Мгновения перед бурей

But I never really had much faith In the universe's magic, oh, no Till it pulled us to that time and place And I'll never forget When the floodgates opened, we, we cried an ocean (Bring Me The Horizon — Mother Tongue)

***

Папа всегда говорил, что у него мамины глаза и мамина улыбка. Домик, в котором они жили вместе долгие годы, без должного ухода зарос живучей зеленью, опоясывающей опорные столбы, а кое-где даже — покрылся пушистым мхом и грибами. Заклинившую дверь получилось открыть только с третьего раза, да и то не без разлетевшихся в разные стороны щепок. Ступеньки на веранде при каждом шаге издавали противный полукричащий скрип. Мебель покрывали белые куски ткани с пожелтевшими от времени краями, устланные сверху добротным слоем пыли, и за каждым его вдохом следовала череда непрерывного чихания. От маминого любимого сада тоже почти ничего не осталось: земля была покрыта сорняками, поломанными ветками деревьев и высокой травой, достающей ему по колено. Работы предстояло много. А спать, кажется, придется на полу. Сердце всегда нестерпимо ноет, когда ты видишь места, брошенные людьми на произвол судьбы. Оставленные во власть природе, забытые и опустевшие, они стоят так десятилетиями, пока окончательно не сгнивают доски, не ржавеют болты и не обваливается крыша. Городок этот маленький: здесь нет ни модных бутиков, ни гипермаркетов, полки которых забиты товарами со всего света, зато мощеные камнем улицы заполнены простыми, но уютными магазинчиками, а торговцы на рынках всегда не прочь посплетничать и сделать хорошую скидку в обмен на интересную историю. А историй таких было много: кто придумывал свои, кто приукрашивал те, что когда-то давно слышал от своих бабушек и дедушек. Несмотря на своеобразное очарование, многие оставляли всё нажитое: при первой же возможности и приличной накопленной сумме они переезжали ближе к столице в попытке поймать удачу за хвост, влиться в светские тусовки и преуспеть в бизнесе, где и без того все стояли друг у друга на головах и дышали в затылок. У Вэй Ина была другая причина. Свой дом он не забывал ни на минуту и даже вдали, находясь в чужом месте, лежа на чуждой ему кровати и смотря на чуждый потолок — без неоновых созвездий и планет, светящихся ночью мягким зеленоватым светом, — вспоминал свою комнату, маленькую, но уютную, с развешанными по стенам рисунками, на которых цветными карандашами были выведены бесконечные луга, русалки с длинными хвостами и маленькие рыбки. Он вспоминал, вытирал руками мокрые соленые дорожки на щеках и закутывался в одеяло по самую макушку. И все-таки он не смог бы вернуться назад, в родительский дом, не смог бы вдохнуть полной грудью теплый бриз на пригорке и почувствовать давно позабытое чувство свободы, ни случись тогда той ссоры и случайно разбитого любимого сервиза Юй Цзыюань. Но что было, то было, а разлетевшийся на мелкие кусочки фарфор — равно как и родственные узы — обратно просто так не соберешь, сколько ни цепляй его пинцетом и не ссыпай в кучу мелкую крошку. Накопленная за долгие годы обида вышла из своих берегов, а ему, ошарашенному, выбитому из колеи, и слова не дали сказать, кроме как полноценно ощутить на своей шкуре поток нелестных слов. Вэй Ин помнил все вплоть до мелочей, но душу грело, что он был готов. Дядя Цзян, хорошо знавший нрав своей жены и не хуже нее ощущающий гнетущую обстановку, которая могла в любой момент вспыхнуть и из мелкой искры разгореться неконтролируемым пожаром, подготовился еще за пару месяцев и сейчас старался успокоить не на шутку разбушевавшуюся жену. А жена, казалось, поставила себе целью припомнить в кратчайшие сроки все ошибки юноши, о многих из которых он даже не знал и только с интересом слушал, как на скорую руку сочиненную сказку: откровенно убогую и с огромным количеством сюжетных дыр. Однако, честно говоря, уже повзрослев и объездив половину мира, Вэй Ин прекрасно понял, почему она так поступила. — Мы этого мелкого змееныша с тобой, Фэнмянь, по доброте душевной приютили, и что теперь? Чем он отплатил нам? Портит своим неконтролируемым, ужасным нравом наших детей, ходит, весь измазанный в вонючей краске. Мне соседям в глаза смотреть стыдно! Из-за этого выродка у нашего А-Чэна оценки стали хуже некуда, а все почему? А все потому что этот гаденыш таскает его повсюду с собой и отвлекает на всякие хулиганства! — Но дорогая, А-Чэн серьезный юноша, он умеет сказать «нет», если ему что-то не понравится. Раз он идет за Вэй Ином, значит, это его собственное желание, да и… — Цзян Фэнмянь! — ее крики, наверное, были слышны на другом конце улицы тем самым соседям, которым женщина по ее же словам боялась смотреть в глаза. Соседи же боялись Юй Цзыюань, а смотреть ей в глаза и подавно. — Тебя я, дура, решила тогда послушаться. Покойная Цансэ и мне была подругой. Мы растили и обеспечивали ее ребенка сколько могли, но смотреть, как он, словно паразит, въедается в нашу семью, я больше не намерена!.. Он знал, что нечто подобное рано или поздно случится, и причиной скандала послужит любая мелочь. Когда точка кипения достигнута, и эмоции плещут через край, человек подчас говорит ужасные вещи, а потом мало что может вспомнить из сказанных в порыве гнева слов. Юй Цзыюань никогда не относилась к нему и с толикой той нежности и заботы, какими повсеместно окружала родных сына и дочь. Юноша на эту заботу и не рассчитывал. Ему было лишь чуточку жаль Юй Цзыюань: он даже представить себе не мог, как тяжело было сдерживать в себе столько жгучей ненависти все это время. Цзян Чэн суровой тенью ходил следом и помогал собирать чемодан; Цзян Яньли тихо плакала в стороне, но после, утерев слезы, осипшим голосом попросила разрешить ей погладить напоследок вещи. У Вэй Ина от этой картины невыносимо болело сердце, но такое решение оставалось в данной ситуации единственно верным, не несущим за собой еще больших потерь. Он поочередно всем низко поклонился. Поцеловал сестру в мокрую от слез щеку и крепко обнял брата за едва подрагивающие плечи — то ли от тихой обиды на родную мать, то ли от злости на собственное бессилие; ребячески подмигнул, как делал это в своей привычной шуточной манере, и ушел, вложив ключи дяде Цзяну в трясущиеся холодные руки и с благодарностью посмотрев в его печальные глаза. Небольшой потрепанный временем чемодан, документы и старый фотоальбом, сумка с папиным фотоаппаратом и складным мольбертом метр на полтора, а еще с десяток проклятий в спину — вот и все пожитки, которые Вэй Ин унес пять лет назад вместе с собой из того дома. Теперь его жизнь началась с чистого листа.

***

Субботнее утро в Хайгане встретило его теплым ветром, и от влажного воздуха кончики волос у Вэй Ина на затылке забавно кучерявились, хотя солнце продолжало радовать. Иногда, играясь, оно выходило из-за туч, будто возомнило себя непоседливым дитя и хотело поиграть в прятки, в то время как бедные люди не знали, куда девать солнцезащитные очки: положить в сумку или все-таки надеть на нос. Мужчина засмотрелся на открывшиеся перед ним знакомые пейзажи, довольно щурясь: это была его последняя и самая долгожданная остановка. Вэй Ин, хоть и уставший с дороги, к полудню уже успел протереть два раза пол влажной тряпкой и вдоволь наглотаться пыли. Мыльная мутная вода затекла во все щели, а грязь и сорняки между половицами все никак не хотели заканчиваться. Про садик он сейчас даже думать боялся, стараясь не вспоминать о судьбе двух недавно умерших кактусов: он мало что знал о садоводстве. Помнил только, что мама всегда говорила вырывать сорняки с корнем. — Неужели думаете, что сможете победить, раз вас много, а я один? Какие наивные сорняки! У меня тут швабра и садовые ножницы. Ну ржавые, ну кривые, согласен, зато всяко лучше ваших тонких стебельков! Ожидал ли Вэй Ин, что ростки заговорят или предпримут в ответ какие-то меры, но тут последовала очередная порция мыльной воды, и что Вэй Ину, что коварной зелени стало не до глупых баталий. Когда за окнами потихоньку начало темнеть, а поясница по ощущениям развалилась на отдельные составляющие большого пазла и потом опять с хрустом собралась обратно, случилось то, чему непременно порадовалась бы пыль из дальних углов в коридоре, имей она свои глаза и уши: бутылка с чистящим средством опустела, а мысль закупиться про запас у Вэй Ина как-то в свое время не возникла. Зато лапши с чипсами, подумал он, точно хватит на полгода вперед. Ну и дурень. От главной площади дорожки извилисто вели через маленькие лавки с фруктами в карамели. Улицы постепенно редели, но маленькие дети все еще носились туда-сюда и, дергая за рукава уставших после долгой прогулки родителей, выпрашивали кто горстку конфет, кто расписанного пестрыми рыбками кои воздушного змея. Вэй Ин без остановки нажимал на затвор фотоаппарата, привычно смотря на мир через слегка желтоватый глазок объектива, и разве что чудом поймал свободной рукой слишком резво бегущую вниз по склону девочку. — Осторожней, малышка, — он улыбнулся, поправляя замявшуюся от столкновения рюшку на воротничке. — Жаль будет случайно порвать и запачкать такое прелестное платье. Девочка в ответ что-то тихо угукнула. Улыбнулась и прикрыла свои янтарного цвета глаза длинными ресницами-стрелочками, продолжая неловко топтаться на месте и держать маленькими пальчиками Вэй Ина за рукав. Ветер заиграл красными бумажными фонариками и мягко гладил ее длинные волосы, и у Вэй Ина от этой картины за ребрами что-то мелко кольнуло. Другой рукой красавица крепко прижимала к груди полупрозрачный мешочек из блестящей ткани и никак не хотела уходить. Мужчина стоял и молчал, не торопя ее и не прогоняя, пока наконец малышка сама не решилась: выпустила из хватки его худи и, немного подумав, резво развязала две атласные ленточки на своей ноше. Спустя время он увидел на ее ладошке изящное переплетение красных нитей и блестящий камешек, переливающийся отдающим в синеву перламутром. Приглядевшись внимательнее, Вэй Ин заметил в середине камня небольшое ровное отверстие — с ноготок, не больше, — через которое вился красный шнурок. Девочка жестом попросила его нагнуться ближе, и, не успел он опомниться, накинула этот шнурок Вэй Ину на шею: — Береги его, братец. …Когда Вэй Ин пришел в себя и оглянулся по сторонам, девочки уже нигде не было видно, а мир, казалось, застывший на пару мгновений, вновь зашумел восклицаниями торопящихся торговцев, запестрел огнями на крышах и принял свой обычный бурный ритм. В одночасье небо начало рваться от капель дождя, как по щелчку пальцев изменили режим на пульте управления с «вечером облачно, без осадков» на «вечером случится конец света и всемирный потоп одновременно, приготовьте свои документы и не забудьте достать с чердака надувную лодку». Что ж, чудно. Ему сразу стало не до чудес и не до исчезающих в воздухе детей, а уж тем более не до чистящих средств, к которым он так и не успел дойти. Запрятав камешек за ворот рубашки и обещав себе найти ту странную девчушку позже, он накинул на голову капюшон, умостил кое-как фотоаппарат под мышкой — чтобы, упаси боги, не намок, — и побежал вперед, шлепая кроссовками по уже успевшим собраться лужам. Сделав два или три поворота наугад и пробежав вниз по улице, он влетел в первую попавшуюся дверь, заметную еще издалека мерцающими огоньками и горящей неоновым светом надписью «OPEN». В мыслях на мгновение промелькнуло глупое сравнение: яркое здание точно так же направляло его на свет, как маяк ночью направляет заблудившиеся корабли в моменты шторма или лампочка как влечет к себе мотылька. Звякнул колокольчик. Хлопнувшая дверь враз поделила пространство пополам и отрезала его от того мира, где сильный ветер с ливнем нещадно бил по глазам и попадал в рот. Уперев руки в колени Вэй Ин, шумно и часто втягивая носом воздух, смог кое-как выровнять не на шутку сбитое дыхание. Когда же он выпрямился и поднял голову, время для него остановилось второй раз за этот вечер, а все переживания тотчас вылетели из головы. — …Я, пожалуй, схожу за сухим полотенцем, а ты приготовь нашему гостю чай или кофе. А-Чжань, ты слышишь меня? А-Чжань?..

***

Капли дождя, стекая по листьям вниз, с глухим «тук» разбиваются о сводчатую крышу. На спинке стула висит черный чехол, на столе разбросаны корки ярких апельсинов. От чая пахнет бергамотом и лимоном, и Вэй Ин отпивает его мелкими глотками, все еще пытаясь согреться. — Ты знаешь, что если чаинка всплыла и встала вертикально, — это, значит, к счастью? — Он ставит чашку на стол, отламывает от апельсина новую дольку и кладет ее на блюдце, а сам, посмеиваясь, облизывает сладкие от сока пальцы. — Мне мама рассказывала, что тогда не стоит ничего загадывать, потому что у желаний есть коварное свойство не сбываться, особенно если исполнения этого желания очень-очень хочется. Наверное, она была права. Сколько ни загадывал, все впустую. Блюдце плавно перемещается на противоположную сторону стола. Лань Чжань бросает на него мимолетный взгляд и снова утыкается в томик Фицджеральда. Незнакомец, назвавшийся Вэй Ином, очень громко болтает, сопровождая свои бесконечные рассказы витиеватыми рукоплесканиями, и много-много смеется. Так много смеха Лань Чжань давно не слышал, разве что от дядюшек и тетушек на рынке, но те смеются над всем мало-мальски забавным, и шутки у них каждый раз одни и те же. Он перелистывает страницы, особо не вчитываясь в текст, а сам все пытается рассмотреть таинственного мужчину получше, но так, чтобы это казалось не слишком заметным и невежливым с его стороны. То, что Вэй Ин в городе новенький, можно понять с самого начала. Люди в Хайгане приветливые и добрые, загорелые от постоянной работы на рыболовных судах и неприятно пахнут водорослями. Вэй Ин же пахнет кофе со специями и — что очень странно — стиральным порошком и хлоркой; никто из местных не сможет так живописно рассказать на вид простецкую историю, а еще они часто носят с собой дождевик или на крайний случай — зонт. Этот же решил, что капюшон и легкая толстовка спасут и его самого, и его драгоценную камеру, которую дурацкий Вэй Ин в очень дурацкой манере «спасал» от влаги в туалете сушилкой для рук. — Твой брат очень, очень добрый, раз позволил незнакомцу остаться у вас на какое-то время, а то уж и не знаю, где бы я в итоге слонялся. За последние годы многие города исколесил, но ночевать на улице в шторм пока не доводилось. А дождь я не очень люблю: и голова болит, и волосы топорщатся по-идиотски, да и вообще… ужас, короче говоря. Зашел бы глубоко в лес неподалеку и умер от переохлаждения, ха-ха… Да шучу я, шучу, не смотри ты на меня так. И правда — дурацкий. Красивый, но дурацкий. И Сичэнь-гэ тоже дурацкий: оставил их дома одних, грустно повздыхал на драматичный рассказ Вэй Ина (который больше походил на трагикомедию), попросил его «располагаться и быть как дома», а сам уехал к любимому Пичи и его не менее любимому хозяину. Вернется, наверное, опять ближе к полночи. Предатель. Бенни Гудман, видимо, подождет. — Я вот понять не могу, — продолжает Вэй Ин, — раз господин Лань твердо уверен, что табличка была перевернута, то что же я тогда видел? Ну не галлюцинацию ведь?.. Хотя, как мне кажется, я уже ничему не удивлюсь… — и он замолкает, глубоко уходя в свои мысли, но все равно продолжает машинально начищать ему апельсины. «Дурацкий, красивый и добрый, — делает свой вердикт Лань Чжань. — Человек, чистящий кому-то фрукты, не может быть плохим». Он говорит: — Я переворачивал табличку, — и Вэй Ин тут же реагирует, начиная с любопытством рассматривать его этими своими блестящими солнечными глазами, и Лань Чжань резко поднимает книжку выше. Невыносимо. — Насчет чаинок не уверен. Никогда об этом не задумывался. Взвесив в уме все «за» и «против», он наконец решается и робко цепляет маленькую дольку апельсина, быстро отправляя ее себе в рот. Сладко. Вэй Ин в ответ ярко улыбается и отпивает чай. Достает из чехла фотоаппарат и с оценивающим видом перелистывает фотографии моментами то усмехаясь чему-то забавному, то одобрительно и едва заметно кивая. Долистав до конца, он внезапно хмурится и долго смотрит на экран, крутя туда-сюда ребристое колесико. Дождь прекратился. Оставшееся время они сидят в молчании до тех пор, пока Вэй Ин, не отрываясь от своего занятия, не говорит: — Лань Чжань. — М?.. — Ты Фицджеральда-то переверни. Ему не очень удобно, наверное, вверх тормашками висеть. — …

***

«Я ошибся, — напишет позже Лань Чжань в своем дневнике, до сих пор краснея ушами от одной только мысли о своем позоре, — ничего он не добрый и вовсе не красивый, вот ни капельки. Он просто дурацкий. Самый дурацкий человек с самыми невыносимо яркими глазами в этом мире».