Parfumeur

      За окном неохотно светало. Спокойная, но резко раздавшаяся мелодия будильника пронзает тотальную тишину. Едва разлепив веки, Сигма почти вслепую тянется к прикроватной тумбочке, слабо тыкает подушечками пальцев по экрану телефона, отключая звук. Надо вставать, но сонный мозг сразу же говорит: «Ещё минуточку». И юноша повинуется.       Чуточку разворачивается и тут же плюхается обратно на постель, обвив руку вокруг спящего возлюбленного. Смыкает глаза, ткнувшись носом в грудь. Тогда, спросонья он даже не ощутил на себе хрупких ладоней, хотя объятия были. Просто знал, что Фёдор точно будет здесь, в таком положении. Будет обнимать со спины. Вот только даже посторонний шум и настойчивые шевеления его совсем не потревожили, хотя он всегда просыпался буквально от любой капли, бесшумно приземлившейся на внешний подоконник, или от совсем отдалённого шума машин за окном, но Сигма, не способный сейчас функционировать и мыслить в полной мере, даже не обратил на это внимания.       Чуть было не погрузился в дрёму вновь, однако, к счастью, опять затрезвонил будильник, во второй раз оповещая, что пора вставать. Новой мотивацией подняться послужил необъяснимый холод, хотя оба всегда перед сном кутались в шерстяной плед и толстое одеяло, да и объятия друг друга безотказно согревали.       Касается голыми ступнями чуть ли не ледяного пола, что лишний раз помогло чуточку взбодриться. Вытягивает обе руки вверх, чуть прогибается, потянувшись и тихонько промычав. Проморгавшись, нагибается обратно к пышной постели, касается губами чужого лба.       Неестественно холодного.       Сначала кажется, что причиной тому — утренний холод. Но нет. Это не температура воздуха низкая, хотя отопления, как всегда, не было.       Это тело… — Федя? — естественная реакция в такой ситуации — множество самых неприятных мыслей, ударяющих в голову, и отказ верить в их правдивость. — Федя, Феденька, вставай…       Сильная, настойчивая, интенсивная тряска за плечи, из-за чего пришлось вжать лопатками в матрас парфюмера, ранее лежавшего на боку вследствие недавних объятий. Без толку. Резко начинает овладевать паника; даже несколько заботливых, но весьма ощутимых хлопков по щекам совсем не помогли. Палец прижимается к верхней бледной губе. Сигма рассчитывал ощутить хоть какой-нибудь поток воздуха, хоть самый слабый и едва возникнувший, но и этого не произошло. Резко и неосознанно брызнули слёзы горя и страха, приземлившиеся на посиневшие пальцы совсем неподвижных рук; раздался громкий всхлип. — Федь!       Даже после отчаянного визга он не получил совсем никакой реакции. Дыхание перекрывает, горло очень сильно сдавливает изнутри. Так хотелось упасть на колени и разрыдаться, хныча пустые мольбы и вслепую расцеловывая ледяные безжизненные запястья. Он уже было припал к ним лбом, вцепился в чужие локти, громко всхлипывая и дрожа, как едва держащийся на ветке осенний лист, как вдруг резко подскакивает. Хотелось верить, что шансы есть.       Должны же быть, должны… — Фе-дя… ну пожалуйста, давай же…       Неугомонные руки так и судорожно блуждают по лицу, плечам, бокам, безуспешно пытаясь заставить очнуться. Никогда ранее Сигма не находился в одной комнате с человеком, пребывающим в таком положении, тем более когда он — единственный оставшийся для него близкий, родной.       Так страшно…       «Искусственное дыхание? Непрямой массаж сердца?.. Облить водой?.. Г-господи…».       Сигма уже даже не помнил, как он, в голове которого металось несметное множество различных способов оказания первой помощи, подхватил телефон, на грани истерики набрал нужный ему номер и туда ли он вообще позвонил. Через считаные секунды донеслось из чуть залитого слезами телефона, для удобства поставленного на громкую связь: — Скорая помощь слушает. — П-помогите, пожалуйста… Человек… я… я не знаю, что с ним… Вдруг он… может… — Постарайтесь сохранять спокойствие. Представьтесь, назовите имя человека, объясните причину, скажите, где Вы находитесь.       «Да как тут сохранять спокойствие…», — мечется в голове, хотя студент даже не понимал, что на самом-то деле вполне хорошо держится в такой ситуации, пусть сердце и грозилось вот-вот выскочить. — Сыромятников Сигма… Я не знаю… Ф-Фёдор… Достоевский… не проснулся… — Как Достоевский?.. Где Вы его обнаружили? — Говорю же, не проснулся! У себя он… Прошу Вас, помогите… Я совсем не знаю, что делать…       По наступившей напряжённой паузе продолжительностью в несколько секунд Сигма понимает, что своими словами он уж точно поразил собеседницу. В голове её, казалось, начинал складываться какой-то пазл, а сплетни об «интрижке» Фёдора с никому не известным юношей напомнили о себе, но она тут же отогнала эти мысли. Не о таком сейчас надо думать. — Пульс, дыхание есть? — Дыхания нет… Или я не ощутил, не знаю… Пульс… Секунду… — пальцы перебегают на шею, чуть ли не надавливают, дабы ощутить хоть самое мимолётное движение. — Ох, господи… слабый, но есть… слава богу… — Проверьте реакцию на свет. Посветите фонариком в глаза.       Сигма включает функцию фонарика на телефоне, аккуратно оттягивает левое верхнее веко, открывая глаз, выполняет указание. «Не реагирует…», — ему казалось, что он совсем не сможет выдавить пару слов, но это каким-то образом всё-таки удалось, пусть и едва различимо. — Вероятнее всего, кома, — стараясь разговаривать абсолютно спокойным тоном, дабы лишний раз не тормошить и без того ревущего в трубку студента, констатирует факт женщина. — Срочно переложите его на бок, если не сделали этого раньше, иначе расслабленный язык может перекрыть дыхательные пути. Назовите адрес, озвучьте причину, по которой могло такое произойти. — Я не знаю… а адрес…       Только-только юноша проскулил скороговоркой адрес, попутно меняя положение возлюбленного, на него нахлынуло озарение. Было очень, очень страшно оставить Фёдора в этой комнате одного, но ему было просто необходимо проверить свою резко стукнувшую в голову гипотезу. — П-подождите немного, не отключайтесь, пожалуйста… У меня мысль одна есть… Минуточку…       Тот ринулся на кухню, где на стойке, на самом видном месте, дабы случайно не забыть о приёме лекарства и не пропустить его, хранилась баночка. Сигма очень, очень внимательно следил за приёмом, так что наизусть знал, сколько таблеток оставалось и когда они должны были закончиться.       Очевидно, что упаковки на месте не оказалось; обнаружена она была в мусорном ведре будучи совершенно пустой. В глазах аж потемнело, а колени резко задрожали. Сигма вряд ли удержался бы на ногах, если бы не смог опереться сразу локтями о мраморную стойку, тяжело и голодно глотая ртом воздух, скуля от едва сдержанных рыданий. — С Вами всё хорошо?.. — Я понял… Фёдор принял слишком много таблеток за раз и уж точно сделал это намеренно… Я могу вызвать рвоту, Вы только скажите, будет ли безопасна марганцовка в данной ситуации и какую дозу следует взять… Она должна быть… — Нет, не нужно. Больше ничего не делайте и дожидайтесь приезда врача. — Н-но как же так! Бог ведь знает, как давно он это сделал! Он же мог всю ночь пролежать в таком состоянии… — Я понимаю, но такое в бессознательном состоянии нужно осуществлять строго под присмотром врача. Достоевский-сан легко может захлебнуться. Это вообще чудо, что он достался нам в таком состоянии утром, если он и правда принял лекарства глубокой ночью. Внимательно следите за его состоянием и в случае даже самых малейших изменений сообщайте; я останусь на линии. Регулярно проверяйте дыхание и пульс. Только больше не дёргайте его лишний раз, иначе всё может закончиться плачевно. — Хорошо…       Ждать пришлось всего лишь несколько минут, но Сигме показалось, что они капали как нельзя медленно. Будто назло, тем самым намеренно терзая и заставляя каждую секунду думать о плохом исходе и рыдать из-за этого только сильнее. Так страшно оставаться в одной комнате с возлюбленным, который в любой момент может…       Умереть. Такое просто не укладывается в голове.       Наконец, раздался долгожданный звонок в дверь. Сигма тут же ринулся с места, несмотря на то что ноги уж слишком сильно дрожали и едва держали. Трясущимися руками распахивает дверь, тут же отпрянув от прохода, тем самым пропуская врача в квартиру, и мгновенно мечется обратно в спальню, показывая, где именно находится пострадавший. — Если помощь нужна какая-то, пожалуйста, скажите… Я… я всё сделаю, только помогите ему, пожалуйста… — Пока что несите таз, ведро или что-нибудь тому подобное. Будем рвоту вызывать. Жалко ведь марать что-либо.       Ничего не ответив, он вновь убегает из комнаты, уже совсем скоро принося первый попавшийся под руку таз, который, стоило переступить порог спальни, вывалился из уже отказавших от безумного волнения пальцев. Начав судорожно извиняться и хныкать вновь, наклоняется. Поднять удалось не с первой попытки: из-за слишком большого количества слёз всё сливалось в размытые пятна, щипало щёки, а руки пробил безумный тремор.       Через считаные секунды Сыромятников уже сидел на краю постели, вытирая рукавом пижамной рубашки слёзы и пытаясь унять рыдания. Взволнованно смотрит на врача, разводившего раствор перманганата калия; вода в объёмном стакане стремительно окрашивалась в аметистово-малиновый цвет. — Я м-могу что-то ещё сделать?.. — Да, нужно держать его в определённом положении, чтобы он не захлебнулся, но в то же время реакция наступила быстрее. Подержите пока, я покажу.       Сигма, наспех смахнув очередные слёзы, покорно принимает стакан с яркой жидкостью, внимательно слушает и смотрит инструктаж. Старается хоть как-то контролировать себя, дабы ничего не упустить; поджимает губы, чуть ли не кусая в кровь, смотрит исключительно на руки врача и то, в каком положении они находились.       В какой-то момент взгляд сам по себе мечется на лицо Достоевского. Очень, очень бледное и казавшееся безжизненным, хотя дыхание было, но слишком слабое, что, казалось, оно могло остановиться в любой момент. Сигма уже точно не знал, внушил ли он себе сам, что пульс у Фёдора был, или сердце его действительно продолжало стучать, пусть и едва. Пока он придерживал голову, показалось, что даже нет никаких признаков жизни, что подогнало новый позыв слёз. — Прошу Вас… — хнычущему парню едва удаётся проскулить хоть что-то внятное, — пожалуйста, скажите, что удастся его спасти… — Если мы выведем его из комы, то всё закончится благополучно, — констатирует факт доктор, аккуратно вливающий в горло парфюмера раствор для насильного вызова рвоты, — но я не могу сказать точно, удастся ли это сделать. — П-почему так… — Скажите, как давно он принял таблетки? — Я не знаю… но мне кажется, что после того, как я уснул… Ночью...       И после этих слов Сигму осенило. Словно толкнуло со всей силы в спину. Прошибло током и дрожью, что тот чуть не уронил совершенно расслабленное тело обратно на подушки.       «Он сделал это намеренно… Он думал о таком раньше…       Ждал, пока я не смогу следить…». — Думаю, Ваше предположение само за себя говорит. — Умоляю, скажите, что хоть какие-то шансы есть…       Врач ловит болезненный, горестный взгляд Сыромятникова. Смотрит на него в течение нескольких секунд, молча вздыхает, после чего принимается разводить очередной стакан химического раствора, так и не дав совсем никакого ответа. Сигме хочется выть, реветь в излюбленные, когда-то расцелованные им с невообразимыми трепетом и лаской ключицы, обнимать слабое тело, крепко прижимая к себе, и в то же время хотелось сжимать волосы, чуть ли не вырывая их от такого напряжения и нахлынувшей на него истерики. — Сколько ещё ждать?.. — бормочет журналист, всё так же заботливо придерживая так и пребывающего в коме парфюмера за лопатки и затылок. — Понятия не имею. По идее должно вот-вот подействовать, но… это последний стакан. Больше нельзя. Если и это не поможет, то… мои соболезнования. — Н-нет-нет, не говорите такого!..       Сердце юноши во мгновение ока будто встало и в то же время набирало более бешеные и стремительные обороты; оно то замирало, то колотилось с неестественно высокой скоростью. Казалось, что оно в любой момент откажется бороться с такой непомерной нагрузкой и просто лопнет, разорвётся на мелкие осколки. Оно и так кровью обливалось при одном лишь взгляде на такое, а тут и эти безумные переживания из-за пребывания возлюбленного буквально на грани жизни и смерти…       Хотелось кричать и просто беспомощно свалиться на постель, в панике осуществлять множество действий, способных вернуть к возможности нормально функционировать. Плакать, отчаянно скулить, щедро обсыпать печальными, горькими поцелуями слабое тело, которое уже словно успела покинуть душа…       «Феденька, пожалуйста…».       Его мольбы как будто были услышаны сразу же. Всё тело, а в частности грудь, передёрнуло; губы содрогнулись, будто вытолкнули из глотки короткий кашель и несколько ярко-розовых капель. Врач среагировал мгновенно, даже не задумываясь, подхватил уже чуть ли не позабытый где-то на полу таз, а Сигма ещё немного приподнял Фёдора за спину. Всего лишь пара секунд — и Достоевский, едва распахнув глаза и только зажмурившись, уже сам согнулся чуть ли не пополам, всё-таки позволив выйти наружу совсем недавно влитой в него жидкости.       Сигма шумно выдохнул. Как камень с плеч. Его пальцы наскоро ухватились за чёрные волосы и хоть как-то попытались собрать их, дабы не совсем мешались. Новой волной полились из серебристых глаз слёзы, а на лице расплылась неприметная улыбка облегчения. — Ф-феденька, боже мой…       Доктор вопросительно взглянул на юношу, так как эти три слова были выдавлены на русском, поэтому, естественно, не понял их смысла, хотя догадался, что это наверняка было что-то неосознанно слетевшее с уст, как это происходит в слишком стрессовых ситуациях у многих.       Позволяет слезам инстинктивно брызнуть не только студент; хрустальные капли так и хлещут вместе со рвотой, пока Сигма аккуратно, но верно держит тёмные волосы. Голова не соображает, осязания как будто совсем нет. И всё-таки что-то так и металось в мыслях.       Стыдно, стыдно. — С-сигма… — Да тише ты, Федь… — хнычет журналист, заставляя парфюмера всего лишь несколькими словами действительно мигом замолчать. — Потом всё… попозже…       Сигма оказался прав — несколько насильно влитых больших стаканов марганцовки дали о себе знать, послужив причиной нового рвотного позыва. Голова кружится и раскалывается, грудь тянет и как будто разрывает изнутри.       Больно физически.       Подло ударяет в мозг осознание, что именно Фёдор совершил. Как жестоко обошёлся с собой и как сильно напугал любимого.       Больно морально. — И-извини… я… Мне так стыдно… — Да молчи ты, молчи!.. — уже вопит студент и крепко обнимает парфюмера, напуганно уже вцепившись пальцами в его плечи и разрыдавшись с новой силой в так и манящие ключицы кое-как пришедшего в себя парня. — Дурак… Ох, боже мой, какой же ты дурак, Федя… — Сигма… — Говорю же, потом всё… Выпей воды и просто помолчи, бога ради…       Фёдор, сам ничего не понимая, уже упирается ладонями в матрас, намереваясь подняться с кровати, как вдруг Сигма тянет его за плечи, буквально опрокинув обратно на постель. — Федя, ну ты… правда идиот… Лежи, не напрягайся, пожалуйста… Я сам… — Серёж… — Ну как тебе ещё объяснить! Если не меня, то хоть доктора послушай! — на эмоциях тот совсем не может контролировать разговорный тон, так и продолжая визжать. Оборачивается, обращается ко врачу уже на японском: — Ну скажите Вы ему, прошу Вас! Объясните, что… ничего делать не надо… — Вам воды выпить надо, Достоевский-сан, ибо обезвоживание в таком положении — не шутки, сами понимаете. — Да знаю я… — Поэтому давайте так: вы медленно выпьете стакан воды, а после этого сядете в машину скорой помощи. Мы тихонько и мирно поедем в больницу, никто Вам лишнего слова не скажет. Проведём обследование, Вы полежите несколько дней, восстановитесь… — Да что же Вы… — Федя, тихо… Не пререкайся, пожалуйста…       Достоевский вздыхает и покорно откидывается головой на подушки, прижимает ладонь тыльной стороной ко лбу и смыкает веки, демонстрируя полное смирение. Сигма, с долгожданным облегчением приняв это, мечется на кухню за стаканом чистой воды, возвращаясь очень скоро и даже умудрившись ничего не расплескать с такой-то скоростью и сильно дрожащими руками. — Держи, пей… Хотя, наверное, рот прополоскать надо, приятного мало… Нет-нет, даже не вздумай вставать, вот, держи, таз ведь есть… — Мне в любом случае вставать придётся. Как я по-другому в машине скорой помощи окажусь? — Носилки ведь есть, наверное… — Во-первых, я их не приметил пока что, во-вторых… — вобрав как можно больше воздуха в лёгкие, Фёдор кое-как приподнимается на трясущихся ногах, сразу же уперевшись обеими ладонями в прикроватную тумбочку, пытаясь сохранить равновесие, — не надо такой ерундой заниматься. Мне и так слишком стыдно…

***

      Тихонько стекают капли лекарства по трубочке с иглой, постепенно опустошая прозрачный пакет капельницы. Фёдор скучающе, несдержанно зевает, поглядывает в окно, так и лёжа на постели. Снаружи по стеклу и подоконнику назойливо барабанят мелкие капли мерзкой мороси, едва переходящей в полноценный дождь; наступление февраля преподнесло уже стабильную температуру хотя бы чуточку выше нуля, что привело к слякоти и постоянным дождям, безжалостно обрушившимся на всю Йокогаму. — Хороший дождик, — бормочет Достоевский, наконец-то прервав до тошноты долгое и неприятное молчание; Сигма, чуть ли не задремавший на стуле, аж встрепенулся, быстро проморгался, вопросительно взглянув на возлюбленного. — Аккуратный и нежный… Люблю такой. — А… ага… — всё ещё немного сонливо бубнит юноша, тут же глуповато стукнувший себя ладонью по лбу. — Ой. То есть… грязно же, мокро потом будет, особенно если по улице идти… Б-р-р, мерзость, аж передёрнуло. — Когда там дожди закончиться должны? — Вроде как на той неделе. — Вот и славно, — с облегчённой улыбкой выдыхает парфюмер, расслабленно откинувшись головой на подушку. Начинало чуточку клонить в сон. — А то противный такой. — Ты же сказал, что любишь подобного рода дождь.       Эти слова были вымолвлены не в упрёк, а, наоборот, вместе со сдержанным смешком. Догадался, что Фёдору всего лишь хотелось поговорить. О чём угодно, но не о недавнем. И, если потребуется, Сигма охотно поддержит его в этом. И так грызёт совесть из-за того, что тогда он повёл себя слишком грубо. На эмоциях и от переживаний, конечно же, но неприятный осадок вперемешку с чувством вины всё-таки остался. — Ой, — по-глупому улыбается Достоевский, чуточку смущённо зажмурившись. — То есть работать в такую погоду люблю. Представляешь, работаешь в мастерской, где витают целые мириады ароматов, играет нежная классическая музыка… Тебе же ещё Франц Гордон вроде как понравился, так ведь? Тоже обожаю его творчество… И барабанит на улице дождик. А окошко открыто ещё. И приятная прохлада дует, и звук такой звонкий… Это же само чудо, не правда ли? — Так у тебя же мастерская, по сути-то, подвал. — А там потолки высокие, поэтому для окошка место есть, тем более комнату ведь проветривать периодически надо. Как же в парфюмерной мастерской — и с застоявшимся воздухом, ещё и среди смрада смешавшихся ароматов и этилового спирта? В лучшем случае сознание потеряешь. — Ах, точно, ты прав… Такое и правда звучит здорово. — Если хочешь, я мог бы когда-нибудь показать тебе свою мастерскую изнутри.       Сигма чуть не поперхнулся. Он, конечно, знал, что у обоих царит полное, абсолютное доверие друг другу, гордился тем, что в его борсетке лежали запасные ключи от парфюмерной лавки и комнаты для персонала, с тёплым замиранием сердца вспоминал об их первом разе, полном трепета и ласки, но всё-таки никогда и подумать не мог, что Фёдор сам же и напрямую мог предложить ему посещение места волн вдохновения и шквала восторга, гвалта сотен совершенно разных запахов и сладостного, утончённого аромата дорогих, приятных нюху парфюмерных композиций.       Так… необычно. Сигма осознаёт, насколько же он привилегированный человек, но с другой стороны… неправильно это как-то — думать о подобном. Его любят; он — возлюбленный, прошедший вместе с Фёдором уже через многое, а не случайно встреченная на улице поклонница, тут же слепо пытающаяся запрыгнуть на шею. Наверное, ему можно. — Феденька, ну что ты… — скромничает тот; губы растекаются в смущённой улыбке. — Это ведь твоё личное пространство. Не думаю, что в него стоит вторгаться. — Ну какое же это личное пространство для тебя. Тебе можно. — Ох, Федь…       Сигма не может воздержаться от того, чтобы аккуратно присесть на край койки и одарить чужой лоб трепетным поцелуем, предварительно отодвинув мешающиеся пряди чёрных волос. Гладит по макушке, чуть массажируя. — Люблю я тебя. Очень, очень сильно… Спасибо тебе за всё, Федь.       Мелкие поцелуи сыплются теперь же на тыльную сторону кисти; каждому пальчику, каждой костяшке было уделено своё внимание. Фёдор ласково улыбается, смотрит на возлюбленного несколько удивлённо и со всей нежностью. Казалось, что в глазах сверкали искры умиления. — Тебе спасибо, радость моя… — Нет-нет, ты чего! Лежи… — верещит младший и мигом надавливает на плечи, вжимая в постель только-только начавшего пытаться приподняться на локтях Фёдора. — Капельница ведь… И вообще, тебе надо бы поспать после неё, наверное… Клонит в сон? — Есть такое. — Вот и всё тогда. Сейчас раствор закончится, я врача позову, а потом поспишь, хорошо?       Фёдор безоговорочно угукнул, всё-таки вытянул левую руку, свободную от иглы, и коснулся всё ещё чуть подрагивающей ладонью тёплой щеки. Прождал несколько секунд в таком положении; провёл кистью, едва коснулся безымянным и средним пальцами манящего ушка, в которое ещё не была вставлена серьга по причине утренней беготни. Слегка вздрогнул, после этого опомнившись. — Милый, а ты сообщил декану, что не придёшь? — Ой, забыл… Меня там съедят уже скоро, наверное…       Сигма неловко лезет в свою борсетку, достаёт телефон, смотрит на время. Писать уже поздно. Наверное, стоит позвонить. — Добрый день… Да-да, Сыромятников. К сожалению, не смогу сегодня прийти, дурно себя чувствую. Вышлите задания и лекции, пожалуйста. Завтра уже выйду и все задолженности сдам… Ох, благодарю, всего Вам доброго. — Я так понимаю, отгул дали? — Именно, — с довольной улыбкой протягивает студент, заботливо поглаживает собеседника по голове. — Капельница заканчивается… Давай врача позову. — Подожди, — левая ладонь слабо, но изо всех сил ухватилась за чужое запястье, боясь отпускать. — Давай попозже. — Федя, иглу просто так не надо держать. — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Так я не буду уходить, на кнопку ведь нажать можно, — ласково щебечет тот и одаривает чужой лоб очередным бережным поцелуем. — Я лишний раз отходить от тебя не буду, что ты. — Что-то я уже совсем глуплю, извини… — Спросонья. Спать ведь хочешь, — Сигма констатирует факт, в это же время нажав на кнопку вызова врача. — Но ничего страшного, сейчас поспишь; я побуду с тобой.       Довольно скоро пришла медсестра. Без лишних церемоний она аккуратно вытащила иглу, обработала и перевязала место, где была проколота вена, лишь расспросила о самочувствии, посоветовала вздремнуть и после этого ушла, оставив возлюбленных наедине. Им уж точно не позволили бы пробыть так много времени вместе, не будь Фёдор знаменитостью с чистой славой и не попросил бы он об этом сам.       Парфюмер, к слову, охотно вытянул обе руки навстречу юноше, аккуратно завалившемуся на постель прямо в наспех натянутых первых попавшихся брюках и даже в так и оставшейся на теле пижамной рубашке. Тот кутает старшего в пышное, нежное на ощупь, но греющее в холодной больнице одеяло, помогает поудобнее расположить голову на мягкой подушке; с наглым смешком треплет по голове, растормошив тёмные волосы и превратив их в непонятный балаган. — Ну что ты творишь, — игриво заскулив, парфюмер ткнулся в чужую шейку и в отместку легонько укусил нежную кожу на ней.       Сигма же театрально айкает и несдержанно хихикает. Хотелось начать хаотично дурачиться и елозить на постели, но тут же отгоняет эту мысль прочь. Недавно произошло такое, тем более что последствия всё ещё дают о себе знать; нужно дать отдохнуть и прийти в себя. — Всё, больше не буду, — очередной поцелуй, только теперь — за ушко. — Засыпай, драгоценность моя.       Фёдор послушно смыкает веки, теперь же надёжно прижавшись носом к уже давно излюбленной шее, вбирает глубоко в лёгкие её аромат. Всё то же неизменное чайное дерево и едва оставшаяся с прошлого дня отдалённая медовая нотка, но как будто этот запах, это узорчатое, уникальное клеймо, которым можно только гордиться, с каждым пройденным днём становилось всё только слаще и нежнее, хотя золотая середина в приторности всё ещё не была пресечена. — Милый мой… — едва, но охотно найдя в себе силы на это, хрипловато шепчет Фёдор, опалив чувствительную кожу тёплым дыханием, — я никогда не устану говорить, насколько же ты вкусно пахнешь… Я никогда не смогу подобрать хоть одно нужное слово, чтобы более-менее точно выразить свой восторг, блаженство… своё восхищение…       Фёдор и правда каждый раз, как вдыхал его запах, пребывал в пьяном восхищении, таял, терял голову, интенсивно кружащуюся от восторга. Всё вокруг сплывалось в единое неразборчивое, мутное и совсем не интересующее его пятно, ведь на первом, на самом близком ему плане было это. Бесценное сокровище. Поистине уникальная черта, которая никаких, абсолютно никаких денег и произведений искусства не стоит.       Он был готов целовать ноги казавшегося всем непримечательным юноши, ещё не достигшего никаких высот и, как многие выразились бы, даже слишком низкого для самого Достоевского, не достойного этого великого парфюмера, усердным трудом завоевавшего громкую славу и обладающего талантом, из-за наличия которого ему завидовали самой чёрной, самой гадкой завистью. Он был готов упасть на колени перед ним. Умолять о пощаде и милосердии и в то же время просить не прекращать такую приятную пытку под названием «любовь», не отпускать, держать в этом слащавом плену. Выполнять абсолютно любую прихоть, задаривать самыми щедрыми комплиментами.       Унижаться исключительно перед ним, стоя на стёртых до ссадин и синяков коленях, обсыпать покорными поцелуями нижнюю часть бёдер, коленки, икры, лодыжки, не упуская ни единой возможности побаловать себя их естественным ароматом. Пресмыкаться, лишь бы заполучить столь желаемую ласку и греющие слова самой настоящей любви.       Он жаждет его любви. Он жаждет его запаха. — Федь, ну что ты… — Ч-ш-ш, даже не вздумай скромничать.       Сигма послушно затыкается и почти сразу же то ли сипло вздыхает, то ли обрывисто скулит — прохладный нос пробежался по чувствительной шейке, легонько щекотнув. Так ярко ощущается даже казавшееся настолько мимолётным прикосновение…       Студент располагает ладонь на макушке возлюбленного и совсем легонько надавливает, лишний раз позволяя ему уткнуться в столь желанную зону. Оба лежат молча, в абсолютной тиши. Лишь только барабанит февральский холодный дождь по внешнему подоконнику и промокшей насквозь земле, шумя за окном и будто намеренно убаюкивая обоих.       Несмотря на то что даже в больнице сейчас было холодно, так как уже полностью отключили отопление вследствие начала стабильного потепления, тепла в этих объятиях хватало обоим сполна. — Ты очень хороший… Прости меня за недавнее, mon ange… — Федь…       Хрустальная слеза тут же скатилась по щеке, едва пробежалась по шее и застыла около кадыка. Заметив это, Фёдор припал к нему губами, собрав ими одиночную капельку и тем самым осушив кожу, вдохнуть запах которой позволил себе ещё один раз.       Так не хотелось портить эти великолепные, полные нежности мгновения, но в то же время такое должно было быть обговорено и просто не терпело отлагательств ни на малейший срок. Сейчас обоим очень хорошо, никто ни на кого не злится, так что, наверное, удастся всё решить быстро и мирным путём, тем более что веки старшего уже сами по себе смыкались. Наверняка не в его интересах сейчас на кого-то злиться, обвинять. Ему и самому хотелось обсудить всё и уже со спокойной душой провалиться в сладостный сон прямо в объятиях любимого. — Ты же сказал, что потом всё — «потом» и настало. Нам нужно обговорить это, когда мы в прекрасном расположении духа, дабы избежать возможного возникновения скандалов, сам понимаешь. А обговорить нам это нужно, чтобы жить мирно дальше; не обговорим — возможно, продолжим таить обиду друг на друга. Если же мы провентилируем всё сейчас, то избавимся от всех негативных мыслей и чувств. В таком положении очень важно ничего не скрывать и ни о чём не умалчивать. Говори всё, что думаешь, пожалуйста. И всё, что ты хотел бы до меня донести. — Ты, наверное, прав…       Сигма делает тяжёлый, глубокий вдох, вобрав в лёгкие как можно больше свежего воздуха. Компонует сотни, тысячи мыслей в единую и связную кучу. Пока что в голове подбирает правильные слова, чтобы смочь высказать всё то, что так и рвалось из уст, но в то же время сделать это правильно. Это должно быть сделано в манере, благодаря которой удастся выйти в нужное русло — русло примирения и продолжения тёплых взаимоотношений. Набирается смелости; с так и читающимся сомнением смотрит на возлюбленного, от которого чуть отстранился и даже присел обратно. — Мне… начинать? — Конечно. — В общем… я бы хотел спросить, из-за чего ты поступил так. Что тебя сподвигло на… такое решение? Я совсем не понял тебя в этом поступке. Это всё, о чём я хотел бы знать. — Серёж, я… не знаю… — Чего? — Нет-нет, ты не так понял! — затараторил Достоевский и тут же подскочил, тоже приняв сидячее положение и вжавшись слабыми ладонями в матрас. — Я хотел сказать… не думаю, что ты поймёшь меня в полной мере. — Конечно не пойму. С собой пытаться покончить… такой грех ведь… Тебе-то, тем более…       «Я и так согрешил уже далеко не раз…». — Меня обстоятельства вынудили… — бледные, искусанные в кровь губы задрожали; затряслись вместе с ними и кисти в безумном волнении. Стыдно, стыдно. — Спасти тебя хотел… — Федя, я извиняюсь, ты вообще в своём уме? — Ты сам сказал, что я сделал это намеренно, — голос парфюмера становится чуточку твёрже, в нём мелькает некая уверенность в проговариваемых словах, — и ты был прав. Я думал об этом не день назад и не два. — Так объясни мне, почему? Как ты мог спасти меня… таким образом? От чего спасти? — От себя… — Федя, ты либо что-то недоговариваешь, либо сходишь с ума, либо… дурашка. Я вообще ничего не понимаю. Ты чушь несёшь какую-то.       Неожиданно для обоих Фёдор хватается двумя руками за чужие щёки, чуть тянет на себя и крепко держит, фиксируя в заданном положении, по причине которого был установлен чёткий, прямой зрительный контакт. Сигма от резкости и настойчивости такого действия ахает и даже дёргается, в первое мгновение порываясь напуганно отстраниться, однако успокаивается моментально.       Перед ним — его любимые глаза. Не такие яркие, светлые, как это было тогда, в тот заветный конец июля, но всё же… родные. Глубокий аметистовый индиго. Даже цвет глаз кричит об уникальности, неповторимости этого человека.       И только сейчас Сигма осознал, насколько же сильно дрожат чужие кисти; казалось, бледные ладони могли в любой момент соскользнуть с несколько похудевших от горя за последний месяц щёк, и, дабы предотвратить это, нежно прижимает их, обвивает своими пальцами, не только помогая удержаться, но и согревая. — А теперь, прошу тебя, выслушай меня внимательно и не перебивай, хорошо?       Сигма молча, легонько кивает, тяжело проглотив ком в горле, отдавшийся мимолётной, но неприятной колющей болью в глотке. Глаза его даже не наполовину, но прикрыты. Прячет постепенно скапливающиеся в них слёзы, хотя сам не знает, зачем делает это. Сколько слёз было пролито обоими друг перед другом…       Они как будто стали неотъемлемой частью их отношений. Казалось, что без слёз уже совсем никуда. — Да, хорошо… Извини… «Сознаться?..

«Солгать?..

      Он ждёт моей исповеди. Правды, какой бы горькой она ни была. Рассказать ли ему всё от и до? Намекнуть?.. Умолчать и отмахнуться тем, что я и правда брежу?..». — Ты прав, я кое-что утаивал от тебя всё время. С момента нашего первого разговора… Я имею в виду того разговора, который в июле случился, когда я тебе парфюм подарил, ты не подумай ничего другого…       Сигма хлопает ресницами. Было видно, что он хочет что-то сказать, даже уже рот приоткрыл, но вовремя остановился, не успев издать и звука. Сказал же, что перебивать не будет, тем более что Фёдор попросил. — Вот только началось всё раньше… Из-за парфюма как раз-таки… — Федь, что ты такое говоришь?.. — Знаю, знаю, звучит бредово, — ворчит Фёдор, несколько раздражённый тем, что его уже в какой раз перебивают; Сигма мгновенно понимает всё по одному лишь взгляду и замолкает сразу же. — Я же говорил, что тут нужно выслушать всё и только потом что-то говорить. — Извини… — Ладно, проехали. Продолжаем…       Настрой Достоевского не только казался, но и был очень серьёзным, однако с каждым новым словом говорить становилось труднее. Он не боялся, он знал, что его не поймут. Не оправдают. Не простят. Тем не менее, понимал, что ему просто необходимо сознаться. Рассказать хоть кому-нибудь.       Перед Агатой он не будет так унижаться. Агата знает Фёдора как мальчика, готового всё отдать ради парфюмерии. Сигма знает Фёдора как возлюбленного, готового всё отдать ради него. — Я буквально потерял голову при одном лишь вдохе твоего запаха. Я не солгал и не преувеличил, когда сказал, что он уникален. Да, нежная чайная основа есть, но в ней таится что-то… что-то… неповторимое. Непередаваемое словами и невосполнимое никакими эфирными маслами. Клянусь, я даже в голове не могу подобрать что-то, хоть немного описывающее твой аромат. Бывает же такое, когда понимаешь, что именно чувствуешь, хочешь описать это устно или письменно — а не получается. Здесь совсем не этот случай.       Такая сцена похожа на отрывок из сентиментального фильма, когда один герой спустя долгое время раскрывается другому. Так волнительно; так много переживаний. Так много того, что должно быть сказано, а слетает с языка едва, нехотя. Только уже наконец перешедшая в дождь морось шуршит за открытым окном, создавая фоновый шум и в горькие мгновения абсолютной тиши разбавляя это гнетущее молчание, позволяя не сильно хотеть думать быстрее, а только точно формулировать свои мысли. Сон уже, конечно, отошёл на дальний план. Не до дрёмы сейчас. — Я даже из любопытства пробовал воссоздать что-то похожее, чтобы понять твой аромат получше. Иногда ум не знает, как воплотить, а обоняние и руки сами ведут. Не солгу, если скажу, что вовсе не то получилось, хотя обычный человек не заметил бы совсем никакой разницы, но вот парфюмер даже с маленьким стажем уловил бы. Очевидно всё это было, даже слишком. — Мы тогда не виделись… сколько? Месяцев четыре, наверное? И ты настолько хорошо помнил аромат?.. — Я знал его досконально; мне хватило только мимолётной встречи с тобой. Твой аромат настолько впечатлил меня, что я не мог позволить себе забыть хоть его частичку. Я помнил его наизусть. Он засел в моей голове навеки и звучал в абсолютно хаотичные, неожиданные моменты. Я не мог не помнить о нём, вот правда. Никогда, никогда не было со мной такого, чтобы я по уши влюблялся в какой-либо аромат, тем более в человеческий, но… исключение из правила…       Он был близок к истине. Влюбился в аромат. Но это нормально. Люди ведь поначалу во внешность влюбляются, поэтому здесь ничего плохого нет…       Нет. Это ненормально. Он одержим его ароматом.       Сигма слушал его внимательно, молча и с полным пониманием; он изначально знал, что Фёдора привлёк в нём, в первую очередь, именно запах, и ничего против этого не имел, так как и сам понимал, что всегда замечают по обложке. Наоборот, только гордился тем, что такого известного парфюмера очаровал ароматом, о наличии и свойствах которого сам даже никогда не задумывался.       Не секрет, что его тоже Достоевский поначалу тянул к себе как красивый человек, занимающийся таким необычным искусством, оказывающий ему знаки внимания и, очевидно, испытывающий к нему нежные чувства. Сейчас Сигма даже не сомневался в настоящей любви Фёдора по отношению к нему. Они через столько всего прошли, столько всего выстояли вместе. Столько всего отдали друг другу, столько познали друг о друге. — Почти сразу же мной было принято решение создать тот аромат, которым никто не сможет обладать. Чтобы он, во-первых, подходил только тебе одному, во-вторых, был… таким же уникальным, как твой собственный, естественный. И я… я…       Казалось, слова рвались наружу, но превращались лишь в пустой звук, воздух, застрявший в глотке и наконец-то едва выдавленный вместе с лёгким, бесшумным кашлем. — Сигма… Не пойми меня неправильно… Пожалуйста, просто хотя бы постарайся вникнуть в моё положение, хоть немного…       Сигма уже хочет успокоить, уверить в том, что даже если он искренне понять Фёдора в чём-то не сможет, то уж точно простит. Но он, как и обещал, молчит, не перебивает и не торопит. Ладони его чуть крепче и настойчивее, но всё ещё нежно и осторожно цепляются за чужие и плавно отодвигают их от щёк, ранее схваченных в порыве эмоций. Сыромятников полностью заключает холодные ладони в свои, нежно поглаживая подушечками больших пальцев и согревая. Старается уловить взгляд возлюбленного, всё никак не идущего на контакт. Фёдор смотрит вниз, даже не на их пальцы. Ресницы и губы так и дрожат; такое ощущение, что он вот-вот заплачет.       Но Сигма всё ещё не говорит ни слова. Достоевский ведь попросил его. — Я пытался создать что-то, стоящее хоть мизинца твоего… и всё это было безжалостно вылито мной. Не стоило это ни гроша. Сколько проб — столько и ошибок. Тотальных, глупых, просто позорных, унизительных ошибок. Я стал бредить, говорить в пустоту, хотя обращался к Агате, будто она была в моей квартире. Прямо напротив меня. Всегда рядом со мной. Уверен, видела бы она меня в тогдашнем положении… была бы, мягко говоря, разочарована во мне… Я умолял её о помощи и спасении, просил подсказать, как быть. В ответ, как и ожидалось, — тишина. И потом мне стали мерещиться образы. Сначала непонятные, потом… сам я… Слуховые и зрительные галлюцинации, несметное множество… неприятных слов…       «Ещё немного, ещё чуть-чуть… Вдох, выдох…». — И потом я всё понял… Я не знаю, я потерял рассудок, я… я просто…       «Всего лишь пара слов…». — Я сам не ведал, что творю… Не понимал, не соображал, будто руководил мной кто-то…       Он похож на маленького мальчика, уличённого в совершении какой-либо пакости, вследствие чего теперь вынужден признаться в содеянном и объяснить свои намерения. Всё ходит вокруг да около и повторяет лишь «я, я» с уж очень большими перерывами. Наконец-то Фёдор выходит на зрительный контакт — и содрогается тут же. Лицо Сигмы выражало самый настоящий страх и в какой-то степени даже ужас. В голове его не вертелось несметное множество самых нежелательных исходов — он просто не знал, о чём думать. Не было никаких мыслей, хоть как-то похожих на правду. Стукало в голову что-то — и тут же прогонялось прочь.       «Федя ведь довольно смелый, будь то какой-то пустяк — он бы не вёл себя так… Но не мог же он совершить что-то… ужасное? Что же с ним такое происходит…». — Феденька… — всё-таки подаёт голос младший, напуганно моргая и сам чуть не роняя слёзы от одного лишь взгляда на такое состояние, — наверное, дело в постоянном волнении… Не бойся рассказать мне, что так и пытаешься вымолвить, пожалуйста… — Я…       Зрительный контакт так и не разрывался. Ещё несколько секунд молчания.       Фёдор всё-таки не смог сказать. Не смог осмелиться так безжалостно сломать то, что берёг как зеницу ока.       Не смог осмелиться принять свою вину и наказание. — Ах, Федь…       Сигма вздыхает, как только буквально разрыдавшийся Фёдор примкнул к его груди, зарылся носом в мягкую ткань его одежды, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Старший впивается пальцами в стройную талию юноши, крепко стискивает её, а сам уже размазывает слёзы по ключицам и груди, сначала всхлипывая и хныча, а после скуля: — Я с ума сошёл, пока пытался добиться этого совершенства… Ох, боже мой, как же я рад, что ты у меня есть… — Что же ты наделал с собой, Феденька…       Сигма содрогнулся не только внутренне, но и всем телом, что было весьма ощутимо для парфюмера. Младший зарылся носом в чёрные пряди, и сам проронив несколько слезинок на чужую макушку, однако он пытался как-то контролировать себя, дабы лишний раз не дёргать и не нервировать. Кусает изнутри щёки, сильно жмурится, убаюкивающе чуть покачивает из стороны в сторону исхудавшее тело, порой чуть поглаживает то по спинке, то по затылку.       «Не было необходимости в этом… Я бы и безо всякого аромата влюбился в него, но… я просто не могу сказать ему об этом. Он слишком, слишком высоко ценит эти духи, созданные им специально для меня; если я хоть заикнусь о возможности другого исхода… Я не знаю, что с ним будет, если я сам же таким образом занижу ценность этого парфюма…». — Серёж, я умоляю тебя, не уходи, — отчаянно воет прямо в чужую ключицу парфюмер, которого опять начинало постепенно клонить в сон вследствие не только недавно введённого лекарства, но и уже огромного количества выплеснутых сил и пережитого стресса. — Ты мне нужен. Очень. Будь моим всегда, пожалуйста… — Федь, я ведь здесь… — Сигма тихонько, сдержанно всхлипывает и тут же вытирает тыльной стороной ладони, ранее массажирующей затылок, новые слёзы, только продолжающие течь. — Не думай о том, что я захочу куда-либо уйти. Не брошу я тебя…       Сигма не знает, что ещё можно сказать. Просто молча обнимает, елозит кончиком носа по макушке, пробегается ладонями по плечам, зоне между лопаток, пояснице, позволяет всё так же утыкаться в его шею. Сипло скулит, когда тёплое дыхание прожигает его кожу, мчится по ней тёплыми струями, проносится кровью и отдаётся в голову лаской.       Только сейчас Фёдор всё понял. Он чуть не оставил своего возлюбленного совсем одного. Нельзя, нельзя его покидать сейчас. Нужно продолжить жить дальше несмотря ни на что. Хотя бы ради Сигмы. Хотя бы ради его запаха.       За окном так и хлещет по земле дождь, который, казалось, был способен в любой момент неожиданно перейти в ливень. В комнату настойчиво ворвался резкий поток ветра, всколыхнув полупрозрачный белый тюль и заставив приоткрытое окно уже распахнуться, покорно впуская новую волну бодрящего воздуха в маленькую ухоженную палатку.       Объятия теплы, чувства нежны, а сама по себе обстановка настолько щепетильна, что слова в любой момент могут стать лишними и даже пошлыми. Очень редкие и мелкие поцелуи, порой приземляющиеся туда, куда губы падут. Ароматный воздух, впитавший в себя и чайный запах, и свежесть дождя.       Фёдор резко распахивает всё ещё мокрые глаза, встрепенулся и только сильнее обхватил излюбленное тело, словно испугавшись чего-то. Сигма недоумевающе посмотрел на него, мягко спросил, что же такое случилось.       На Достоевского и правда нахлынул резкий страх. Того, что самый любимый запах может раствориться здесь и сейчас, оказаться вымытым прочь этим уже порядком надоевшим дождём. Сейчас возникла к нему такая ненависть, что, казалось, глаза налились бордовой кровью, стоило взгляду на мгновение метнуться в сторону окна.       Злоба по отношению к погодным условиям очень быстро затмилась звериным испугом вновь. Фёдор уже вжался носом в участок кожи, под которым взволнованно пульсировала сонная артерия. Жадно вбирает глубоко в лёгкие заветный запах, будто он и правда мог безвозвратно и бесследно раствориться в пропахшем лекарствами воздухе, душившем своими мрачностью и одиночеством.       Сигма блаженно мычит, откидывает голову чуть назад, уставившись размытым из-за слёз взглядом в потолок. Губы немного размыкаются, позволяя слышимо глотнуть воздух. Пальцы правой руки тут же зарываются в смоляные волосы, совсем легонько сжимают.       Сигма ощутил мягкий порыв страсти и любви. Фёдор ощутил интенсивный порыв алчности по отношению к излюбленному аромату. Уже даже ставшим предметом не любви, а зависимости, неутолимого голода.       Губы оставляют на нежной коже сначала очередной мелкий поцелуй, а потом неожиданный укус. Сигма даже звонко пискнул, но тут же вновь расслабленно проскулил, стоило кончику носа начать скользить вверх-вниз по участку, на котором сразу же отпечатался след зубов.       След дикого желания, низкой похоти, оголтелости. След множества совершённых в безумии самых грязных, подлых грехов.