим более навязчивым и невыносимым из-за сократившегося расстояния. — И засунь свои комплименты себе же в зад. Мне и без них прекрасно живется.       Реддл бархатно рассмеялся, не отводя внимательного жалящего взгляда, от которого Гарри хотелось взвыть — настолько он действовал на нервы. В этом красивом звуке не было и грамма искреннего веселья. Безупречная мелодичность каждого негромкого смешка и их четко выверенная идеальность также доводили до белого каления: Гарри не понимал зачем Реддл притворялся доброжелательным, разыгрывая этот дешевый фарс, когда взаимное неприятие по отношению друг к другу являлось очевидным для них обоих.       Слизеринец был достаточно умен, чтобы осознавать когда от маскарада нет никакого толку и нужно менять стратегию. У него наверняка был припрятан целый арсенал запасных ходов, но вместо того, чтобы перейти к их немедленному осуществлению, Реддл с завидной целеустремленностью раз за разом стучался в глухо заколоченную дверь, а не как обычно безжалостно выносил препятствие со своего пути. У Гарри возникло неприятное ощущение, словно Реддл намеренно испытывал его терпение подобными действиями. Или же, как и в случае с Джинни, был терпелив и добр, ожидая что Гарри проникнется к нему симпатией и тоже послушно откроет дорогу в свое сердце. Как он там говорил: «Если уж я решил, то неприменно очарую того, кто мне нужен»? Как бы не так, лживая, скользкая и гадкая дрянь.       — Это начинает утомлять, Гарри, — вкрадчиво сказал Реддл, вплетая в голос тщательно дозированные нотки разочарования. Он положил руки на напряженные плечи Гарри, легкими движениями стряхивая с них несуществующую пыль. Это прикосновение было аккуратным, почти по дружески заботливым и оттого особенно отвратительным. У Гарри потемнело в глазах от вспыхнувшего раздражения, а мышцы всего тела инстинктивно напряглись, словно собираясь сбросить чужие руки, но в конечном итоге так и не сделав этого, крепче впиваясь пальцами в края парты, царапая ее поверхность. — Почему бы тебе не умерить свой пыл и поговорить со мной более спокойно, не провоцируя очередной конфликт?       — Я не принимаю твое предложение о дуэли, — непреклонно отчеканил Гарри отрывистым тоном, заставляя улыбку Реддла застыть. У Гарри уже по горло стояла привычка старосты юлить и окольными путями подбираться к сути, поэтому он сознательно перехватил инициативу в свои руки, устав плясать под чужую дудку подобно безмоглому бабуину. — Я не хочу с тобой сражаться.       — Мне казалось, что я тебе не нравлюсь, — протянул Реддл с ленивой, нарочито небрежной насмешкой, от которой лицо Гарри скривилось, выдав целый калейдоскоп отрицательных эмоций.       Реддл слегка склонил голову к плечу, разглядывая медленно, но неотвратимо закипающего Гарри из-под густых ресниц с безудержным интересом искусного палача, получившим в руки редкую диковинную зверушку. Его взгляд неторопливо скользил от подрагивающих от лютой злости сухих бледных губ к подбородку, поднимаясь выше к ровной переносице, затем к сурово сведенным вместе темным бровям, частично скрытым взъерошенными угольными волосами и напоследок вновь останавливаясь на сверкающих за линзами очков пронзительных зеленых глазах. Челюсть Гарри напряглась, высокие скулы заострились и он с трудом подавил неконтролируемый порыв замахнуться и познакомить свой лоб с аккуратненьким носом Реддла, подпортив хоть в чем-то показную безупречность. О, как же Гарри хотелось придушить ублюдка, не сколько за слова, сколько за этот притворно- наигранный удивленный голос, который растекался в ушах словно мед, заставляя глаз предательски подергиваться.       — Так и есть, — подтвердил Гарри таким тоном, будто сама возможность обратного находилась далеко за пределами здравого смысла. — Но это не значит, что мне хочется вновь отправить тебя в Больничное крыло.       Реддл сузил глаза, скрывая то, как они гневно сверкнули и жуткую тень, на мгновение мелькнувшую в них, подобно тяжелому осадку опечатавшись в неподвижных зрачках, загоревшись недобрым тревожно- красным огоньком. В пустом кабинете наступила тишина, заставив волоски на теле Гарри зашевелиться от мурашек, пробежавших по коже.       Гарри знал, что нарывался. Но почему он должен был отступать и все время сдерживаться, словно вина была исключительно на нем? Да, он совершил непозволительно много ошибок, подпуская к себе объект безудержной ненависти на опасно близкое расстояние, но и Реддл был далеко не сахаром. Никогда им не был. Отступить сейчас — все равно что проиграть, дать Реддлу то, чего он хочет. Реддл только этого и добивался: искал слабость, брешь в острой защите Гарри, чтобы ухватиться за нее и тараном проломить, обнажив все то, что пряталось и тщательно скрывалось под слоями горячего гнева, который все никак не удавалось удержать в узде.       Спустя очередной долгий, мучительный отрезок времени Реддл наконец-то бесшумно ухмыльнулся. Красивые изогнутые губы разомкнулись, обнажая ровный ряд белых зубов, которые вполне могли бы сойти за влажную мечту всех зубных фей, если бы они существовали в действительности. Лишь после этого Реддл все-таки неохотно сдвинулся назад, напоследок легко сжав напраженные плечи, всколзь пробежав тонкими, по змеиному ловкими, пальцами вниз, едва задевая запястья. Гарри моментально их отдернул, не сумев спрятать брезгливость, что тенью легла на лицо, прежде, чем смог подавить ее в недрах своей души.       Только сейчас Гарри получил возможность вдохнуть глубже, не отравляя себя удушающей смесью свежей мяты и чего-то неуловимо горьковато сладкого. Запах царапал горло, вызывал неприятное жжение в носу и отдавался болезненным покалыванием в глазах, обжигая нежную слизистую. Гарри невольно моргнул, отгоняя пелену и расправляя затекшие плечи, чувствуя как напряжение понемногу отпускает, когда Реддл больше не позволял себе бесцеремонных прикосновений, отдалившись на приемлемое расстояние.       Как ни странно, Гарри отчего-то всегда был уверен, что тот не выносит чужих касаний, независимо от того насколько доверенными лицами были окружавшие его пешки. Сколько бы он ни наблюдал за ним в Омуте или ни смотрел на мир глазами взрослого Волдеморта, Реддл неизменно оставался для остальных недосягаемым, не позволяя прикасаться к себе без страха смерти, делая исключение лишь для своей любимой чешуйчатой зверушки. Максимум, что он мог позволить, так это благоговейно целовать подолы его мантии, что Пожиратели покорно и делали, воспринимая подобное унижение как высшую честь. И все же, даже тут, в этом времени, когда эго Реддла еще не раздулось до катастрофических масштабов, Гарри не мог припомнить ситуаций, где его намеренно касались. Напротив, казалось, этот засранец получал какое-то извращенное удовольствие от того, что сам вторгался в личное пространство других, не позволяя провернуть с собой подобный трюк в ответ. Шаг ближе допустимого грозил неминуемой расплатой, тогда как он сам легко переступал любые границы, словно они существовали только для других и на него не распространялись.       Шею Гарри обожгло фантомной болью. Пальцы его рук слегка дрогнули, словно желая расцарапать ее на ошметки. Он прекрасно знал, что следов давно не осталось, что кожа там гладкая и целая, но воспоминание того ужаса, которое он увидел утром в зеркале вызывало дурноту. Ему все равно хотелось содрать кожу на ней до самых костей и сжечь в адском пламени, навсегда стерев призрачные следы.       — Твоя вера в свои способности впечатляет, — все с той же лукавой, неприятно спокойной улыбкой, хмыкнул Реддл, смотря на него вполоборота. Гарри готов был поклясться, что его слух уловил сдержанный, яростный скрежет зубов, который нельзя было списать на скрип половицы под ботинками старосты. — Можешь не переживать, я могу гарантировать, что до травмоопасных ситуаций не дойдет. Это будет обычная… дружеская дуэль. — Он сделал небольшую паузу, чуть отпустив ресницы и этим иллюзорно смягчив взгляд. — Чтобы разрешить между нами последние недомолвки.       Солнце освещало кабинет, проникая внутрь сквозь высокие старинные окна с нараспашку открытыми толстыми, плотными шторами. Яркие лучи, уже утратившие былое тепло, отражались блеском от гладких парт, падали полосами на пол, огибая покрытые тонкой пылью корешки книг. Гарри слышал за окном отдаленное пение птиц, которые дружно провожали последние теплые дни в октябре, за которыми последует дождливый сезон, что не принесет ничего кроме слякоти и усилившихся холодов. Но и этого было недостаточно, чтобы разбавить угнетающую атмосферу, что вилась вокруг Реддла, как удушливый смог, выкачивая и поглащая все светлое и дышащее жизнью, что его окружало.       Его шаги были размеренными, точными и тихими, как если бы он крался, а не свободно расхаживал по кабинету. Свет любовно игрался на его коже, делая лицо ангельски красивым, превращая безрадостный черный в глазах в приятный карамельный. Лучи скользили по величественно расправленным плечам и сложенным позади рукам, подчеркивая змеиную плавность и грациозность размеренных движений. Казалось, что солнце старалось проникнуть сквозь толстые слои безжалостного льда, которыми Реддл окутал себя подобно защитному панцирю древней тысячилетней черепахи. Но снова и снова терпело неминуемое поражение, безнадежно проигрывая тьме, отравившую чужую израненную душу. Поэтому оно лишь осторожно обводило его контуры, направляя на него последние угасающие силы, словно заботливая мать, покрывающая нежными поцелуями лицо любимого сына.       — Условия меня не устраивают, — проглотив камень, образовавшийся в горле, проговорил Гарри, ощущая как тяжесть в грудной клетке становится все невыносимей. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на столе, на котором он остался сидеть даже когда Реддл отдалился. Его взгляд цепко преследовал старосту по пятам, задерживаясь и фиксируя каждое проделанное им движение, так и ожидая какого-нибудь подвоха. — Я в любом случае отказываюсь.       Реддл издал какой-то непонятный звук: средний между смешком и раздосадованным вздохом. Он неспеша повернулся к нему, одарив испытующим колким взглядом, пронзив им насквозь, выбивая из него дух даже без применения магии. Гарри до крови прикусил язык, чувствуя как резкие слова настойчиво вертятся на кончике, грозясь вырваться наружу, потопив кабинет в непристойных ругательствах, оставив под впечатлением даже несностного Пивза.       Ему хотелось притвориться слабоумным и все-таки принять великодушное предложение Реддла начистить ему морду. Или вновь прописать тому кулаком по лицу, сломав нос. Но пугающие слова Айсис, разумные наставления Дамблдора и просьбы Драко цепями сковывали его по рукам и ногам, отчего ему ничего не оставалось, кроме как притворяться сдержанным и уравновешенным. Словно это не он мысленно уже успел избить Реддла свыше десятка раз и сплясать чечетку на его прахе.       Гарри кривил душой, когда позволял подобным фантазиям захватывать разум. Недавняя стычка доказала, что он не был способен прикончить Реддла, каким бы решительным не был в своем гневе. Только от одной мысли о том, чтобы убить старосту, внутри него просыпалось необъяснимо тревожное чувство, которое холодом обжигало грудную клетку. Если бы Гарри не знал лучше, то подумал бы что ощущает страх смерти Волдеморта. Но того здесь не было, а его молодая версия и не догадывалась о связи, транслируя каждую вспышку сильных эмоций сквозь шрам, словно запись по радио.       — Секунду назад ты казался более уверенным в своей победе, — произнес Реддл тихим и холодным голосом, делая шаг навстречу, отчего Гарри незамедлительно подобрался. — А теперь будто уже готов к поражению.       Его губы изогнулись в тонкой насмешке, от которой повеяло могильным холодом.       — Ты напуган?       Вопрос был тихим, но от того не менее ядовитым в своей провокации. Гарри почувствовал как его ладони вспотели, а сердце забилось быстрее. Гнев запульсировал в висках, вызывая острую мигрень. Ему пришлось судорожно сжать свои кулаки, опасаясь очередного срыва, который непременно закончится тем, что кто-то из них попадет на незапланированный визит на сеанс лечения к мадам Бэррел.       Его пальцы задели что-то теплое и он покосился в ту сторону, натыкаясь на свою палочку, которая спокойно лежала непдалеку от его ладони. Очевидно, нарочно оставленная Реддлом, чтобы заставить напасть первым, когда он добьется своего и выведет из себя, подарив необходимую дуэль. Это было тоже самое, как если бы Реддл тряс куском мяса, перед голодным и бешенным псом, при этом осознавая, что в роли наживки выступал он сам. Сквозь сковавшую каждую мышцу напряжение, Гарри нарочито небрежно соскальзнул с поверхности парты, прихватив палочку и усаживаясь на стул. Он откинулся спиной на грубую спинку, складывая руки на груди и закидывая одну ногу на другую под неослабевающим вниманием Реддла. Палочка так и осталась безвольно покоиться в его кармане, отгоняя соблазн пустить парочку проклятий в воздух.       Гарри стал небрежным. Он вновь допустил ситуацию, где Реддл лишил его палочки еще до того, как он успел осознать что происходит. Почему он стал настолько невнимательным, прыгая в глубокую яму, даже прекрасно осознавая, что это ловушка? Гарри как ни кому другому было известно, что он всегда отличался горячим темпераментом, который доставлял ему проблемы. Но горячий темперамент прежде не делал из него агрессивного, истеричного тупицу, в которого он превращался сейчас, стоило Реддлу замоячить на горизонте. Почему ему никак не удается взять себя в руки?       — Я просто подумывал поддаться, — наконец сказал он сухо, отводя взгляд на исписанную заумными формулами и мудренными чертежами доску. Он не понимал ни слова, но это не имело значения, пока он мог свободно притворяться заинтересованным в их изучении, давая себе пространство и время для формулировки ответа. — Опасался в случае выигрыша в дребезги разбить и без того жалко хрупкую самооценку своего оппонента.       — Какое поразительное благородство, — отозвался Реддл. В его голосе звучала неподдельная насмешка, способная снести с ног и слона. — Очень не по-слизерински.       Гарри пробежался глазами по многогранной фигуре, быстро подсчитывая двенадцать четко вырисованных граней. Чуть ниже красовалась надпись, выведенная аккуратным каллиграфическим почерком с завитушками: «тригонтритетраэдр». И далее, если Гарри правильно понял, более мелким шрифтом располагались его характеристики и способы применения в связке с магическими заклинаниями. На древние руны не похоже, это та самая глубоко обожаемая Гермионой нумерология? Гарри даже постаравшись вникнуть, все равно не смог ничего разобрать, потерявшись в излишне научных объяснениях, от которых крыша ехала столь же стремительно, как и от слащавых речей Реддла.       Тот выжидательно пожирал его взглядом, частично перекрывая своим телом половину доски, где были начерчены еще несколько странных фигур, создавая какой-то особый шифр, который Гарри не было дано разгадать. Реддл сдержанно стоял напротив вальяжно развалившегося на стуле Гарри, терпеливо ожидая ответа. Гнев Поттера постепенно превращался из неистового буйного пламени в контролируемо обжигающий, чем сильнее он впадал в полное недоумение, стараясь уловить хотя бы примерный смысл написанного, безбожно спотыкаясь на каждом слове. Внутри него вспыхнуло уважение и восхищение подругой, которая щелкала подобное как орехи. А на третьем курсе так вообще, изучать одновременно все предметы, отлично разобравшись в каждом. Гермиона была потрясающей.       Шрам стрельнуло мимолетной болью, возвращая Гарри в кабинет. Он ощущал тихое недовольство Реддла кожей, определенно заметившего как Гарии отвлекся на какие-то свои размышления.       — Если я прямо сейчас двину тебе в нос, — спокойно поинтересовался Гарри, будучи не способным отпустить эту навязчивую мысль, даже когда отключил мозг, стараясь ни о чем не думать в отношении Реддла, чтобы не выжечь последние нервные клетки, которым каким-то чудом удалось выжить в течение этого разговора. — Это будет достаточно по-слизерински, чтобы ты понял, что мой ответ все еще «нет»?       Улыбка Реддла стала тоньше, холоднее и разы более опасной. Как лезвие, доведенное до идеальной остроты, готовое в любую секунду вонзиться кому-нибудь в глотку. В ней появилось что-то плотоядное, когда он, не желая мириться с частичным игнорированием своей важной персоны, положил руки на парту по другую сторону, нависая над Гарри и этим почти ненавязчивым, на первый взгляд действием, полностью перекрывая обзор на доску.       Не имея особого выбора, Гарри оказался вынужден вновь полностью сосредоточится на докучливом ублюдке. Стоило ему это сделать, как глаза Реддла незамедлительно сменили оттенок на более светлый, не скрывая удовлетворение, что засияло в них подобно праздничным фейрверкам, когда он добился своего. Темные волосы, слегка вившиеся на концах, чуть выбились с идеальной укладки и у Гарри зачесались подушечки пальцев от мелочного желания выдрать густые блестящие пряди с корнем, собственноручно подарив ушлепку лысину, которой он будет сверкать в далеком будущем. Возможно, желание сломать Реддлу нос было связано со схожей причиной: в будущем ему прекрасно жилось без пропорционального греческого носа, оставив вместо него несуразные тонкие щелочки, отдалившись от человеческого облика настолько далеко, насколько это было возможно. Гарри всего-то хотел вызваться добровольцем и помочь ускорить это незавидное превращение в уродливую химеру, чья змеевидная маска навсегда размыла точенные черты красавчика и сердцееда Тома Реддла в яйцеголовое белое нечто.       — Любопытный вопрос, — хмыкнул Реддл, растягивая слова, словно патоку и какая-то часть этого приторного тона отдаленно напомнила излюбленную высокопарную речь Малфоев. От этого сходства Гарри невольно пробрала липкая дрожь. — Агрессивный магловский мордобой, знаешь ли, больше свойственен безрассудным варварам с Гриффиндора.       — Надо же, — Гарри поднял бровь, скривив губы в сердитой гримасе. Слова приходилось буквально выталкивать из горла, насильно заставляя губы двигаться, складываясь в звуки. — А что же тогда свойственно твоему обожаемому Слизерину?       Реддл выпрямился, будто только и ждал этого вопроса. Он осторожно убрал руки с парты, выпрямив позвоночник в ровную, по королевски высокомерную осанку, которая со стороны казалась аномально безупречной и болезненной. Такой, какой у обычного человека не должно никогда быть. Но Реддл ведь давно уже не человек, верно? С тех самых пор как решился создать первый крестраж, испачкав руки в крови невиновного. Или это произошло значительно раньше?       Эта мысль подействовала отрезвляюще.       Он тяжело сглотнул едкую слюну, которая безажлостно шкрябала пересохшее горло. Был ли вообще Реддл когда-нибудь человеком? Или уже родился злобной тварью, обреченной на бессмысленное и жестокое существование? Могла бы жизнь гениального ребенка сложиться иначе, если бы Реддл-старший по настоящему полюбил отчаявшуюся Меропу без застеляющего взор зелья Амортенции? Или, если бы Меропа смогла выжить, справиться с лимеренцией, отпустить свою одержимую манию к незаслуживающему этого человеку, и подарить сыну прелестную и искреннюю материнскую любовь, которой тот навечно оказался лишен?       Точно ли неспособность Реддла испытывать человеческие эмоции и теплые привязанности связана с его греховным зачатием с помощью амортенции? Или это передалось по наследству от семьи по материнской линии? Гарри не был силен в психологии, в отличие от Гермионы, что была хороша во всем, но кое-что все-таки смыслил. Мраксы многие поколения продолжали род путем близкородственных связей: сестры рожали от братьев, дочери от отцов, племянницы от дядь. Это все вырастало во многие отклонения, которые проявлялись физически в виде редкой стадии уродливости, но и откладывалось психологически, оставляя примитивные инстинкты хищников, отнимая те качества, что делали человека человеком. Никакой морали и сочувствия, лишь садизм и жестокость, подкрепленная навязчивой мыслью о продолжении рода и сохранении чистоты исключительной крови Салазара Слизерина. Того самого, что беспечно сидел в картине, посыпая все упреками и жалуясь на одолевшую его скуку.       Реддл не так уж от них и отличался, не считая унаследованной от отца прекрасной внешности и незавидного острого ума. Он жесток, беспощаден, высокомерен, кичился кровью Слизерина в своих жилах, получал удовольствие от чужих страданий и, как и они, не испытывал любви и привязанности. У него была лишь ярость, радость и… одержимость. Могла ли его мать в самом деле не страстно любить Тома- старшего, а испытывать всепоглащающую одержимость, которая заставила ее пойти на этот безнадежный шаг, зельем очаровав красивого магла? Точно ли несчастная восемнадцатилетняя девушка была влюблена, а не воспринимала его как диковинку, что так отличался от безобразных отца и брата?       Мог ли Реддл стать хорошим человеком, усынови его в детстве любящие родители и подарив безопасную и беззаботную юность? Или психические расстройства и кровожадная натура все равно взяли над ним вверх?       Смог бы Реддл измениться или он в любом случае стал чудовищем, которого, несмотря ни на что, нужно уничтожить?       — Амбициозность, хитрость и целеустремленность, — мягко произнес Реддл без колебаний, но лишь после того как убедился, что внимание Гарри все еще сосредоточенно исключительно на нем, не догадываясь в каком направлении текут его мысли. — Качества, которых, будем честны, тебе явно не хватает.       Гарри коротко усмехнулся, без тени веселья закатывая глаза к высокому потолку, где медленно парили толстые белые свечи с незажженным фитилем. В висках заныла тупая боль, которая не имела никакой связи с притихшим шрамом. Почему он вообще стал думать о наличии человечности у такого как Реддл? Сейчас у него ее нет, поэтому никаких «если» не существует. Никакой надежды нет и даже будь она, то что? Что он мог сделать? И, самое главное, зачем? Жертвовать всем ради возможного счастья ублюдка, что превратил его жизнь в сплошное несчастье, он не собирался. Ему нужно было лишь вернуться домой в свое время, спасти друзей и уничтожить крестражи, а все остальное не имело значения.       — Должно быть мне послышалось, — когда Гарри опустил голову, отнимая взгляд от свеч, его издевательский голос стал таким же слащаво- любезным, как и у Реддла несколько минут назад. — Возможно, ты хотел сказать: лживость, трусость и умение бить в спину?       Он слегка наклонился вперед, положив локти на парту и теперь уже сам вторгаясь в личное пространство Реддла, задирая голову, чтобы продолжать смотреть в это нервирующе лицо с приклееной благосклонной гримасой богослуживца. В отличие от Гарри, тот даже не подумал отклониться, и от этого показного высокомерного жеста у Гарри на лице чуть вздулись вены. Этот жест так и кричал, насколько попытка Гарри надавить своим присутствием была тщедушно слабой и смешной. Реддл остался неподвижен, спокойно принимая наглое вторжение как должное и само собой разумеющееся. Только глаза заинтересованно сощурились, а брови чуть вздрогнули в удовлетворении, словно Гарри сделал именно то, чего от него ожидали.       — В таком случае, да, — с вызовом выплюнул Гарри, сожалея, что не может подкрепить свое заявление парочкой проклятий. — Этого мне действительно не достает.       Реддл прикрыл глаза, издавая глухой смешок. Где-то за дверью послышался громогласный гогот пронесшегося мимо счастливого Пивза, за которым следом понеслись возмущенные и гневные вскрики потревоженных его выходкой картин. Этот хаотичный звук создавал острый контраст с мертвым безмолвием кабинета. Когда шум утих, а коридор вновь погрузился в тишину, Реддл медленно открыл глаза, сразу находя настороженный взгляд Гарри. Малиново-золотистые радужки смотрели на него с эмоцией, которую Гарри не понимал, но ощущал ее анормальность. В них искрилось неподдельное веселье, яркое и неуместное, но такое, от которого у него на секунду перехватило дыхание. Хоть это и выглядело как радость, Гарри чувствовал, что в своей сути ею это не являлось. Улыбка выглядела слишком широкой, чтобы быть безобидной. Демонстрировала неестественно острые клыки в маньяческом полуоскале, от которого несло опасностью за версту.       От это картины Гарри затошнило. Ему потребовалось собрать всю свою силу воли, чтобы не отшатнуться, окружив себя многослойным защитным барьером.       — Ты даже не осознаешь насколько ты забавный, — сквозь заливистый смех, признался Реддл.       Его плечи слегка подрагивали, будто смех прорывался наружу против его воли. Небрежным движением Реддл смахнул черную челку со своих глаз. Его пальцы демонстрированно скользили по мягким волосам в сторону виска, делая это слишком медленно, специально позволяя Гарри в подробностях рассмотреть каждую деталь этого жеста, словно издеваясь. Он выглядел расслабленным, как если все происходящее искренне его развлекало, пока сам Гарри боролся с очередным приступом омерзения, не разделяя чужого веселья.       — Хочешь попросить меня преподать тебе парочку уроков? — насмешливо спросил Гарри, заставляя свой голос звучать ровно, хотя челюсть ощущалась почти деревянной от того, как сильно он ее напрягал.       Пальцы на краю парты сжались до побеления костяшек, ногтями впиваясь в мягкую кожу, раздирая ее до неглубоких ран, только чтобы удержать гнев внутри. Гарри действительно начинал беспокоиться на счет того, как много ярости его стало переполнять с тех самых пор, как они с Драко оказались здесь.       Спокойствие. Ему нужно сохранять спокойствие. Очистить сознание. Освободиться от всех эмоций. Сосредоточиться. Задержать дыхание. Или на что-нибудь отвлечься… Например, вспомнить всех игроков из команды Пушки Педдл. Рону они очень нравятся. Итак, первый игрок: Джоуи Дженкинс — впечатляющий загонщик, обладающий отличными навыками в отбивании бланджеров в противников…       — Воздержусь, — с ленивой полуулыбкой, игриво отказался Реддл, уже не смеясь столь открыто. Его плечи и осанка вернули прежнюю безупречную резкость, как и оставшийся прямым пристальный взгляд, умертвив скачущие в них смешинки. — Что такого ужасного в твоих секретах, раз ты так не хочешь ими делиться?       Гарри ощетинился, едва Реддл посмел ступить на запретную зону их бессмысленного диалога. Этот вопрос звучал по детски невинно, как если бы староста и правда не понимал, почему Гарри не хотел ему доверять. Но в этом самом «невинном» тоне, сквозила все та же скользкая провокация, от которой хотелось сбежать, до того она раздражала своим лицемерным притворством.       — Секреты, на то и секреты, что их предпочитают хранить в тайне, — вырвалось у него сквозь зубы под чужой скептический прищур.       Реддл некоторое время подождал, но поняв, что больше никакого ответа не последует, фыркнул, все с той же хищной грацией огибая парту. Сев по правую руку от Гарри, он полностью развернулся к нему, удобно устраиваясь в ограниченном пространстве. Положив руку на парту, он подпер ладонью щеку, смотря на него под легким наклоном головы, таким способом избегая лучей, попадающих на глаза. Его поза была расслабленной и непозволительно самоуверенной, отличаясь от застывшей холодности многовекового ледника, в который обратился Гарри, стоило тому вновь оказаться близко. Каждый мускул его тела был напряжен подобно натянутым струнам, готовым отреагировать в случае угрозы.       Гарри цеплялся за каждый маленький жест, ожидая сам не зная чего. Он следил за медленно играющими пальцами, отбивающими тихий ритм на поверхности парты. За легким поворотом головы, за тенью улыбки на губах, что так отличались от тонкой полоски, которая позже будет у Волдеморта вместо рта. Реддл заполнял собой пространство, вытесняя даже кислород, оставляя висеть в воздухе лишь удушливый запах травы. Гарри уже начинал ненавидеть мяту всеми фибрами души.       — Понимаешь, Гарри, — чистым голосом, лишенным примесей неловкости, говорит Реддл, заглядывая ему прямо в глаза. — Я не могу остаться в стороне, пока твои тайны касаются меня.       Гарри вскинулся, только чудом не запутавшись в широких рукавах мантии. Ткань зацепилась о парту и это мимолетное неудобство только подлило масла в огонь. Сила презрения, читавшаяся в его глазах, высказывала его мнение по поводу слов Реддла громче любых существующих слов. Он язвительно задрал подбородок вверх, чувствуя как кровь приливает к лицу, подстегнутая зудевшей в венах злостью, требующей выхода. Он был готов излить длительную оскорбительную речь Реддлу прямо в лицо, позволив себе крошечную слабость, эту отдушину спустя столь долгий период удерживаемого им терпения, пока он был вынужден выслушать весь тот бред, что методично лился с чужого рта.       Спокойствие.       Приводящая в себя пощечина не заставила себя ждать. Гарри сомкнул губы в тонкую побелевшую линию, мысленно выливая на себя ведро ледяной воды. Представляя как холод обжигает кожу, гася пожар внутри, он обратно скатился на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло под его весом, сливаясь с негромким постукиванием пальцев Реддла по парте. Сердце стучало где-то в горле, но он упрямо заставил дыхание выровняться, утихомирив хаос внутри.       Точно, Пушки Педдл. Нужно думать о Пушках Педдл и сохранять хладнокровие. Первый Джоуи Дженкинс, затем… Кто там дальше? Драго... Драгомир Горгович? Гарри нахмурился, вспоминая их расстановку на поле. Какая у него позиция? Рон, кажется, говорил, что охотник… Да, точно, охотник. Тот самый, который получил рекорд по числу уроненных квоффлов.       — Каким образом ты решил, — сдержанно произнес Гарри, переводя хмурый взгляд на парту. — Что они…       — Мисс Миртл Уоррен и твои беспочвенные, не подкрепленные доказательствами обвинения, — настойчиво прервал его Реддл, делая особенно тяжелый акцент на том, что его слова не более, чем клевета. Его жуткие глаза были настолько сфокусированы на Гарри, что за последние несколько минут он ни разу не моргнул. — И твоя расстраивающая, словно закоренившаяся ненависть ко мне с самой первой встречи.       Гарри промолчал, ясно понимая к чему тот клонит. Впрочем, Реддлу, похоже, ответ особо и не был нужен. Неожиданно, будто по щелчку пальцев, его тон переменился, смягчившись, продолжая более бесстрастно, почти равнодушно:       — Не хочешь дуэли? Хорошо.       Он так легко пошел на попятую, что Гарри замешкался, не предсказав столь стремительной уступки. Все мысли сбились в беспорядочную кучу и рассыпались как стая птиц, сбивая с размышлений о команде по квиддичу. Он настороженно покосился на Реддла, выискивая подвох в словах, который просто где-то должен быть. Оставалось лишь его найти.       — Давай начнем с малого. Тебе требуется всего-то сказать: кто твой информатор? - добавил Реддл и его губы разукрасила паскудная улыбка, мигом возвращая огорошенному Гарри самообладание. — Это не такой уж и сложный вопрос, верно?       Гарри заставил себя медленно выдохнуть. У него был на него подготовленный ответ, которому он и собирался придерживаться с тех самых пор, как проболтался в кладовке у Слизнорта. В этих вопросах не было ничего особенного. Ничего, что само по себе могло так стремительно пошатывать его самообладание, лишать способности мыслить трезво, выбивая у него почву из-под ног.              И все же это происходило.       Одного взгляда на старосту было достаточно, чтобы он закипал от злости, отключал мозг и бесконечно подставлялся, снова и снова. Как какой-то раздражительный ребенок, а не взрослый, что прошел через куда более страшные вещи, чем коммуникация с подростком с завышенной самооценкой и тяжелым психопатическим расстройством личности.       Гарри словил себя на неприятной мысли, что каким-то образом стал уподобляться Волдеморту в несдержанности и ускользающем контроле над гневом. Ублюдок не видел смысла держать его в узде, позволяя ему распаляться и сжигать все вокруг. Он уничтожал и не щадил никого, кто в момент вспышки оказывался рядом. Гарри уверен, что ему и десяти лет не хватит, чтобы сосчитать количество им убитых, когда тот выходил из себя даже по самым незначительным пустякам. Прямо как Гарри сейчас. И он не хотел превращаться в него, создавая еще одну причину, по которым Волдеморт мог бы сказать, что они «похожи».       — У меня нет информатора, я лишь… — Гарри запнулся, подбирая правильные слава. — Собрал слухи.       — Слухи? — недоверчиво переспросил Реддл, перестав отбивать пальцами мелодичную дробь. Скептицизм был четко написан на его лице. Он даже не собирался скрывать как много сомнений у него вызывала полученная информация.       — Да, слухи, — резко повторил Гарри, неосознанно проследив за тем как Реддл задумчиво сморщил нос, что-то быстро просчитывая в своей голове. — Настолько тяжело поверить, что об идеальном тебе кто-то думает в негативном ключе и в чем-то подозревает? Пора бы повзрослеть, Реддл. Каким бы образцовым ты не пытался казаться, это все равно не меняет твоей прогнившей сути.       — Имена, Гарри, — и глазом не моргнув на очередную порцию оскорблений, шелковым голосом повторил Реддл, безэмоциональной улыбкой скривив углы рта. — Назови мне их.       Попытка отвести разговор на типичные пререкания обратилась провалом. Реддл вцепился в ответ Гарри, как голодный хищник в добычу, не позволяя отвлекаться на сторонние темы.       Солнце успело за эти полчаса затеряться среди плотных облаков, погружая кабинет в полутьму. Птичье пение прервалось, заменяясь мелкими ударами начавшегося дождя, который с каждой секундой хлестал по стеклам все сильнее. Гарри почувствовал его холод даже сидя внутри теплого кабинета, хотя, возможно, это было связано с мрачной компанией. У Гарри запульсировало в висках, когда с его губ сорвался отрывистый ответ:       — Я не знаю.       Сомнений в том, зачем ему понадобилось знать имена, не возникало. Маниакальный блеск, затаившийся на дне глаз, лишь укреплял это подозрение, пусть Реддл и сохранял приевшуюся собранность также хорошо, как и всегда. Как для человека, что предпочитал избавляться от паразитов вне очереди, должно быть сама мысль о том, что кто-то осмелился распускать опасные слухи за его спиной, была неимоверно нервирующей. Такие вещи привлекали ненужное внимание нежелательных людей. Вряд-ли он хотел повторения истории, чтобы появились еще люди, которые будут подозревать его в чем-то, как Дамблдор, что видел его истинную сущность. Реддл предпочитал держать подобные вещи под не ослабляющим контролем, и такие мелочи могли выйти ему боком, обернувшись неприятными последствиями. Он не захочет рисковать, особенно сейчас, когда до совершеннолетия и окончания Хогвартса остались считанные месяцы. После он постарается заполучить должность преподавателя, получив отказ, отправится в «Горбин и Бэрк», убьет Хэпзибу Смит, украдет чашу Пуффендуя, медальон Слизерина и скроется на долгое время, пропав неизвестно куда. Он не позволит нарушить тщательно выстроенный план из-за чьей-то болтливости.       Даже если чужой страх, благоговение и слепая покорность подпитывали чувство собственного достоинства, Реддл был не был дураком, чтобы позволять этому просочиться за пределы гостиной Слизерина. Если закрыть глаза на многие очевидные недостатки факультета змей, то их главным достоинством можно было назвать поразительную сплоченность, которую слизеринцы испытывали в отношении друг друга. Что бы не происходило внутри, это никогда не становилось темой для пересудов в других факультетах, и их секреты, какими бы порочными они не были, не утекали к преподавателям и администрации школы. Никто не видел смысла разбалтывать тайное тем, кто не был им равным. Да и уверенность в том, что Реддл истинный наследник Слизерина была широко распространена лишь в закрытых кругах, обсуждения которых не выносилось на публику. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Реддл возжелал узнать имена потенциальных предателей.       — Гарри, перестань испытывать мое терпение, — тоном, в котором больше не было тепла, невозмутимо сказал Реддл, взглядом пригвоздив к месту.       Нет, он скорее приказал, чем сказал. Эти замашки командира, словно все и каждый обязаны перед ним склониться, пробуждали внутри Гарри глухую злобу, от которой хотелось молча биться головой об стену, чтобы хотя бы немного прочистить стремительно перегревающиеся мозги.       Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие.       — Как только ты перестанешь лезть не в свое дело, — огрызнулся Гарри, ощущая как губы сами собой искривляются, выдавая шаблонную реакцию на любую попытку Реддла с ним заговорить: неутихающее презрение, смешанное во взрывоопасную смесь с рьяным омерзением.       — Гарри, — с нажимом требовательно прошипел Реддл, поддаваясь вперед.       — Реддл, — оскалился Гарри, с мрачным удовлетворением наблюдая как у Реддла заходили желваки, а сам он медленно выпрямился, убирая руку от лица, опуская ее на парту.       Они вновь зашли в тупик, как происходило каждый раз, стоило им открыть рот в убогом подражании на человеческий диалог. Гарри закинул наживку, этого должно было хватить, чтобы Реддл на какое-то время сместил свое внимание с него и Драко на собственный факультет. Пусть ищет, подобно одичалому нюхлеру роется в своих рядах и подозревает каждого, примеряя на них маску изменников, стараясь вычислить несуществующих предателей, которые не побоялись вынести информацию за пределы слизеринских стен в места, где любой мог их услышать. Оставалось только надеяться, что к тому моменту когда Реддл поймет, что никаких сплетников на самом деле не было, они с Драко уже будут в своем времени добивать последние обрубки его души.       — Ты же понимаешь, что тебе от меня никуда не деться, пока ты не скажешь мне то, что я желаю услышать? — с завидным упорством отказывался сдаваться Реддл, превращая свои глаза в две тонкие щелочки, словно в мыслях уже в подробностях прикидывал какими способами он будет изводить Гарри, чтобы тот выдал ему все, что знает.       — Угрожаешь? — усмехнулся Гарри, резко вскинув брови, и не думая притвориться напуганным.       — Всего лишь предупреждаю, — состроив невинный щенячий взгляд, парировал Реддл. — Я не такой злодей, каким ты меня видишь. Я не стану вредить человеку со своего факультета без веской причины.       Это будет длиться бесконечность. Реддл умел ждать, возвращаясь к одному и тому же вопросу с разных позиций и ракурсов, если изначальный ответ его не удовлетворял или вызывал какие-то сомнения. С большим арсеналом манипуляций, которыми он владел, его опытом и неугасающим терпением в ведении затяжных и утомительных дискуссий, было легче дать ему то, что он хочет услышать, чем продолжать эти перепирательства, увеличивая шанс разоблачения своей маленькой лжи.       Имена его приближенных назвать он не мог. Реддл без труда мог влезть в их головы и перепроверить, с их добровольным согласием или без. Имена остальных слизеринцев? Гарри их попросту не знал, не удосужившись даже постараться подружиться и сблизиться с однокурсниками. Придумать описание внешности тоже не было выходом, отсутствовала гарантия, что такого человека или на него похожего действительно не существовало в Хогвартсе. Да и Реддл бы понял все слишком быстро. Как староста и параноидный ублюдок, собирающий армию последователей, Реддл знал школу досканально. Он определенно имел представление о каждом ученике, что разгуливал по коридорам Хогвартса. Вычислить, что такого человека даже не существует, было бы для него делом времени. Так что оставался только один вариант. Ссылаться на свою плохую память, травмированность после потери приемных родителей и забывчивость.       — Я действительно не знаю их имен, — ложь сорвалась с языка легко и естественно. Еще немного и Гарри сам поверит, что говорит чистейшую правду, которая в своей искренности может переплюнуть и кристальную слезу единорога. — Я случайно услышал, пока ждал Драко неподалеку от кабинета директора.       — Как они выглядели? — Реддл неустанно продолжал свой допрос, вцепившись в него когтями точно коршун. Даже черные глаза хищно сузились, скрывая жадный блеск. Казалось, еще немного и он перьями покроется, обернувшись если не коршуном, то вороном уж точно. — Какие-нибудь примечательные черты или значки факультета?       — Серьезно думаешь, что мне в тот момент было до этого дело? — кисло съязвил Гарри, резко втягивая носом воздух, удерживая разрастающийся холодный гнев, что пронизывал до самых костей. — Того факта, что ты подставил невинного человека и разрушил его жизнь только потому, что он оказался наиболее удобной мишенью для обвинений, вполне достаточно, чтобы меня затошнило от тебя еще до того, как я впервые увидел твое мерзкое лицо.       Реддл нехорошо усмехнулся, поднимая голову, мигом отсекая сходство с хищными птицами и теперь вызывая ассоциации лишь со змеей, учуявшей раненную мышь. Гарри настороженно покосился на него, после чего осторожно прислушался к ощущениям в своем шраме, пытаясь уловить всплески чужих эмоций. Пусть вид Реддла все еще был достаточно дружелюбным, чтобы не сойти за угрожающий, но недостаточно, чтобы сохранить атмосферу непринужденности, которую Реддл в обычное время так любил демонстрировать. Но шрам молчал. Какие бы эмоции Реддл сейчас не испытывал, они не имели значительной силы, чтобы Гарри смог уловить или четко распознать их. Хотя, возможно, собственная незамутненная ярость перекрывала все остальное, в том числе и тихую истерику Реддла, в которой он вполне мог пребывать.       — Как любопытно. Раскидываешься нравоучениями, а сам охотно веришь сплетням и без единого доказательства моей вины набрасываешься с кулаками, — снисходительно проговорил Реддл, проигнорировав ошеломленный взгляд Гарри, пораженного такой наглостью. Да как он смеет продолжать строить из себя жертву?! — Я могу показать тебе насколько глубоко ты ошибаешься на мой счет. Чтобы ты знал, мое предложение присоединиться к нам все еще в силе.       Гарри потерял дар речи, совершенно сбитый с толку. Судя по самодовольному выражению лица Реддла, тот явно находил его нынешний вид довольно-таки забавным. Должно быть, выглядел сейчас он на редкость глупо. Этого осознание мгновенно вернуло Гарри утраченное самообладание. Его слегка приоткрытый от шока рот с громким клацающим звуком захлопнулся обратно, и так же взгляд вернул ставшим привычным безразличие и отрешенность.       Реддл всерьез был готов принять Гарри в свой больной культ даже после того как он оскорбил его и случайно вырубил, отправив прямиком в Больничное крыло? Гарри лихорадочно пытался сопоставить образ в своей голове, который он знал слишком хорошо, с тем человеком, с которым он сейчас имел несчастье разговаривать. Перед ним точно тот самый знаменитый Том Марволо Реддл, что за любое неуважение к себе превращался в дикую хвосторогу, что сметала все вокруг? Этот ублюдок убивал и за меньшее, чем то, чем наградил его Гарри.       Реддл никогда не прощал. Он не забывал нанесенных ему обид и унижений, какими бы безобидными они не были. Он вычислил и отомстил отцу, подставил деда по материнской линии и уничтожил всех остальных кровных родственников, которые, как он был уверен, его бросили, оставив гнить в детском приюте для сироток. Он, как и подобает мелочному ушлепку, мстил каждому, кто смотрел на него свысока. Реддл мог улыбаться, притворяться великодушным миролюбцем, а сам терпеливо выжидать подходящего случая для расплаты, чтобы замаскировать под несчастный случай или подставив очередного невинного человека, свалив на него свое преступление. За ним тянулся длинный кровавый след на многие километры. Гарри был уверен, что единственное, что останавливало Реддла от убийства, так это шанс закрытия школы в случае смерти еще одного студента, когда история с Наследником Слизерина до сих пор не улеглась до конца.       Отсюда возникал следующий вопрос: чего он хочет? Реддл слишком любил все контролировать, чтобы позволить такой непослушной и непредсказуемой пешке как Гарри, затесаться в его рядах верных подхалимов, которым давно промыли мозги, тщательно замариновав в обещаниях нового мира, принадлежащим только волшебникам. Гарри не доверял Реддлу и тот прекрасно это знал, не доверяя ему в ответ. Их любой диалог больше напоминал суматошное перетягивание каната, где один из них пытался вытянуть или скрыть информацию от другого. Реддл издевался? Или воспринял фразу «Держи друзей близко, а врагов еще ближе» слишком буквально?       Что ж, это было не так уж и важно. В любом случае у Гарри на это был один ответ.       — Оставь свои подачки при себе, — прочистив горло, хрипло выдавил Гарри. — Я говорил, что мне это неинтересно.       Шрам вспыхнул ослепляющей болью, стоило Реддлу получить очередной бескомпромиссный отказ. Она была резкой и внезапной, словно кто-то полоснул его раскаленным ножом прямо по лбу. Гарри потребовалось приложить дополнительные усилия, чтобы не дернуться и инстинктивно не приложить ладонь к воспалившемуся шраму, в попытке облегчить жжение, расползавшееся под кожей пульсирующими толчками. Дыхание сбилось, кабинет перед глазами медленно поплыл, заставив Гарри несколько раз торопливо моргнуть, чтобы восстановить обзор.       Лицо старосты потемнело, но тот стойко пересилил себя и не дал улыбке сорваться с губ. Судя по всему, этот ответ задел его куда сильнее, чем Гарри ожидал, даже бархатистый тон переменился, став значительно более токсичным.       — Тебя так злит мысль, что какой-то недалекий полувеликан оказался позорно исключен из школы, в которой ему изначально не было места? — почти разочарованно спросил Реддл, словно Гарри подвел его таким банальным ответом. Его взгляд вполне мог соперничать с василиском в своей убийственности. — В этом и заключается причина, по которой ты даже не рассматриваешь вариант сотрудничества?       Звук дождя, тихое поскрипывание парт, шелест одежды: все звуки пропали, как если бы кто-то наложил на него заклинание, отрезав от шумного мира. Пространство вокруг схлопнулось, став в разы более удушающе узким и тесным. Последние краски схлынули с лица Гарри, сделав сравнимым с полотном или безликим образом призрака. Единственное, что Гарри осталось доступно, так это оглушающий, сбивчивый ритм собственного сердца, отдававшийся где-то в ушах. Его взгляд остекленел, уставившись куда-то в пустоту, прежде чем он с трудом сфокусировал его вновь.       — Что ты… сказал? — упавшим, надломленным голосом переспросил Гарри, уперев в Реддла неподвижный взгляд, стараясь дышать глубоко и медленно. Он старался считать вдохи, цепляясь за них как за спасательный якорь.       Не выходить из себя…       Он не должен выходить из себя.       Он не…       — Не будь таким наивным, Гарри. Нам обоим известно, что таким как он не место среди нас, — ровным холодным голосом, что не сочетался с насмешливой улыбкой, сказал Реддл. — Глупый, неповоротливый и безмозглый полукровка, которому передалось слишком много генов слабоумной мамаши- великана, навсегда обрекая на незавидное существование среди отбросов этого мира, — он с наигранным сочувствием прицокнул языком, этим действием за раз разорвав у Гарри десятки струн хрупкого самоконтроля. — Его присутствие только очерняло такое священное место как Хогвартс, где должны учиться только настоящие волшебники, а не жалкая их имитация.       Гарри зажмурился, с силой нажав на глаза под линзами очков, будто пытаясь вдавить их в черепную коробку. Он чувствовал как с каждым произнесенным Реддлом словом его кровь стынет в жилах и каждый вдох становится все более затруднительным. Он терял самообладание. Он быстро терял… он терял… он…       Какая же он все-таки Сволочь!       — Таким как ты нет места среди волшебников, — подрагивающим голосом выплюнул Гарри, стремительно вскакивая с места. Реддл неспешно поднялся следом, легко возвышаясь над ним, но Гарри это не остановило. Он шагнул вперед и его указательный палец обвинительно ткнул слизеринца в грудь, пока слова царапали гортань, немного сбивчиво срываясь с губ. — Пусть он имеет в родословной великанов, но это не сделало его плохим человеком, а вот ты… — Гарри стиснул зубы, чувствуя как ярость горчит на языке, обжигая небо. — Ты превратился в бессердечного монстра! И поверь мне, ты обязательно получишь свой жалкий, заслуженный конец, соответствующий свершенным преступлениям!       — О, да неужели? — протянул Реддл легким тоном, где не прослеживалось и малейшего признака беспокойства за собственную судьбу, едко ухмыляясь. — Думаешь, в твоих силах что-то изменить? Или, может, веришь, что сможешь в одиночку отбелить репутацию бедняжки Хагрида, доказать его невиновность и вернуть обратно в Хогвартс? Как мило и совершенно бесполезно.       Реддл протянул руку вперед, чуть опустив голову, видимо, намериваясь вновь коснуться Гарри, но тот остервенело отшвырнул ее от себя, будто пытаясь невзначай оторвать. Слизеринец слегка нахмурился, сжимая пальцы в кулак с едва заметным недовольством. Его глаза блеснули неуловимой эмоцией, которую он спешно спрятал за очередной жестокой улыбкой, искривившей губы. Подбородок Реддла плавно вернулся в прежнее высокомерное положение. Руки спрятал за спиной, сцепив в крепкий замок, демонстрируя спокойствие и полный контроль над ситуацией.       Только вот.       Шрам горел все сильнее.       — На моей стороне вся школа, — лениво бросил Реддл, словно обсуждал самое обычное домашнее задание. — Директор Диппет не сомневается в достоверности моих слов и даже, представь себе, Министерство послушно проглотило предоставленную мной версию событий, закрыв дело и навсегда выдворив этого тупицу с замка. Ведь какая разница кто истинный виновник, если нападения и смерти с поимкой Хагрида тут же прекратились? — улыбка Реддла стала шире, когда Гарри буквально затрясло. Он неумолимо продолжил с тихой издевкой в голосе, все больше перекрывая Гарри кислород. — Признаюсь, наблюдать за тем как этот идиот ошивается возле школы и бросает на нее унылые жалостливые взгляды определенно душераздирающе, но это то, что должно было произойти. И никто этого не изменит, как ни старайся.       Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие.       Лицо Реддла размывалось перед глазами в раздражающих всполохах ярости, словно отражение в мутной воде. Гарри ощущал как дрожь пронизывает все его тело, сжимая каждый нерв, а кровь в висках стучит слишком громко, заглушая разумные и здравые мысли, превращая в несвязные обрывки. Внутри все бурлило, ошпаривая как горячее масло. Ему хотелось обхватить себя руками, чтобы физически удержать этот ядовитый, саморазрушающий гнев внутри себя и не позволить вырваться наружу. Но Гарри не дал слабину, резко выдыхая, встряхнув головой.       — Это ты сейчас так признался, что являешься настоящим убийцей? — глухо зарычал Гарри.       — Я этого не говорил, — беспечно рассмеялся Реддл, довольный тем, как у Гарри задрожали руки, до ломоты сжатые в кулаки. — Но если и так, то что ты сделаешь? Пойдешь к учителям? — он склонил голову, словно с искренним интересом обдумывая этот вариант развития событий. — Нажалуешься, в надежде, что они поверят, будто вежливый, добропорядочный, усердный во всех отношениях студент, любимец профессоров, в перерывах между своими обязанностями старосты убивает грязнокровок? — его брови неторопливо поползли вверх, изображая притворное удивление. — Сам слышишь как это звучит? Я выстраивал свою репутацию годами. Какой-то переведенный подозрительный студент со странностями не сможет разрушить мои старания в одночасье лишь потому, что поверил каким-то нелепым слухам. Скорее, ты повторишь незавидную судьбу Хагрида. — Реддл понизил голос до доверительного шепота, словно делясь важным секретом. — В конце концов, версия о том, что ты шпион Гриндевальда, подосланный сюда, чтобы изнутри ударить по Хогвартсу, выглядит куда более убедительнее, чем сказка о том, что Я убийца грязнокровки. Не находишь?       Гарри почувствовал тошнотворную сухость во рту. Ему казалось, будто его огрели чем-то очень тяжелым по голове, до того слова Реддла врезались в мозг, вызывая полнейшее оцепенение. Шрам горячо пульсировал, отдавая жаром в виски и усиливая тупую головную боль, прокладывая путь для возрастающего чувства беспросветной ярости и беспомощности.       — Ты…       — Можешь даже собрать клуб моих ненавистников, — продолжил Реддл, не убирая все такого же невыносимого легкомысленного тона. — Всех тех, от которых ты нахватался слухов, и вместе дружно поливать меня грязью, затаившись по углам. Это не изменит реальности: Хагрид исключен и навсегда лишен палочки, а я в этом году выпускаюсь, навечно оставшись в памяти Хогвартса как ученик, который раскрыл дело о Наследнике Слизерина. — Глаза Реддла заблестели в лихорадочном триумфе. — Все запомнят Тома Реддла как блестящего студента, обличившего убийцу, оказавшимся повернутым на монстрических зверушках дикарем, наивно пытавшегося слепить из них домашних питомцев и в ходе своей навязчивой идеи случайно убив несчастную девочку. Признай, Гарри, здесь ты бессилен.       Гарри замолчал, осознавая насколько несправедливо Реддл прав в каждом брошенном им слове. Дамблдор знал кем был Гарри и причины его немного необычного поведения, но что на счет остальных? Если Драко смог быстро и непринужденно влиться в школьную жизнь, легко устроившись в привычной для себя среде обитания, пусть и с разрывом в несколько десятилетий, то Гарри таких достижений не достиг. Поначалу с ним пытались поладить и подружиться, некоторые девушки проявляли свое настойчивое внимание, но недружелюбное поведение и попытки держаться в стороне, привели к тому, что его стали сторониться и справедливо опасаться, предпочтя уменьшить лишний контакт. Гарри не раз замечал настороженные взгляды, что преследовали его, стоило ему показаться на людях. Чужое недоверие. Шепотки, которые все равно улавливались сквозь вечный гул в коридорах. Но Гарри предпочел закрыть глаза и игнорировать. Ему это до боли напоминало времена пятого курса, когда его объявили сумасшедшим. Да и дружба и доверие других не казалось приоритетным, отойдя на десятый план, пока он был зациклен лишь на навязчивой мысли найти способ вернуться в свое время.       Теперь же это стало его очередным слабым местом, на которое Реддл мог надавить и использовать против него. Стоит только подстроить улики, аккуратно пустить слушок и он разнесется по школе как лесной пожар, разрушая и без того хлюпкую репутацию до основания. Через время не останется людей, что будут сомневаться в его невиновности. В их глазах он станет не лучше самого Гриндевальда: сторонник подлого и безжалостного убийцы, что сеял кошмар и отнимал жизни их близких. Что еще хуже: Драко пойдет на дно следом, лишаясь шанса на спокойствие даже без дышащего в затылок взрослого Волдеморта.       — Рано или поздно ты оступишься и все увидят какой ты на самом деле кусок дерьма, — без тени сомнений заявил Гарри, в бешенстве сжимая побелевшие обескровленные губы. По виску вниз по подбородку скользнула холодная капля пота: до того он был напряжен. Он тщетно пытался отдышаться, уменьшить количество коротких яростных вдохов, которые выглядели так, будто он преодолел затяжной марафон по бегу. Ему хотелось достать палочку и разнести к чертям этот кабинет вместе с Реддлом, навсегда похоронив того под обломками. Но…       Сохранять спокойствие. Ему всего лишь надо сохранять это проклятое спокойствие!       — Гарри, лучше не пытайся стать моим врагом, — с неправдоподобной печалью тяжело вздохнул Реддл, поворачиваясь к нему спиной. Его голос стал еще ниже, пуская мороз по коже. — Ты мне нравишься и мне не хотелось бы случайно раздавить тебя, пока будешь путаться у меня под ногами. Ты сильный волшебник с огромным потенциалом, будет большим упущением направлять свои прекрасные способности против меня, вместо того, чтобы встать рядом, явив этому миру настоящее величие магов.       — Я не приму сторону того, кто убил девушку и оклеветал невиновного, чтобы спасти свою шкуру, — все с тем же категоричным отказом прошипел Гарри, провожая чужую спину долгим враждебным взглядом. — Ты обычный убийца.       — Какое кому дело что случилось с грязнокровкой и полувеликаном? — наконец не выдержал Реддл, позволяя в голос просочиться ноткам нетерпения и скрытой досады. Теперь он хмуро глядел на него в полоборота, раздраженно передернув плечом. Через шрам помимо негодования и искреннего непонимания Гарри смог уловить и тяжело пробивающееся чувство разочарования: словно Реддл всерьез считал, что Гарри примет его логику и покорно перейдет его сторону. — Это уже в прошлом и тебя тогда здесь не было, так почему бы просто не забыть про это? Ты уделяешь слишком много времени мелочам, вместо того, чтобы сосредоточиться на действительно важных и значимых делах. Не трать силы на подобный пустяк. Они лишь пыль, которая не стоит внимания, на моем пути к вершине. Чем скорее ты поймешь это, тем лучше будет для тебя.       Пустяк?! Пустяк — это разбитые коленки, случайно уроненная тарелка или сгоревшая яичница. Но не убийство. Не смерть Миртл. Не несправедливое исключение Хагрида. А этот психопат назвал подобное всего лишь обычным «пустяком»?! Словно что-то неважное, как будто это не разрушило будущее сразу двух людей, которые могли достичь невиданных высот. Внутри себя Гарри кричал не хуже раззадоренной мандрагоры, задаваясь единственным терзающим вопросом: «Как он смеет?!»       — Ты не более, чем самодовольный ублюдок, Реддл! — вскипел Гарри, желая кинуть чем-нибудь в надменного подонка, что так беспечно рассуждал о чужих жизнях, как будто они ничего не стоили. — Мнишь себя лучшим, только потому что получил в свои руки незначительные крохи власти над учениками школы, запугав их идиотским титулом Наследника Слизерина. Считаешь особенным, взращиваешь свою непомерную гордыню за счет обожания других, но знаешь что? Ты жалок, а не велик! — Кулак Гарри с громким треском приземлился на парту. Древесина прогнулась под его ударом, оставляя на ней значительную вмятину. Боль ошеломительным импульсом передалась по всему телу, но Гарри так и не отвел от Реддла взгляда, пусть даже если онемение парализовало его по самый локоть. Тот проследил за его вспышкой ярости с научным интересом, определенно догадываясь, что данный удар должен был предназначаться именно ему. — Я не буду на одной стороне с ничтожеством, который не знает ни морали, ни понятия человечности. Жизнь других для тебя очередное препятствие, а не что-то ценное. Зато, готов поспорить, за свою ты трясешься похлеще гоблина за банковское золото.       — Ты определенно меня недооцениваешь, — слегка улыбнулся Реддл. Гарри едва не пошатнулся от резко навалившегося облегчения и слабости, с трудом устояв на ногах, когда горящий шрам резко замолчал, оглушив неожиданной тишиной и прохладой. Это было сравнимо с тем, как если бы Реддл перекрыл поврежденный кран, отсекая свои эмоции от Гарри. — Смерть неспособна остановить меня, как и твои бессмысленные потуги нащупать мои слабые места.       Реддл подошел к двери как раз в тот момент, когда прозвенел звонок, оповещая о конце урока.       — Я всегда добиваюсь того, чего желаю, Гарри. — коротко бросил Реддл, прежде чем выскользнуть в заполонившийся учениками коридор, кинув на него последний нечитаемый взгляд. — И ты не будешь исключением.