Parfumeur

      Дни протекают быстро, мимолётно, однотипно. Надо было хоть как-то заглушать горечь после совсем недавно минувших похорон, и самым безобидным, но действенным способом такого оказался сон. К тому же, полное изнеможение после испытанного сильного стресса, огромного количества выплаканных слёз за раз и траур дали о себе знать.       Говорят, что именно ночью происходит то, что неизбежно, как бы хорош ни был день — страшная истерика. Вот тогда уже организм и психика, расслабившись, становятся более неустойчивыми ко всяким неблагоприятным воздействиям, и это приводит к нежеланному.       Но всё у обоих было на удивление несколько по-другому. Те капитально сбили свой режим сна, но зато им удалось хоть как-то смягчить удар произошедшего. Просыпались они глубоким днём и ещё долгое время лениво нежились в постели, не желая вставать и порой даже погружаясь в дрёму вновь; вставали возлюбленные только ближе к вечеру, и то только потому что нужно было хоть что-то употребить в пищу, а то такие махинации организму уж явно были не по нраву. Зато они благотворно влияли на психику, позволяя отдохнуть и не испытывать такое сильное давление, как в первые несколько дней. Оба, конечно, понятия не имели, как через считаные дни выйдут на учёбу и работу со своими ночными похождениями, но это их сейчас не столь сильно колыхало.       Прохладные лучи заходящего солнца нагло пробиваются в комнату, назойливо бегая по постели, лицам обоих, спальному декору, играя яркими бликами, роются в багровом балдахине, копошась в его нежных волокнах. В объятиях друг друга под пышным одеялом тепло; ласковая нега является непреодолимым препятствием, да и расставаться с ней совсем не хочется.       Постель уже капитально измята после бесконечных ёрзаний, постоянных объятий, попыток всё-таки кое-как подняться, заканчивающихся провалом. Догорает где-то за кипящей бурной праздничной жизнью Йокогамой яркий рубиновый закат; толстые малиновые нити всё ещё не тают в небе, хотя солнце уже почти полностью ушло за горизонт, предвещая наступление светлых сумерек.       На Фёдора резко нахлынул необъяснимый прилив нежности. Бледные пальцы цепляются за рукав чужой лёгкой пижамной рубашки, комкают его, обвиваются вокруг кожи чуть выше локтя, едва поглаживая и немного даже будоража; на лицо сыплются мириады беспорядочных мелких поцелуев, а кончик прохладного носа отодвигает мешающиеся сейчас растрёпанные светлые прядки волос, позволяя ткнуться в щёку, подбородок, а после опуститься к шее. Ещё пара лёгких прикосновений губами к коже — и она оказывается слегка зажата между зубов, заставив Сигму с тонкой улыбкой ахнуть от приятной неожиданности такого. — Ты чего, Федь? — вместе со смешком спрашивает младший, опять приведя чужие волосы в более пущий беспорядок. Такой милый и домашний. — Да так, — словесно отмахивается тот, уже просто прижавшись губами и носом к чужой шейке и сомкнув веки, — сам не знаю, что на меня нашло. Ты такой хороший просто.       Пальцы перебираются по руке к плечу, мельком пробегают по груди без единого намёка на интимные прикосновения и оказываются на талии, скомкав мягкую ткань и на ней; сам Фёдор опять копошится, пододвигаясь ближе и сливаясь в невесомых объятиях вновь. — Такой мягкий и нежный, — старший томно вздыхает тому в ключицу и сразу же неосознанно вбирает немного чужого аромата. Естественного, пока что без другой заветной медовой нотки. — Не хочется вставать. — И не надо, — довольно мурчит Сигма, уволакивая возлюбленного за собой.       Фёдор хихикает и покорно кладёт щёку около чужих ключиц, слушая отдалённое сердцебиение; пальцы зарываются в смоляные волосы, играются с ними, теперь же разглаживая и приводя в хоть немного приличный вид, хотя смысла в этом совсем не было. Никого нет и никуда спешить не надо. Можно хоть всю оставшуюся часть очередного рутинного дня провести лёжа в скомканной постели. — Слушай, а ты случаем не боишься щекотки? — Федя, не смей, — с дурашливой улыбкой тут же выпалил студент, на всякий случай понадёжнее укутавшись в одеяло. — Ух ты, — с шуточной угрозой протягивает Достоевский, уже порываясь сорвать с собеседника одеяло, — идём сюда, ну что ты. — Не-а. — Всё равно достану ведь.       И с этой констатацией факта тот хватается за одеяло и резко сдёргивает его, тут же нависнув сверху и ухватившись обеими руками за чужие бока. Сигма взвизгнул и сразу же залился инстинктивным смехом, начал пинаться и пытаться отдёрнуть чужие кисти от себя. — Федя-а-а! — визжит тот, мечется из стороны в сторону, чуть ли не царапает пальцы и запястья возлюбленного. — Да хва-а-а-ха-ха!..       Фёдор уже и сам хихикает, всё не прекращая такую назойливую ребячью пытку, желая уже окончательно поднять настроение обоим. До чего же нелепо выглядят они. Будто дети. Кто бы мог подумать, что этот парфюмер, кажущийся людям холодным и равнодушным абсолютно ко всему и всем вокруг, прошедший через множество испытаний в детском и юношеском возрасте, может столь беззаботно дурачиться со своим возлюбленным в постели, обсыпая его неизбежной волной щекотки и уже совсем хохоча…       Так глупо, но так мило. — Да стой ты, я… ха… я уже не…!       С этим новым весёлым воем тот опять дёргается изо всех сил и неожиданно для обоих с тихим визгом валится прямо на пол. Одеяло со слышимым шорохом упало вслед за ним. — Ой, — Фёдор склоняется, виновато глядит на до сих пор не оправившегося от смеха юношу и не может сдержать новую улыбку. Обоим стало ещё веселее. — Извини, переборщил. Ты не ушибся хоть?       Младший мотает головой и делает очередной глубокий вдох, пытаясь отдышаться. — Не-а… но ты… балбес.       Изнурённо улыбнувшись, он уже окончательно поднимается, нагло щёлкает возлюбленного в нос и сразу же хватается за его кисти, потащив на себя. — Подъём тогда. — Я не хочу, — театрально скулит Достоевский, вновь не сдержавшись от дурашливой улыбки и всё-таки начиная потихоньку поддаваться тому. — А надо. Уже стемнело. — Так темнеет рано и быстро ведь. — И что с того? Всё равно поздно. Наш организм через пару-тройку дней в шоке будет от таких перестроек. — Ты прав. Пойдём.       Фёдор всё-таки кое-как встаёт на ноги, лениво потянувшись и сдержанно зевнув, тут же тычется носом в чужую шейку и обнимает за талию, не желая отпускать. Сигма сначала отдаётся, но после нехотя легонько отстраняет за плечи. — Нежиться здесь опасно, а то вот-вот опять плюхнемся и не встанем.       И с этими словами он выскакивает в коридор, мол, догоняй, спешит на кухню, залившись новой волной смеха. Фёдор и сам хихикает и, не желая подыгрывать, со всех ног бросается за возлюбленным, за счёт форы застигнув его только на месте назначения, опускает руку на чужое плечо. — Поймал. — Поздновато, не думаешь? — А мы разве договаривались об условиях?       Сигма тут же обеими руками обвивает его шею, притягивая чуть ближе к себе. — Так и быть. Победитель заслужил поцелуй.       Приподнявшись на носки, младший чмокает того в губы, на мгновение прикрыв веки. Улыбка с лиц обоих так и не сходила. — Самая лучшая награда в моей жизни. — Прямо-таки самая лучшая? — Самая-самая, даже не сомневайся, — пропевает Фёдор, в качестве благодарности за такую щедрость ласково коснувшийся губами тёплого лба. — Честно. Всё за вечность этой награды отдам.       «Знал бы ты, какой ценой я её добивался…       Я не жалею об этом. Твои поцелуи, твои объятия, твоя любовь — лучшая для меня награда. То, ради чего я продолжаю существовать…».       «Не ради общественного признания ли?».       Достоевский встрепенулся, несколько следующих мгновений носился диким напуганным взглядом по всей кухне, озираясь по сторонам и из последних сил отказываясь верить своим ушам. Вот только действительно ли ушам? Или… голове?       «Нет, нет… — Фёдору словно горло сдавило изнутри. Тот делает несколько глотков воздуха, чувствуя, что он готов чуть ли не сразу же на ровном месте разрыдаться, — прочь, сволочь!».       «Как грубо. Ты же можешь быть нежным…».       «Вон!». — Федя, ау, — из состояния некого неприятного забытия вырывает лёгкая тряска за плечи. — Ты чего? — А? — Ты бледен и не реагируешь ни на что. Может, ещё вздремнуть? Или тебе дурно? — Вовсе нет, что ты… — едва не поперхнувшись, выпалил Фёдор и тут же глубоко вобрал аромат кожи чужой шейки, веря в то, что это способно развеять кошмар. — Задумался немного. Что ты хочешь на завтрак? Точнее, на ужин… или на завтрак… — А вот что хочешь приготовить, то и буду.       Улыбка на лице Сигмы становится несколько лукавой, пока он наблюдал за тем, как Фёдор запинается на самых простых вещах. Это кажется милым, таким простым, родным. Подобную вещь он бы явно не позволил себе на публике, и это внушает гордость студенту. Ощущение, что он всю подноготную этой знаменитости знает, во что охотно верит.       И зря. Почти всю. — Тогда я возьму немного времени на размышления, чем бы тебя порадовать. — Да пожалуйста. Я пока чай сделаю. Какой будешь? — Какой сделаешь, такой и буду. — Воришка, — юноша с тихим хихиканьем вновь безобидно щёлкнул возлюбленного в кончик носа.       Фёдору очень нравился такой весёлый настрой младшего; это даже смогло мигом отогнать все недавние жуткие тревоги. Как будто время застыло и всё сразу же встало на свои места. Только лампа мерцала и со временем начинал шуметь постепенно нагревающийся чайник.       Давненько он не слышал его смеха, хоть это было в последний раз всего лишь чуть больше недели назад. И всё-таки такая резкая смена настроения как-то напрягала.       Выбирал чай Сигма всё-таки очень тщательно, но не столько для себя, сколько для любимого; выбор пал на ободряющий цитрусово-имбирный микс. Хотелось провести эти остаток вечера и ночь вместе и насладиться ими сполна, а для этого требуются много энергии и замечательный настрой, что сейчас будет как нельзя кстати. Этот лёгкий, но неожиданный «приступ» сбил с толку, однако, к счастью, ненадолго.       Приготовление завтрака, а если быть точнее, ужина сопровождалось весёлыми улыбками, ласковыми словечками, редкими, но очень тёплыми объятиями. Именно такой по-родному комфортной, домашней обстановки им не хватало в последние дни. Они выдались слишком тяжёлыми и жестокими для студента. Как же Фёдор соскучился по его смеху, радостным, сверкающим глазам и скорым, мельтешащим задорным движениям.       Закипает чайник, ободряюще булькая; щёлкает кнопочка выключения. Несколько секунд спустя — звон битого фарфора, глухой визг неожиданности. Фёдора передёрнуло; тот резко отпрянул от сковородки, удивлённо глядя на юношу, поджимающего губы и… роняющего слёзы. — Ну что ты… Отойди-ка, аккуратно только, — Достоевский подхватывает рулонное полотенце, садится на корточки, тщательно собирает с пола стебельки и кусочки заварки и осколки. — Ты хоть не поранился? — Нет… — едва сумев вымолвить из-за громкого всхлипа, Сыромятников отворачивается, обеими руками стыдливо закрывая своё мокрое лицо. — Милый, ты чего?       Тот наскоро заканчивает начатое дело, выбрасывает в мусорное ведро скомканную салфетку, кладёт ладони на чужие плечи и уже собирается развернуть возлюбленного лицом к себе, но всё-таки, тут же передумав, смыкает пальцы на мягком животе, не залезая под рубашку и обняв со спины за талию. Сначала подбородок расположился на изящном плечике, а потом губы и нос коснулись шейки. — Ты из-за заварочного чайника так расстроился?.. Ничего страшного в этом нет, попьём чай в пакетиках, у меня ещё остался тот, который тебе понравился… А чайник копейки стоит, не переживай ты так. — Да я не из-за этого… — Из-за чего тогда?       Ответа не последовало. Напряжённые несколько секунд — и Фёдор всё понял.       Сигма лишь играл такой радостный настрой, желая хотя бы просто забыться в веселье. Произошедшее всё ещё напоминает о себе, и это навеивает дикий страх, вызывает желание убежать от суровой реальности, чем тот и пытался заняться. «Нет ни единой нотки атмосферы утраты — нет и самих переживаний», — наверное, именно это двигало пострадавшим. — Мальчик мой… — Фёдор вздыхает, одновременно с этим оставив на нежной коже ещё один успокаивающий поцелуй. — Секунду.       Он всё-таки разворачивает младшего на сто восемьдесят градусов, резким движением поднимает за талию, сажает на ближайшую часть мраморной столешницы, заставив охнуть от неожиданности, и тут же заключает в новые крепкие объятия. Сигма всхлипывает вновь, ткнувшись носом в выпирающую ключицу. — Феденька… п-прости… — За что?       Достоевский аж встрепенулся, удивлённо глянув на начинающего ещё сильнее плакать парня, и тут же прижимается к нему вновь, зарывшись кончиком носа в светлые волосы. — Я не знаю… — было ясно, что он старается кое-как сдерживать рвущиеся наружу рыдания, и это заставляло его задыхаться при каждой попытке вытянуть из себя хоть что-то разборчивое. — За вот это всё… ещё и чайник разбил, просто чай сделать тебе не смог… — Да забудь ты об этом чае, — тихонько шепчет парфюмер, совсем легонько покачивая возлюбленного из стороны в сторону, тем самым стараясь успокоить и развеять горечь. — И я не понял, что ты подразумеваешь под твоим «за вот это всё». — Ну… за проблемы свои… — новый всхлип. Этот звук был настолько ярким, что Фёдор аж испугался, что Сигма начал буквально давиться слезами и тем, что он так усердно скрывал за радостным смехом, но такого, к счастью, не произошло. Вместо этого брызнули новые слёзы, тут же впитавшиеся в чужую домашнюю клетчатую рубашку, — и за слёзы… Знаю, неприятно… Не должен я плакать, это мерзко… но не могу… — Ты что вообще такое говоришь?..       Фёдор аккуратно, но настойчиво хватается за намокшие раскрасневшиеся щёки, чуть отстраняется, крепко держит, заставляя сквозь слёзы соприкоснуться взглядом. И вид на такое просто бьёт в спину. Чуть ли не рыдающий, напуганный, несчастный. Словно ребёнок, умоляющий о помощи в трудную минуту.       «Я же поклялся защищать его, беречь… Но это не моя вина ведь…».       «Твоя». — Серёж, пожалуйста, смотри на меня и внимательно слушай.       Сигма делает глубокий вдох, пытаясь унять постепенно завладевающую им истерику, дабы показать Фёдору, что и правда слушает его. Вытирает кулаком мокрые глаза, хлопает слипшимися между собой ресницами, неуверенно поднимает взгляд вновь. — Умничка. Это не «твои» проблемы, не ты их источник. Если ты их называешь «своими» проблемами, то «твои» они только потому, что затрагивают тебя, но даже тогда они не «твои». «Твои» проблемы — наши проблемы. «Твоих» проблем не существует с тех самых пор, как… мы поддались чувствам. Отныне есть только наши.       Несмотря на то что глаза щипало от чрезмерного количества так и подбирающейся солёной влаги, они были распахнуты; Сыромятников широко смотрел на своего возлюбленного, то поджимая губы, то кусая изнутри щёки. Ощутив это, Достоевский ослабил хватку, теперь же только бережно оглаживая подушечками пальцев горячую кожу. — Больше не то чтобы не говори, а даже не думай о такой ерунде, хорошо? Запомни, что ты в любой момент можешь рассказать мне обо всём, а я тебя поддержу без единого упрёка. Помни, что «твоих» проблем больше нет. Договорились? — Договорились…       «А вот ты перед ним не настолько открыт. Он тебе слепо верит, хотя даже не знает, что всё дело в его же запахе».       «Какую же чушь ты себе вбил…».       «Признайся сам себе. Тебя привлёк его запах…».       «Люди знакомятся с будущими возлюбленными, так как их привлекла именно внешность, и ничего страшного в этом нет».       «Вот только они не убивают ради того, чтобы усовершенствовать в любимом человеке то, что подвластно понять только одному. Зачем ты это сделал?».       У Фёдора вновь дыхание спёрло, тот аж поперхнулся, тем самым встревожив возлюбленного, чего сам же не заметил, крепко обнимая и заботливо скользя пальцами между до сих пор подрагивающих лопаток.       «Это сделал не я, а ты!».       «Как же, — Достоевский готов поклясться, что отчётливо услышал едкую нотку в своём же, но чужом внутреннем голосе, — если кровь впитали именно твои собственные руки? Причём ты совершал убийство далеко не раз, уже осознанно. А всё ради чего?».       «Замолчи! Замолчи!..».       «Ты обманываешь самого себя же. Об общественном признании тут и речи идти не может».       «Верно. Ты просто руководишь мной. Оставь меня уже в покое, умоляю… Я должен ему помочь…».       «Не-а, ты — его погибель. Ты просто…». — Федь, овощи-то подгорели… — Ох, господи…       Фёдор, опомнившись, тут же отпрянул, подбежал к плите, переставил сковородку с принявшими не совсем аппетитный вид овощами на другую конфорку, а первую отключил. — М-да, неприятно получилось… — бормочет тот, соскребая сгоревшее блюдо в мусорное ведро. — Извини…       Неловкий взгляд мечется в сторону. Юноша всё так же, словно потерянный, сидел на столешнице, уныло глядя то ли в пол, то ли на излюбленные руки, столь равнодушно расправляющиеся с тем, что совсем недавно называлось «чрезмерно поздним завтраком». Казалось, что он заплачет вновь, а из-за чего именно — из-за трагичных воспоминаний или из-за очередной глупой мелочи — непонятно. — У меня есть идея, — Фёдор небрежно закидывает сковородку в раковину, уж точно не думая разбираться с ней сейчас. Сразу же оставляет ласковый поцелуй около кадыка, проскользнув по нему своим холодным носом, в ответ на что последовала лёгкая короткая дрожь. — Давай проведём эту ночь вместе, в своё удовольствие. Будто ничего не было. Покатаемся по городу, заглянем в ресторан, с которого всё началось, прогуляемся… Вспомним с тёплыми улыбками то самое лето… — А ты хочешь?.. — то ли шепчет, то ли скулит студент, нервно скомкав мягкую ткань на чужих лопатках. — Ты же знаешь, что я дорожу тобой, поэтому однозначно хочу, — теперь же лоб оказался одарён мимолётным прикосновением губ. — Не хочу я, чтобы от этой праздничной недели в качестве воспоминаний у тебя остались только слёзы. — Федь, ты золотце…       Эти несколько слов юноша уже провыл, разрыдавшись вновь. Достоевский охает, ещё крепче обняв возлюбленного и продолжив легонько покачивать, то и дело нашёптывая на ухо всякие нежности и поглаживая по спине.       Так они и остались наедине с тускло догорающими сумерками, характерным запахом сгоревшего блюда и со своими переживаниями.

***

      Тёплый свет фонарей, разноцветные играющиеся друг с другом огни гирлянд, до сих пор украшающих уже уснувший город. За окнами гудит прохладный ветер, мчавшийся навстречу, а под колёсами звонко хрустит снег, неисчислимое множество кристалликов которого беспощадно ломалось под таким напором.       Сигма смотрит вбок, проводя костяшками указательного и среднего пальцев по немного запотевшему изнутри стеклу. Тяжёлый, словно обессиленный вздох. Фёдор чуть поворачивает голову влево, несколько напуганно взглянув на юношу. Явно боится, что в любой момент может вновь случиться приступ рыданий и истерики, чего так усердно старается не допустить. — Всё хорошо? — Да вот думаю, почему машину не водишь, хотя права есть, — Сигма так и не отводит взгляд от окна, за которым мелькали размытые силуэты голых деревьев, декораций, высоток, дорожных знаков и светофоров. Пальцы тихонько барабанят по стеклу, издавая неожиданно зависшую в голове мелодию. — Просто нет необходимости. Всё нужное ведь рядом, а лишние хлопоты ни к чему, да и, если нужно приобрести что-либо, я чаще всего на дом заказываю. Нет времени и желания мотаться по магазинам даже в выходной, сам понимаешь. — А если отпуск? — Кто сказал, что я когда-либо беру отпуск, кроме официальных праздников? — Федя… — Ладно, проехали. Я же отдохнул сполна, когда врач сказал; этого хватило. — Ну ладно…       Минута молчания. Такого холодного, неприятного, в какой-то степени даже пугающего. — А права тогда зачем? — и тут Сыромятников резко оборачивается к Фёдору, испугавшись того, что вопрос прозвучал слишком грубо. — Ой, не пойми неправильно… Просто любопытство… — Ну ты уж за разговорный-то тон не извиняйся… — Фёдор и сам задумчиво и сосредоточенно на дороге настукивает пальцами по всё ещё слегка прохладной поверхности руля, глядя на светофор и дожидаясь голубого света, несмотря на то что дорога была абсолютно пустой. — Со скуки во Франции во время каникул сдал, хотел летом по городу немного покататься. Тут уже через годик-другой для галочки. На всякий случай, так сказать. Вот и пригодилось, к слову.       «Тебе же не только для этого права пригодились. Сознайся уже, раскайся…».       «Ты же знаешь, я не боюсь наказания, каким бы оно ни было. Оно в любом случае будет справедливым. Я боюсь другого…».       «Разлучиться со всеми своими стараниями? Оказаться предметом публичного разочарования и даже ненависти, унижения?».       «Ну и дурак же ты всё-таки. Сломать Серёжу я боюсь…».       «Не строй из себя рыцаря-романтика, готового на любые жертвы и мучения ради возлюбленной. Ты его не любишь. Тебя интересует только…».       «К чёрту!». — Опять задумался… Голубой свет, Феденька. — Ой… Увидел бы кто-то — за сумасшедшего посчитал бы… — бурчит себе под нос парфюмер, резко надавливая на педаль газа. — Извини. Спасибо, что сказал.       И вновь тишина. Сигма, не моргая, наблюдает за Достоевским; он боком чувствует на себе стойкий взгляд, и это вызывает волну мурашек, назойливо и неприятно пробежавшихся по спине. Младший видит, насколько крепко, в какой-то степени даже агрессивно тот впивается побледневшими от такого напряжения пальцами в руль. Взгляд его полон глубокой, яростной злости на что-то, и эта неизвестность очень пугает и без того зашуганного недавними переживаниями студентами.       «Хоть бы не догадался, что… по новой…». — Федя, — Сыромятников и сам вздрогнул, не ожидая того, что Фёдора аж передёрнет из-за одного лишь бережного прикосновения к плечу, — скажи мне, пожалуйста, тебя что-то тревожит? — Не бери в голову, — отмахивается тот, так и не отводя взгляд от дороги. Боится, что именно сейчас, в такой ненужный момент глаза окажутся полным отражением души, страхов и пороков. — За тебя переживаю просто… Всё нормально. — Может, свежего воздуха? — Сейчас открою окна… О, нет, как насчёт того, чтобы опустить крышу? — Ты сам-то не против? — Я бы просто так арендовывать именно кабриолет не стал.       Оба обмениваются ласковыми улыбками — и все совсем недавние страхи в миг испарились. Фёдор нажимает на кнопку — и крыша ярко-красной машины раздвигается, позволяя нескольким снежинкам сразу же приземлиться на макушки и залететь в двухместный салон. Сигма вытягивает ладонь вверх, завороженно ловя мчавшиеся ему навстречу белые хлопья, и на него, вдохнувшего зимнего ночного воздуха, наконец-то нахлынул приступ неподдельной радости.       Звонкий щелчок. Фёдор удивлённо опускает взгляд, став свидетелем того, как чужой ремень безопасности был отстёгнут, вследствие чего принял своё первоначальное положение. — Ты чего? — Включи музыку, — не задумываясь, бросает студент, аккуратно поднимающийся со своего места. — Русскую, нашей молодости.       И после этого подмигивает; Фёдор не может воздержаться от смешка и более широкой улыбки, чуть замедляет движение, но не прекращает, правой рукой держа телефон, подключая его к машине и выбирая нужный плейлист. — Ты только поаккуратнее, — то ли заботливо, то ли и вовсе с какой-то игривой ноткой бросает парфюмер, увеличивая громкость приёмника в автомобиле. — Не переживай, не улечу.       Затёкшие пальцы цепляются друг с другом; руки тянутся вверх, а ладони выворачиваются на сто восемьдесят градусов, из-за чего раздаётся едва слышимый хруст. Поясница вжимается в согревшуюся спинку кресла, сам юноша прогибается, из-за чего поясница оторвалась от своей опоры, зато лопатки облокотились о самый её верх.       Фёдор взметнул ещё один развесёлый взгляд на своего возлюбленного, поначалу немного напуганно тут же вцепившегося обеими руками в своё кресло, но лёгкий, приятный всплеск адреналина дал о себе знать. Пальцы отстают от поверхности, ладони вновь вытягиваются по мере того, как Сыромятников прогибается ещё немного сильнее. Несмотря на то что лёгкая куртка была распахнута, никакого холода в температуру чуть ниже нуля не было; вместо него, наоборот, ощущалось беспечное тепло.       Ветер дул навстречу, обволакивая расслабленное тело своей прохладой. Развеваются на таком буйном потоке длинные мягкие волосы, ловящие одну за другой крупные снежинки, к счастью, даже не таявшие. Льются вместе с беззаботным смехом одна за другой песни самого начала нулевых годов. Не их молодость, а даже ранний, детский возраст, однако от этого обстановка становилась, наоборот, только более родной, наполненной сладковатой ностальгией. Даже тут они поняли друг друга без лишних слов.       Заиграли прекрасно знакомые обоим нотки, что только подгоняет новую волну душевного спокойствия и полной расслабленности, мешавшихся с щепоткой ребячливого возбуждения. — Ну тут уже даже не детство, Федь. — Тебе не нравится эта песня? Я переключу. — Не нужно, что ты. Оставь. Она классная.       Сигма откидывает голову назад, сомкнув веки. На длинные, чуть подрагивающие от радостного волнения сцепившиеся друг с другом ресницы приземляются пушистые кристаллики; уголки губ, нашёптывающих известный с ранних лет текст, так и не опускались. — Ты не замёрз? — Я прекрасно себя чувствую, Федь, — с этим озорным, взбалмошным визгом Сыромятников выходит из такого положения, но только на несколько секунд. На лицо уже не то чтобы хихикающего, а даже смеющегося Достоевского сыплются один за другим поцелуи. Взгляды соприкасаются, так как впереди была длинная пустая дорога, уходящая вдаль. Следить было не за чем. — Спасибо тебе. — За что, радость моя? — За всё. — Мне приятно то, что я смог поднять тебе настроение, — оптимистично пропел Фёдор, уже совсем расслабленно, невесомо держа руль. В какой-то момент он и вовсе отпускает его, одним резким движением тянет взвизгнувшего и хохотавшего возлюбленного на себя, мимолётно прижимается губами к животу сквозь ткань выбивающейся от таких движений и действий из брюк рубашки. — Обязательно летней ночью прокатимся по Москве. — Буду этого ждать!       Опомнившись, Достоевский всё-таки вернулся в прежнее положение, отпустив совсем развесёлого юношу и на всякий случай следя за дорогой. Помнить о безопасности всё-таки нужно, как бы ни было сейчас хорошо.       Так и хлещет на радость обоим снег, заставляя несдержанно смеяться и щекоча своей лёгкой колкостью раскрасневшиеся от бурного ликования и нежного мороза щёки. Мчится рассекаемый дорогим рубиновым автомобилем воздух, унося за собой блаженные визги и нежную, поднимающую настроение одним лишь своим звучанием песню, напоминающую о легкомысленной поре.       По Садовому кольцу я лечу, и мне летит навстречу московская ночь.

***

      Ввалились в практически пустой, но работающий сутками напролёт в честь мирового праздника и огромного наплыва туристов ресторан юноши в шикарном настроении, так и не переставая смеяться и даже не отряхнувшись от снега, застрявшего в волосах и на рукавах осенней куртки и зимнего плаща. Встретил их официант с взглядом, так и выражающим недовольство таким неприличным поведением, но с приветливой улыбкой. Как-никак, Достоевский — почётный гость абсолютно любого заведения, поэтому ему должна быть оказана должная честь. — Давайте я повешу вашу верхнюю одежду… Вот так… Прошу сюда, проходите, Ваше любимое место свободно, Достоевский-сама… — совсем молоденький, но уже усвоивший заветное правило слепого ухаживания за всеми гостями, особенно если это узнаваемая знаменитость, официант так и трепетал около обоих, пытаясь угодить. — Прошу, меню и барная карта. Что-либо подсказать? — Не нужно, благодарю. — Как пожелаете. Как будете готовы заказать, позовёте, — с этими словами юноша оставляет на столе, укрытом молочной скатертью, давно знакомый пульт с одной кнопкой и убегает. Наверное, на кухню, чтобы предупредить персонал о присутствии важного гостя, над блюдом которого нужно особенно постараться. — Федь, ты что будешь? — В процессе выбора. А что? — Да вот думаю взять то же самое, что ты будешь… — Так, Сигма, — Достоевский отрывает взгляд от меню с цветными аппетитными картинками, ласково, безотказно, но в какой-то степени даже настойчиво посмотрев на возлюбленного, — вот скажи мне, ты голоден? — Есть такое. — Сильно? — Если честно, то… — Вот поэтому бери ровно то, что тебе хочется, и ровно то, что способно удовлетворить твою потребность в приёме пищи. Ни о чём другом не думай. — Федя, ты же знаешь, что я… — У нас свидание, на которое я тебя столь охотно пригласил, — твёрдо буркает тот с хитрой, кокетливой улыбкой, — поэтому ни в чём себе не отказывай. — Как по мне, именно во время свиданий стараются быть лучшей версией себя, — неловко хихикает юноша, щёки которого совсем немного порозовели, всё-таки начав листать карту блюд. — Тогда, когда оба недостаточно хорошо друг друга знают и только создают хорошее о себе впечатление. Мы уже прошли этот этап, не дурачься.       Сигма бы наверняка щёлкнул, а то и куснул Достоевского за нос, если бы их не разделял круглый столик и тем более если бы они находились в чьей-либо квартире наедине. И так, наверное, о них польются новые слухи после очередного совместного появления на «публике». Нет, они не то чтобы хотят держать в самой сокровенной тайне их роман. Просто не желают таких бурных обсуждений в «жёлтой прессе», зачастую ложных и пошлых, поэтому все нежности следует оставить на потом, а сейчас можно позволить себе только разные словечки на русском. — Ну хорошо. Тогда я очень рад, что мы хорошо друг друга знаем.       «Ты-то знаешь его замечательно, вот только он тебя…».       «Замолчи, сгинь… Я же вылечился…».       «Ты не раскаялся, ты остался безнаказанным. Это неизлечимо до тех пор, пока ты не…».       «Господи, да за что… Клянусь, не моя воля… не моя вина…».       «Твоя».       «Не моя! Я бы никогда не…».       «Тво-я». — Выбрал, что будешь? — Фёдор встряхивает головой, делая судорожный вдох и рассеивая неприятные мысли. — Да. А ты? — Тоже. Как насчёт бутылочки того самого вина? — С радостью.       Посиделки за столом были беззаботными, а время пролетало незаметно. Прямо как тогда, в тот заветный июльский вечер.       Белоснежные лилии и бордовое вино. Утончённый аромат уникального, неповторимого парфюма и острый, бьющий в ноздри запах крови, забрызгавшей стол и осколки разбитого зеркала и стремительно расплывающейся по израненной кисти. Пьяные комплименты и дикие рыдания после первого осознания, какой именно ценой было заполучено это чудо. Хотелось помнить об этом вечере вечно.

      Стереть из памяти, забыть и никогда не вспоминать.

Запечатлеть эти великолепные мгновения на кассете воспоминаний и воспроизводить её из раза в раз, при каждом просмотре роняя слёзы самого настоящего счастья.

Запереть в мерзкой шкатулке, навеки избавиться как от неё, так и от ключа, больше никогда не прикасаться к ней.

Любой ценой.

      Довольно скоро опустели тарелки с заказанными блюдами; словно высыхало содержимое бокалов и бутылки. Лёгкий, едва ощутимый, оттого приятный хмель ударил в голову обоим; щёки налились нежно-пунцовой краской, а в глазах заиграли яркие блики.       Льются непринуждённые беседы, в которых присутствовала заветная нотка флирта; порой сыпались едва сдержанные смешки. Так хорошо. Так легко на душе.

Так мучительно, так холодно, так страшно…

      «Ты же знаешь, что это — всего лишь иллюзия. Уже совсем скоро, когда вы вернётесь к тебе домой, всё начнётся сначала…».       «Вот именно, что всё начнётся сначала. Я больше никогда не вернусь к такому. Я окончательно брошу изготовление парфюма таким гадким способом, и на этом всё закончится. Даже если моя карьера пострадает… да к чёрту её. Меня не столько беспокоит материальное положение, сколько личное счастье».       «Но как-то же это личное счастье нужно обеспечить, тем более ты уже столько всего слепо пообещал своему любимому… Каждое обещание очень, очень легко разбить, раскрошить, не думаешь?».       «Деньги — не то, из-за чего мне стоит переживать. Их вдоволь».       «Тем не менее, они имеют свойство заканчиваться. Неужели хочешь сначала задарить, а потом стать нахлебником?».       «Перестань молоть чушь. Этого не произойдёт. Тем более… с чего ты взял, что я откажусь от парфюмерии? Спрос упадёт? Он будет всегда, тем более что эту ограниченную коллекцию могли себе позволить далеко не многие. Ничего не случится».       «Ты поймёшь, что это — не то. Ты бросишь парфюмерию».       «Замолчи».       «Когда ты в последний раз прикасался к пипетке? Парфюмерия отошла на самый дальний план. Ты увлёкся любовью… Нет, не любовью… Это и правда можно сравнить с каким-то слепым влечением».       «Прекрати!». — Федь, что с тобой?       «Ты частично добился своего — усовершенствовал его запах, что удалось тебе, не спорю, мастерски. Лучше и быть не могло. Но ты отрицаешь своё заветное желание».       «Я совсем не понимаю, о чём речь». — Голова болит, кружится?       «Неужто не помнишь каждый твой алчный вдох? Как ты жадно касался его, только чтобы надышаться этим ароматом, разделить его…».       «Тогда было так хорошо… Что плохого в этом?..».       «Ты хочешь присвоить его запах себе полностью. Стать его обладателем. А эти убийства — всего лишь «тренировки». Другого способа ведь нет и не будет. Так осмелься же, прими это…». — Федя!       Фёдор резко очнулся, ощутив уж слишком интенсивную тряску за плечи и еле-еле услышав очередной визг. Слезящиеся глаза мигом распахиваются; по лбу стекают крупные капли холодного пота, едва сверкающего под скудным светом. — Ты меня слышишь? — Слышу, слышу… — Что случилось? Ты как-то… неважно выглядишь… — Ох, да ничего страшного… — столь нагло лжёт тот, для вида прикладывая ладонь к правому виску и поморщившись. — Алкоголь просто дал о себе знать… — Что-то непохоже… — Нет-нет, не забивай голову, правда…       Выждав пару секунд, Фёдор аккуратно, медленно приподнимается со стула, трясущимися пальцами обхватив руку юноши, заботливо помогшего тому встать. Сигма словно вмиг отрезвел; взгляд его был обеспокоен, полон непонимания произошедшего. — Просто воздух нужен, душновато… Я выйду на пару минуток, извини…       Но до двери парфюмер уже не дошёл.

***

— Феденька… мой… — Уксус не… срочно… — Фе… дя…       Все чужие речи звучат смутно, словно доносятся из-под воды. Удаётся ухватиться только за мелкие обрывки некоторых фраз, звучащих сразу на двух языках. Едва работает осязание, имеются только отголоски слуха; о наличии иных чувств и речи идти не может.       Но так, к счастью, продолжалось совсем недолго. В ноздри ударил мерзкий, острый запах уксуса, заставивший неосознанно чихнуть, и это смогло вырвать Фёдора из беспамятства. Перед глазами всё ещё плывёт, а в ушах стоит оглушающий звон, через который кое-как пробивались взволнованные возгласы персонала и трепещущий шёпот юноши, чуть ли не переходящий на рыдания.       Окончательно размыкаются влажные ресницы после нескольких хлопков по щекам. Аккуратных, нежных, тёплых. Зрение всё ещё не работает в должной мере, но Достоевский с полной уверенностью, несмотря на то что едва пришёл в себя, заключил, что это однозначно были руки Сигмы. Не позволил другим прикасаться к нему таким образом. — Ох, господи, Федь… — Что… — Я сам не понял, что это было… — щебечет студент, бережно протирая смоченным прохладной водой полотенцем вспотевшее лицо. — Тебе неожиданно плохо стало, ты как будто вовсе не здесь находился… Потом сказал, что воздух нужен, а это было очевидно, поэтому я, дурак, отпустил тебя… И как итог — обморок… — Воды? — тот молоденький официант и сам трепещет, аж на русском заговорил, пусть и с даже пьяному понятным японским акцентом. Наверное, наскоро воспользовался переводчиком. В таком состоянии нужно разговаривать исключительно на родном языке. Кипящая голова едва работает. — Да, пожалуйста…       Сигма утвердительно кивает, сразу же после чего незнакомый юноша мчится на кухню, что-то лопоча коллегам. — Милый мой, что же ты так… Небось и правда алкоголь…       Фёдор хотел уже было отрицательно ответить, но решил отложить это важное дело на потом, так как рядом сверкнул только-только принесённый объёмный стакан воды. Он обхватывает его обеими руками, дёргает на себя, чуть ли не вырвав из ладоней не успевшего опомниться официанта, и делает жадные, голодные глотки приятно прохладной, освежающей жидкости один за другим. Опустел стакан очень быстро; Фёдор отставил его куда-то в сторону, так и не понимая, в каком положении он находится — сидит на полу, стуле или диване или и вовсе лежит. Всё ещё слепо, по недавно прозвучавшему голосу находит размытый силуэт возлюбленного, взглянув на него из-под дрожащих ресниц. — Где моя борсетка? — Вот тут, держи… Что такое? — Телефон нужен… — бурчит Фёдор, всё ещё полагаясь только на осязание даже при поиске нужной ему вещи. — Федь, ну что ты, я сам скорую вызову… — Да какая к чёрту скорая, — шипит тот, наконец-то нащупав телефон. — Ко врачу моему записаться надо на самый ранний приём. — Как самый ранний приём! — младший уже воскликнул и тут же зажал свой рот обеими руками. Нельзя сейчас визжать. — Тебе домой нужно, выспаться, а потом уже врачи будут… — Я не смогу уснуть и в целом быть спокойным, это я знаю точно.       Сигма нервно кусает губы, взволнованно глядя на возлюбленного, пытающегося разглядеть буквы и цифры на экране телефона и едва стуча по нему пальцами, которые пробил безумный тремор. Дыхание сбившееся, отрывистое, голодное; капли пота так и продолжали выступать на лбу, а в глазах скапливались слёзы.       «Его как будто лихорадит… Ох, что же с тобой случилось, Феденька…». — Федь, ну… давай я тебе помогу, что ли? Ты вообще видишь? — Вижу, вижу, не переживай… — через пару десятков секунд он давит на кнопку включения и убирает телефон обратно в карман борсетки, облегчённо откинув затылок на верх спинки дивана и взглянув на размытый потолок. — Может, ещё воды? — Нет, не нужно. — Если алкоголь и правда виноват, то… надо ведь… — Да не виноват алкоголь! — завопил Фёдор и тут же замолк, глядя на вздрогнувшего от неожиданности юношу. Молчит несколько секунд, невинно хлопая ресницами. — Не виноват… — Что же тогда?.. — Ты ведь неглупый мальчик, сам поймёшь.       Достоевский содрогнулся, только сейчас осознав своё поведение. Слишком агрессивное, тем более в сторону любимого человека. Что же он позволил себе…       «Вот-вот, так и не заметишь того, как и до него руки дотянутся». — Да пошёл ты! Заткнись!.. — Федя! — Я не хочу тебя слышать и знать! Прочь!..       Фёдор хватается за свои волосы, крепко сжимает их до неприятной тянущей боли, сгибается, оперевшись локтями на свои колени, жмурится. Хлещут слёзы, губы трясутся, ступни нервно стучат о пол. Сигма тотчас понял, что эти слова адресованы не ему и что с парфюмером, кажись, случился припадок. — Воды, срочно! И отойдите отсюда, тут больше не на что смотреть!       Даже не просьба, а приказ Сыромятникова был выполнен молниеносно. Аккуратно, невесомо коснувшись подбородка, он чуть приподнимает его, привлекая внимание Достоевского. Это подействовало: он отвлёкся, заплаканными глазами умоляюще о помощи смотрит на единственного оставшегося рядом человека, после мечет взгляд на стакан воды. Сигма легонько кивает, придерживает чужой подбородок, подставляет к всё ещё дрожащим губам горлышко стакана. Фёдор пил быстро и с жадностью. — Милый мой, что же ты так… — едва различимо скулит тот, когда старший обессилено ткнулся лицом в живот того, тихонько всхлипывая и порой вздрагивая. Ладонь плавно приземляется на макушку, которую пальцы принялись заботливо, убаюкивающе поглаживать. — Извини, я… не знаю…       Фёдор обхватывает обеими руками ткань чужой рубашки, скомкав её на спине и чуть надавив на поясницу. Прижимает к себе, желая согреться; его пробила дикая дрожь. С каждой секундой в помещении как будто холодало. Но нет. Это температура тела росла с неимоверной скоростью. — Федь, ты весь продрог… Секунду… — тыльная сторона ладони вытирает мокрую щёку, после чего касается её. — У тебя температура. Надо плед попросить… — Не надо никакого пледа, — буркнул тот, зарываясь носом куда-то в рубашку и вдыхая её запах. Уже давно впитался такой родной, чайно-медовый, — просто побудь вот так вот рядом. Ты тёплый.       Сигма не может сдержать лёгкую улыбку после таких слов, чем-то похожих на необычный комплимент, и чуть ли не одаривает греющим прикосновением губ пылающий лоб, но вовремя останавливается. Не надо делать это на публике. Вот как вернутся домой, сразу укутает в одеяло и расцелует, но не сейчас. Сейчас нужно уже окончательно утихомирить.       Оба поменялись ролями: теперь юноша нашёптывал ласковые словечки на ухо со временем успокаивающемуся парфюмеру, убаюкивающе покачивая и гладя то по голове, то между лопаток, то вдоль по пояснице.

***

— Неожиданно, конечно, Вас увидеть здесь вновь, Достоевский-сама… Что-то беспокоит? — Очень беспокоит. Всё вернулось на круги своя. — Вы же принимаете таблетки? Курс не сбивали? — Ни одного приёма не пропустил, клянусь. — Да как же так…       Врач удивлённо моргает на протяжении нескольких секунд, пялясь в одну точку — свои пальцы, крепко сцепленные между собой и чуть-чуть постукивающие костяшками мизинцев по столу. Полная тишина, глубокие раздумья. — Поймите, я же говорил с самого начала, что это не шизофрения, но удивительно то, что таблетки-то помогли… Правда, похоже, возникло привыкание к ним… — Достоевский-сама, думаю, Вам стоит пересказать то, что вам мерещится. От этого и будем отталкиваться. — Нет. Это не поможет, я уверен.       «Я знаю, какое именно лекарство поможет, но… Боюсь сломать Серёжу…

Боюсь наказания».

— Поймите, что, возможно, там и лежит ключ к выздоровлению. — Нет, — Фёдор аж стукнул кулаком по столу. Легонько, немного даже сонно, но этого хватило, чтобы заставить женщину вздрогнуть. — Пропишите увеличение дозы, если это в принципе возможно. — Возможно, но побочные эффекты… Организму вряд ли понравится такое… — Пишите. — Вы ведь с трудом привыкли к таблеткам. Как же Вы собираетесь не то чтобы работать, а просто жить дальше?.. — Мне плевать. Я же говорю, пишите. Ничего другого мне не надо.       Ладонь неуверенно потянулась за медицинской карточкой парфюмера и рецептом, прописанным ему. Едва острый пишущий наконечник ручки коснулся листочка бумаги, оставив там мелкую синюю точку, кисть врача дрогнула. — Достоевский-сама, я не могу… — Пишите, иначе напишу я сам. — Это навредит Вам! И если и поможет, то ненадолго, до следующего полного привыкания, как же Вы не понимаете? — Я же сказал, пишите! — Да что с Вами такое, Достоевский-сама? Сядьте, прошу Вас, успокойтесь… — Я повторяю в последний раз, — Фёдор и сам не заметил того, как подскочил при первом же несдержанном крике. Подушечки его пальцев надавливают на листок, вжимают его в рабочий стол и пододвигают поближе к краю, к врачу. — Пропишите мне увеличение дозы на одну-две таблетки в день. И, молю Вас, не говорите, что это опасно.

***

      Ох, надо было видеть лицо Сигмы, когда тот услышал от Фёдора прямое известие о том, что всё вернулось к изначальной точке. Сколько же слёз было пролито у них вместе, сколько утихомиривающих слов неосознанно слетело с уст обоих, сколько дрожащих, пугливых прикосновений было осуществлено. Только присутствие любимого человека способно успокоить, поэтому тепло от излюбленного тела кажется миражом; у обоих возникал дикий страх, что это — лишь иллюзия и что в один самый страшный и неожиданный миг они способны оказаться разлучёнными навеки.       А как же Сыромятников стал трепетать, заботиться о Фёдоре. И речи о том, чтобы вернуться на свою квартиру, быть не могло. Не секрет, что порой он даже жертвовал своим сном, лишь бы убедиться в том, что Фёдор успокоился и наконец-то смог крепко и мирно уснуть, и только после этого ложился спать, что порой происходило только под утро. Естественно, иногда на некоторых парах он случайно вырубался на десяток-другой минут, пока его кто-нибудь из однокурсников не разбудит, чтобы преподаватель не поймал с поличным. Прекрасная успеваемость всё ещё сохранялась, но удерживать её стало в разы труднее.       Не вязалось и у Достоевского с парфюмерией. Теперь он панически боялся прикасаться к блоттерам, этиловому спирту и эфирным маслам, даже в парфюмерную лавку не наведывался, лишь скрепя сердце разослал остатки ранее изготовленных классических парфюмов некоторым заказчикам и на этом покончил. На данный момент, конечно же. Хотелось вернуться к этому утончённому искусству, пожизненному признанию, но было до жути страшно.       Абсолютно все в его квартире зеркала, разумеется, были завешены вновь, что в какой-то степени испугало юношу, вернувшегося после очередного учебного дня полностью разбитым. — Феденька, ну плохо это — зеркала закрывать, — устало скулит юноша, стягивая с себя ботинки, а после аккуратно чмокнув в щёку встретившего его у входа в квартиру, — сам ведь веришь во всё такое… — Знаю, милый мой, но… — его губы прижимаются к так и манящей своей сладостью шейке — чуть ли не единственной в такие тёмно-серые дни радости, тихонько, едва различимо, но ощутимо шепчут туда же, — страшно… Я не хочу во время твоего отсутствия оставаться наедине… с этим…       О мерещившихся ему силуэтах Достоевский всё-таки рассказал, что вызвало самый настоящий ужас у младшего, но о другом — ни слова. И так слишком много разболтал.       Что уж говорить о таблетках. Фёдор принимал их как положенно, но, разумеется, последствия были неприятными, постыдными для него же и пугающими для возлюбленного, который помощью и поддержкой в такие моменты совсем не брезговал.       «Это ведь мой любимый человек, поэтому я просто не могу не помочь, что бы ни происходило с ним…». — Ну как это может быть мерзким, Федя? Не твоя вина ведь…       «Моя…».       Бесспорно, были и прекрасные, запоминающиеся своими теплом, великолепием и сладостью моменты. Пару раз они позволили себе забыться вновь, но только не настолько «интимно». Оба довольствовались лишь удовлетворением друг друга пальцами и мелкими, дразнящими поцелуями в уголки губ. И даже такого хватало вдоволь, чтобы расслабиться полностью, выбросить из головы всю гадость и позволить себе провести время с возлюбленным совсем без лишних тревог.       Немалую часть свободного времени они проводили в просторном холодном зале, воздух в котором будто нарочно не желал прогреваться, наполняться жаром пылающего в камине огня. Обсыпали друг друга нежными словами, ласковыми прикосновениями, тыкались носом или даже лицом куда-нибудь: в макушку, шею, грудь, живот или даже колени. Порой читали вслух по очереди какой-нибудь лёгкий сентиментальный роман, слушая размеренные, едва капающие классические композиции. Так и пролетал весь вечер и плавно перетекал в беспокойную ночь.       В какой-то момент все ненавистные побочные эффекты отступили, после чего стало действительно легче. Но только ненадолго. Этой дозы опять стало мало.       Таблетки — словно наркотик. Именно поэтому Фёдор решил попытаться полностью отказаться от них, что только усугубило ситуацию. Он и без того вновь подвергался мерзким слуховым галлюцинациям, а без лекарства, мало того, что только более уязвимым к ним стал, начал видеть смазанные, устрашающие силуэты и в углах, и где-то в дали коридора. Сокрытие зеркал теперь не особо помогало, так что было неохотно, но безысходно принято решение вернуться к треклятым таблеткам.       Даже во снах не было покоя. Одна жестокость, один сценарий, повторяющийся по кругу. В руках зажат старый, давно заржавевший нож. Вокруг мельтешат силуэты. Истошный крик — и всё мигом пропадает. Фёдор словно находится в тёмной комнате без окон, дверей и хоть какого-нибудь источника света, но в то же время зрение работает прекрасно. Слишком хорошо, что в такие моменты хотелось выколоть себе глаза.       Перед ним — юное полностью нагое бездыханное тело. Каждый новый сон — новая жертва. Другой цвет волос, другое телосложение, другой запах. Он смотрит на свою ладонь вновь, разжимает — и там оказывается уже заточенный, сверкающий своей чистотой нож. Разум кричит остановиться, но Фёдор сам того не замечает, как падает на колени, наносит удар. Рана не появляется, но кровь хлещет ручьём с каждым новым безжалостным и резким хаотичным махом. Расплывается багровая, со временем темнеющая лужица. Ощущается болезненное жжение; Достоевский смотрит теперь на своё тело, неожиданно для него тоже ставшее совершенно нагим. Теперь же буквально вопит он. Чужое тело послужило зеркалом — каждый его участок, ударенный ножом, так и оставался невредим, только нещадно испачкан кровью, но вместо этого должные в этих же местах раны появлялись на теле парфюмера. С каждой секундой они как будто расширялись, совсем не кровоточа, но буквально обнажая и без того полностью голого брюнета сильнее.       Падает из залитых липкой жидкостью рук нож, ударяется о мраморный пол, проделав в нём разбежавшиеся по всей площади безграничной комнаты трещины и с оглушающим звоном разбившись о него. Рукоятка ножа пропала; остались лишь окровавленные осколки лезвия, напоминающие разбитое зеркало.       На этой ноте Достоевский всегда подскакивал на постели в холодном поту, сбивчиво дыша и чуть ли не рыдая в плечо тут же проснувшемуся и зевнувшему юноше, мгновенно бросившемуся успокаивать.       Как же парфюмер устал от этого, как же ему надоела такая жуткая рутина. Никогда, никогда бы он не осмелился дойти до такого страшного, унизительного греха, будучи глубоко верующим и вечно слёзно вымаливающим у Бога прощения и пощады человеком.       Короткий разговор со сном дал о себе знать: Сигма, сам того не заметив, крепко уснул, хотя только планировал прилечь «на минутку» после очередной прочитанной вслух главы яркого романа о той самой розовой жизни и идеальной любви. Это было Фёдору на руку.       Последний раз взглянул на содержимое открытой баночки, надеясь или переживая, что передумает. Не передумал. Одним резким движением принимает дозу, в разы превосходящую положенную, и выпивает чуть ли не треть бутылки красного сухого вина залпом, едва не поперхнувшись.       «О, господи, что же я наделал… Нет, нет, нет, надо прекратить это… Вывести наружу…».       «Стой. Ты же хотел избавить его от этих мучений?».       «Хотел, но…».       «Вот и избавь. Ты его мучишь. Не трогай больше ничего, сделай одолжение и хоть сейчас послушайся».       «Я и так слишком много сделал по твоей воле…».       «Не по моей, а по твоей. По своей собственной».       Нахлынул дикий страх, но тут же испарился, стоило на трясущихся ногах дойти до спальни и увидеть столь сладко посапывающего изнурённого юношу.       На лице даже мелькнула тёплая улыбка. Фёдор улёгся рядом, заботливо укрыл возлюбленного и себя одеялом, обнял со спины и ткнулся носом в лопатку того. Новый глубокий вдох.       «Нет, я не могу… Его аромат… Я должен жить хотя бы ради него…».       «Рано или поздно созданный тобой парфюм закончится, а ты только сильнее истерзаешься. Лежи и ничего не делай. Лучше надышись сполна, пока есть такая возможность».       Фёдору хотелось подскочить с постели и в истерике ринуться на кухню в судорожных поисках хоть какого-нибудь средства, способного вызвать скорую рвоту, но глаза смыкались сами по себе, да и сейчас так не хотелось разлучаться с излюбленным запахом. Будто он — его кислород, не дыша которым хоть пару секунд тут же погибнет.       Достоевский всё-таки поддался соблазну остаться в постели с младшим. Прикрыл глаза, глубоко вдохнув вновь. Такое блаженство.       И лишь почти при полном погружении в глубокий сон губы едва шевельнулись:

Прости…