Мгновения перед бурей

And your tears have been worthwhile

They got you through to a different place and time where all is new

To the start of something fine…

(Poets Of The Fall — Love Will Come to You)

***

Старые вещи покрываются пылью, точно также как воспоминания постепенно стираются из памяти и оставляют после себя только отголосок былых эмоций. Ты будешь жить и идти вперед маленькими шажками, борясь с болью, которая со временем угасает, как свеча на ветру. Госпоже Вэнжоу было девятнадцать, когда она безмерно полюбила одного мужчину, тихого и скромного, с доброй душой и такой редкой, но теплой улыбкой. Госпоже Вэнжоу было двадцать один, когда она вышла замуж за любовь всей своей жизни и отныне стала госпожой Лань. Слезы счастья текли по ее бледным щекам, когда муж нежно обнимал жену за плечи и дарил гладиолусы — ее любимые цветы, украшающие их новую квартирку и распространяющие мягкий аромат, которым вскоре пропитался воздух и длинные волосы госпожи Лань. Супруг расчесывал черные пряди гребнем, осыпал поцелуями и лелейно вдыхал сладкий запах. Госпоже Лань было двадцать два, когда она родила своего первенца, гладила его по маленькой головке и укачивала бессонными ночами. Супруг приносил ей теплый чай с молоком и целовал на ночь в лоб — сначала сына, а потом уставшую, но счастливую супругу. Госпоже Лань было тридцать два, когда небо наградило ее вторым ребенком, а желание А-Чэня сбылось, и у него наконец-то появился очаровательный братик, которого он полюбил больше жизни и первое время не отходил ни на шаг от колыбели. Их отныне большая семья еще никогда не была так счастлива: они были одним целым и всюду ходили вместе, много смеялись и оберегали друг друга от наплывающей временами грусти в дождливые и пасмурные дни. Госпоже Лань было тридцать пять, когда им по совету врачей пришлось переехать из пыльного мегаполиса к морю, а ее горло начал раздирать сухой кашель. Казалось, что один только воздух приносит этой хрупкой женщине с каждым вдохом сплошную боль, из-за которой легкие и горло постоянно горели огнем. Обойдя уйму больниц и получив в ответ разведенные руки, господин Лань сам принялся ухаживать за женой, разрываясь между работой и домом. Госпоже Лань было тридцать семь, когда она стала увядать на глазах, как увядает срезанный цветок от долгого пребывания в вазе. Сыновья забирались к ней тихими вечерами на кровать и читали книги, пока мама гладила их по волосам и смотрела блестящими от подступающих слез глазами. …Госпоже Лань было тридцать восемь, когда она умерла, заложив горечь утраты в сердца трех любящих ее людей.

***

Ключ поворачивается два раза в замочной скважине, и петли на двери противно скрипят. Кабинет нисколько не изменился за все эти годы: каждая вещь занимала свое законное место, разве что покрылась толстым слоем пыли, который пришлось долго убирать влажной тряпкой. Это была комната отца и матери Лань Чжаня, в которую давно уже не ступала нога человека: ее закрыли после отъезда господина Лань в Пекин и позабыли, не желая теребить старые раны. Люди не хотят возвращаться к болезненным воспоминаниям и откладывают их в долгий ящик, перебивая плохие мысли хорошими; пытаются жить дальше, толком не зная, как, — для подобного инструкций, увы, еще не придумали. Но нужно найти в себе мужество двигаться вперед, несмотря на кровоточащее сердце. Вэй Ин медленно ходит по помещению, рассматривая корешки книг на полках. Лань Чжань же застывает рядом со столом возле окна и долго смотрит на фотографию за мутным стеклом; проводит пальцем по поверхности и тихо чихает от поднявшейся из-за его дыхания пыли. Сложенные аккуратной стопкой книги, стакан для ручек, карандашные заметки — все вещи остались нетронутыми и изображали собой картину двенадцатилетней давности. Буря с каждой минутой набирала силу, и стекла в комнате дрожали от резких порывов ветра, завывающего в трубе дымохода и пробирающегося внутрь сквозь щели в оконных рамах. Лань Сичэнь какое-то время подпирал плечом косяк двери, а потом тихо ушел, оставляя их одних в компании старого кабинета: ему еще нужно было открыть кофейню и запустить кофейную станцию. По центру на стене висит портрет, занавешенный черной тканью; Лань Чжань пристально смотрит на него, а потом нерешительно тянется и сдергивает покров, вдоволь наглотавшись новой порцией пыли. На двух молодых людей со старой картины смотрит женщина миловидной внешности. Ее нельзя назвать красавицей, но черты лица были плавными и очаровывали кротостью глаз и легкой улыбкой в уголках губ. Лань Чжань жадно рассматривает женщину на портрете, сжимая руки в кулаки со всей силы. Вэй Ин утешающе гладит его по спине, берет за руку и разжимает крепкую хватку, принимая решение добровольно разделить с ним повисшую в воздухе скорбь. Не до конца зажившая рана вскрылась, и ему остается только молчаливо утешить и постараться забрать бóльшую часть неутихающей печали себе. Им обоим наконец нужно вновь пережить, перетерпеть и двигаться дальше. От очередного порыва ветра створка окна распахивается настежь, и дождь залетает в помещение вместе с листвой; у Вэй Ина волосы растрепались еще сильнее и забавно завились от влаги и, сколько он не приглаживал их, торчали во все стороны. Лань Чжань долго молчит, и слышен только шум деревьев на улице, но потом он внезапно хватается за запястье, не находит на нем привычного браслета и застывает. Спустя секунду юноша уже быстро сбегает по лестнице вниз, сразу перепрыгивая через две ступени, и вылетает на улицу. Вэй Ин бежит следом, пытается докричаться, но грохот раскатов грома напрочь перебивает его голос. Камень на груди жжет и будто бы пульсирует, безмолвно заставляя его прибавить скорости и догнать во что бы то ни стало. — Лань Чжань, остановись же на минуту! Но в ответ тот только прибавляет шаг, шлепая мокрыми кедами по лужам и разбрызгивая во все стороны грязную воду. На море бушует шторм; волны, как и в тот роковой день, рассекаются возвышающимися по бокам скалами. Потемневший песок и гальку размывает и уносит водой. Лань Чжань бежит по этой вязкой размытой поверхности пляжа, спотыкаясь на каждом втором шаге. Он суматошно мечется туда-сюда, ищущий взгляд не останавливается на чем-то одном и кажется, что он не здесь, а где-то в другом мире. Уже подходя к воде Лань Чжань останавливается, утирает воду с лица, а потом стремительно идет сквозь накатывающие на него волны, готовые тут же сбить с ног. — Да стой же ты, глупый! Вэй Ин заходит следом в воду, обхватывает его поперек и тянет назад, отплевываясь от соленой воды и наступая на подводные камни. Лань Чжань брыкается, пытается отбиться, но его тут же разворачивают, крепко обнимают и прижимают к себе. Волны хлестко бьют обоих по ногам. — Все в порядке, слышишь, Лань Чжань? Я здесь. Приди уже в себя, прошу тебя. И Лань Чжань еще какое-то время пытается вырваться, а потом застывает и медленно поднимает голову. Вэй Ин видит красные, заплаканные глаза, и его губы ломает горькая улыбка. Насквозь мокрая одежда прилипает к телу и распространяет неприятные мурашки вплоть до загривка, заставляя дрожать от холода; пальцы нежно убирают налипшие на лицо пряди за ухо. Сейчас, в этот самый момент, они понимают печаль друг друга без слов. Вэй Ин гладит его по волосам и стирает влажные дорожки с уголков глаз, пока юноша вдруг не всхлипывает и не бросается ему на шею, обнимая обеими руками за спиной, хватаясь, как утопающий за спасательный круг. Отчаяние, радость, боль, все чувства, успевшие зародиться в их сердцах, вспыхивают ярким пожаром, а потом затихают, но продолжают так же теплиться и греть изнутри маленьким огоньком, постоянным и уже негасимым. Все еще мелко дрожа, Лань Чжань в попытке согреться жмется сильнее и водит своим замерзшим носом по горячей шее. Слезы ручьем бегут по щекам, и Вэй Ину остается только сжать его в объятиях крепче и гладить по волосам, пока он не успокоится; ему нужно дать время, чтобы до конца выплакать свое горе. Они медленно выходят из воды на берег и Вэй Ин, видя его посиневшие губы, снимает с себя худи и укутывает в нее Лань Чжаня, а сам остается только в одной белой футболке. Тот дрожит уже не от слез и греет дыханием руки; опять смотрит под ноги и говорит, на грани с шепотом, но Вэй Ин стоит близко и разбирает каждое его слово: — Браслет... — сипит Лань Чжань. — Его забрало море. — Потому что тебе больше не нужен никакой браслет, Лань Чжань, — отвечает Вэй Ин. — Теперь у тебя есть я, а у меня есть ты. Все хорошо. И мужчина вновь обнимает его, положив подбородок на чужую макушку, пока оба вконец не замерзают. Гроза прекратилась; буря утихла.

***

Он просыпается на чужом плече, оплетенный двумя руками, точно мертвой хваткой. Дождь все еще стучит по крышам, и ветви деревьев шумят от порывов ветра. Шторы расходятся посередине; тонкая полоса белого света доползла до его глаз, и Лань Чжань поворачивает голову, спрятав лицо в ткани чужой толстовки, и вдыхает давно ставший привычным аромат кофе и специй. Вэй Ин тихо мычит и сжимает руки еще сильнее. Сонно бубнит что-то себе под нос и тихо спрашивает хриплым от сна голосом: — Как ты? — Все в порядке. — Губы Лань Чжаня задевают шею, и он, собравшись с духом, мимолетно целует ее, на что получает тихий довольный смешок в ответ. — Спасибо. — Это хорошо. Ты сам не свой был и сильно меня напугал. Если хочешь, расскажи, что случилось. Ты так стартанул с места, что я еле догнал тебя. Лань Чжань слегка отодвигается и натягивает одеяло сильнее, спрятавшись в нем, как в своей маленькой крепости. — Меня будто потянуло туда, вглубь. Тянуло и раньше, но в этот раз, когда я не нашел на руке маминого подарка, в голове застучал голос, который повторял: море, море. И я уже не мог сопротивляться. — Я так и знал. — Мм? — Это не просто браслет, А-Чжань. Это оберег. Лань Чжань выглядывает из своего укрытия и снова вопросительно мычит, ожидая объяснения. — Как бы тебе сказать. Море прекрасно, но коварно. Оно отдает, оно же и забирает. Госпожа Лань стала тем самым морским духом, и ничуть не злобным. Она лишь хотела защитить то, что было ей дорого, — отвечает Вэй Ин. — Я более чем уверен, что госпожа Лань подарила нам эти украшения не просто так, по доброте душевной, и они должны были уберечь нас от той же участи, что когда-то постигла и ее. — Нас? — Нас. Сейчас, подожди секунду. Вэй Ин неохотно вылезает из теплого кокона и берет со стола фотоаппарат. Забирается обратно и крутит колесико, листая фотографии. — Вот. Придвинувшись ближе, он показывает экран, на котором смутно, но узнаваемо видна маленькая девочка в милом платье. Лань Чжань дрожащими пальцами берет фотоаппарат, и от узнавания слезы снова наворачиваются на глаза. — Она хотела защитить тебя от бури, А-Чжань, и попросила меня позаботиться о тебе. Чудеса, не правда ли?

***

Слышен мягкий звон колокольчика, и Лань Сичэнь приветливо улыбается своим гостям. — Я уж думал, вы до вечера не появитесь. Чай будете? Согреетесь хоть, а то на улице не пойми что творится. И кстати, пирог только что приготовился, хотите попробовать? — Мгм. — Будет здорово, Сичэнь-гэ, спасибо. И пока Лань Сичэнь стучит посудой, и шумит нагревающийся чайник, Вэй Ин рассматривает корешки книг, которые не смог рассмотреть в прошлый раз. Лань Чжань подходит и становится рядом, с теплотой смотря на заинтересованного мужчину. — Ты все-все эти книги прочитал? — Мгм, — отвечает Лань Чжань. — Какие-то даже несколько раз. — Потрясающе, — говорит Вэй Ин с придыханием, и у юноши от его похвалы слегка алеют мочки ушей. — Я обязательно догоню тебя, тут много того, что я хочу прочесть, но никак не могу взяться, да и… — Кхм, — Сичэнь тактично кашляет, — ваш чай. Он ставит дымящиеся чашки и тарелки с десертом на стол, и от сладости пирога вся суета дня постепенно забывается. — Я тут недавно такую музыку услышал! Разгребал остатки вещей в коробках и нашел старый-престарый диск. Проигрыватель заработал только с третьей попытки, но мои мучения того стоили. А-Чжань, послушаем вместе? Я тебе еще парочку пластинок подарю: заслушал их все до дыр, а ты такое любишь… — Мгм. Давай. Солнце давно выползло из-за туч и бросало розовый свет на улочки города; в переулках зажигались фонари. К вечеру море успокоилось.