Мгновения перед бурей

I still hear your voice, calling my name

And like every new choice, it carries the promise

That we'll find our love

That we're not just like moths to flame

Already lost, moments before the storm (Poets of the Fall — Moments Before the Storm)

***

«Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое»... Он делает последнюю заметку карандашом и закрывает книгу. Переводит взгляд и с интересом смотрит на закрутившуюся воронку в чашке, а потом бросает в ее центр кубик сахара. Какао забавно булькает, сладкий кубик быстро тает и распадается на крупицы как объятая со всех сторон водной пучиной Атлантида, однако, несмотря на плавность движений, капли все равно падают на столик и разлетаются по его поверхности маленькими бусинками. — Аккуратнее. И подними руки, пожалуйста. Сичэнь вытирает учиненный беспорядок и заодно проходится по всему столику — сначала влажной тряпкой, потом сухой. Лань Чжань, не поднимая взгляда, досадливо поджимает губы и выполняет просьбу: одной рукой приподнимает легкий томик, второй подцепляет чашку и сразу делает большой глоток. Камешки на браслете тихо звенят в такт движениям и в свете лампочек переливаются нежными цветами. — Я дочитал, — и в доказательство своих слов он показывает ребро книги, испещренное цветными закладками-стикерами. Сичэнь улыбается, попутно задвигая бедром стул соседнего стола и забирая опустевшую чашку из его рук. — Я вижу, А-Чжань. Молодец. Можешь у меня журнал взять полистать или в телефоне посиди. Я скоро закончу, потерпи еще немного. Он ерошит его волосы и уходит сливать воду в кофейной станции. Лань Чжань приглаживет всклокоченные пряди обратно и провожает брата грустным взглядом: вывеска на двери давно сменилась с «OPEN» на «CLOSE», а тот до сих пор носится туда-сюда, то согласовывая поставку кофейных зерен, то пересчитывая купюры в главной кассе. И нет, чтобы нанять помощника — его усидчивый старший брат хочет контролировать все сам. Это трудолюбие одновременно восхищало и пугало до чертиков. Лань Чжань следует совету: достает из кармана телефон, хотя уже знает, что не увидит там ничего нового, и бестолково тыкает по иконкам на экране. Из входящих только тупая рассылка, а из номеров — номера дяди, дежурно звонившего каждый день в восемь часов вечера, отца, Сичэнь-гэ и Яо-гэ. Яо-гэ немного неуклюжий, но милый с этими своими ямочками на щеках и скромной улыбкой; разрешает хранить у себя книги дольше срока и подкармливает двух братьев пирогами, на что в ответ получает бесплатные круассаны и кофе в любое время суток от старшего и помощь с библиотечными карточками — от младшего. А еще у Яо-гэ есть большой золотистый ретривер Пичи, которого можно обнимать как большую мягкую игрушку и получить внезапный шершавый «лизь» в щеку. Наверное, его можно было назвать другом. И Пичи, и Яо-гэ, конечно. Юноша смотрит на большой дубовый шкаф, плотно забитый разноцветными корешками и удрученно вздыхает. Половину из этой коллекции он читал. Оставшуюся половину несколько раз перечитывал, а журналы с кулинарными рецептами извел настолько, что странички в склейке держатся только на честном слове и прозрачном скотче, отрытым в темном углу подсобки. Скука. Он воровато оглядывается по сторонам, проверяя окружение на присутствие посторонних наблюдателей — если, конечно, многочисленные бромелии в горшках и выросший на метр в высоту лимон можно считать посторонними наблюдателями, — и вытягивает вперед ноги, чтобы ребячески постучать друг о друга ботинками. Развязывает шнурки, завязывает обратно и утягивает потуже. Осторожно встает, все так же следя за самым подозрительным из всех — лимоном, и утаскивает с витрины два зеленых макаруна с матчей. Достав из сумки блокнот, методично щелкает несколько раз ручкой, попутно прожевывая сладость, а потом начинает вертеть меж пальцев тонкий стержень: щелкать ему быстро надоедает. В записях за сегодняшнее число пусто, только в углу страницы ютится кривое солнышко со слишком большим и непропорциональным количеством лучиков. Дождь хаотично отбивает по стеклам с упрямством заядлого барабанщика понятный только им, погодным музыкантам, ритм. От повышенной влажности глаза видят как через мутные очки, а блистер с обезболивающим пустеет быстрее обычного, хотя и не помогает, как раньше. Сейчас острой болью отдает даже в зубы, и единственное, что ему на данный момент нужно, — вытащить наконец братца за шкирку из комнаты для персонала и пойти домой. Как же хочется спать. В такие моменты тишины Лань Чжань частенько вспоминает старые сказки о том, как ночью исчезающие в море лучи солнца вступают в схватку где-то там, глубоко под толщей воды, и небосвод окрашивается в кровавые росчерки, а потом эти лучи как ни в чем не бывало поутру восходят вновь. Не случайно моря и океаны покрывают большую часть планеты, а на фотографиях из глубин на тебя смотрят кривые чудища, у которых тело напичкано ядовитыми шипами, а рот открывается на ширину больше самой рыбины. Эволюция решила то ли переусердствовать, то ли обойти несчастных уродов стороной. Правда, подобных битв Лань Чжань никогда не видел. В далеком детстве мама, сидя вместе с сыном на веранде за чашкой мятного чая и свежим пирогом, нашептывала ему местные поверья про морских духов, которые с приходом сезона дождей и серых облаков выходят из воды и утаскивают на дно непослушных детей, гуляющих ночью по берегу без взрослых. Сама мама часто бесстрашно уходила на пирс и подолгу стояла там одна, вдыхая соленый воздух и ловя пальцами мелкие брызги, и эта любовь к морю была с ней до конца, пока однажды не забурлила пена, а подол ее белого платья не исчез вместе с накатившей волной. На набережной что тогда, что сейчас, творилось черти что. Особенно ближе к ночи, когда вода похожа на черную пучину, а вдали виден едва различимый свет зашедшего за горизонт солнца. Ступишь ногой в воду — и все, неожиданно выползут огромные щупальца кракена и утащат за собой на дно, как утащили двенадцать лет назад солнце — его личное, Лань Чжаня, солнце — и периодически утаскивают в шторм несколько лодочников и моряков. У юноши до сих пор висит на пробковой доске вырезка той самой статьи: не нашли ничего, кроме разве что пары дохлых медуз и пустых бутылок от газировки, хотя служба спасения с добровольцами прошерстила несколько раз весь берег. В детстве он многого не понимал, но почему-то все еще верил, что его солнце, с нежными руками и теплой улыбкой, не исчезло навсегда. Прошло много лет, прошлые обиды давно позабыты. Из сказок про подводную нечисть Лань Чжань уже вырос, но все равно, проснувшись поздно ночью от неясного чувства на сердце, сбегал у спящего крепким сном брата из-под носа и гулял по набережной до самого рассвета. Иногда, правда, когда был слышен устрашающе свистящий в ушах ветер, юноша кутался в дождевик, а уходя из дома закрывал ставни окна поплотней, и забивал щели ватой. Хочется верить, что в подобную темноту не засосет и его самого… — Я закончил, можешь собираться. Сичэнь-гэ уставший, переодетый из белоснежной «рабочей» рубашки в дурацкую футболку с мелким принтом рыбок, но довольный: вечером опять идет гулять с Пичи и его хозяином, все еще уверяя Лань Чжаня и самого себя, что это не свидание. Лань Чжань с Яо-гэ единогласно считают иначе, но их мнения, похоже, пока что никто не спрашивал. — Зайдем в Vinyl Market? — спрашивает Лань Чжань, вставая и аккуратно складывая в сумку свои вещи. — Должны были завезти новые пластинки. Мне для полной коллекции только парочки с Бенни Гудманом не хватает. — Не проще скачать на телефон или загрузить в плеер? Ты как дедушка с этими старьем носишься, А-Чжань. — Брат… — Да-да, атмосфера своя, я помню. — Сичэнь выключает свет над барной стойкой и закрывает на ключ дверь комнаты для персонала. Треплет успевшего расстроиться Лань Чжаня по голове и щелкает его, как маленького мальчика, по носу. — Я пошутил. Зайдем, конечно, только… Неистово шумит ветер. Хлопает дверь, и с улицы залетает стойкий запах озона и влажной листвы. Дурацкая гирлянда с желтыми звездочками под потолком мягко брякает и дребезжит, беспокойно покачиваясь из стороны в сторону. У Лань Чжаня начинают мелко дрожать руки, а за мерзким писком в ушах он никак не может понять слова говорящего ему что-то Сичэня. Запястье, скрытое рукавом рубашки, нестерпимо обжигает холодом. Внутри тугим жгутом стягивает легкие и по ощущениям чуть ли не переламывает ребра, и вот уже в уголках глаз начинают собираться слезы как — щелк! — все прекращается. Становится настолько спокойно и тепло, что кажется, будто бушевавшая много лет на сердце буря утихает, и волны перестают беспокойно разбиваться об утесы. Полный штиль. Зря он надеялся, что сгущающаяся темнота не засосет его на дно, потому что это нечто темное — очень хитрое и расчетливое: оно пришло к нему само, и сейчас стоит на пороге кофейни и капает на пол водой. На недавно вымытый им, Лань Чжанем, пол. Отдраянный под руководством придирчивого к чистоте брата до зеркальной поверхности. Кем бы ни было это нечто, похожее на бесхозный мешок, грязь за собой пусть убирает своими руками. Ну или щупальцами, смотря что там у него по результатам эволюции вышло. Единственное, что зацепило его с первого взгляда, привязало намертво невидимыми путами и не хотело ни в какую отпускать, сколько не противься и не брыкайся в отрицании: за мокрой челкой Лань Чжань увидел большие серые глаза и, то ли это отражение непоседливых гирлянд, то ли еще что, но юноша уверен, что эти глаза мерцали подобно солнечному свету, играющему золотыми бликами на поверхности неспокойной ряби воды.

***

Уже намного позже в своем дневнике Лань Чжань увидит маленькую запись, прямо напротив кривого солнышка в уголке: «Он странный. Не страннее меня, не страннее брата, Яо-гэ или любого прохожего с улицы. Обычная странность, присущая в какой-то степени всем нам. Но в его глазах я тогда увидел то самое небо перед рассветом, когда солнце, пережившее ночную схватку со злыми тенями, вновь поднимается над морем».