Мгновения перед бурей

Maybe I'm hiding behind metaphor

Maybe my heart needs to break to be sure

One day I'll wear it all on my sleeve

The insignificant with the sacred unique

But I've fallen in love with a ghost

I lost my balance when I needed it most

This blurry photograph is proof

Of what I'm not sure but it feels like truth

(Sleeping At Last — Four)

***

— Тебе точно не нужна помощь? — Нет. — И все-таки… — Не нужна, спасибо. Лань Чжань, пытаясь смотреть под ноги из-за двух нагроможденных в его руках коробок, аккуратно перешагивает через другие коробки, одновременно с этим стараясь не врезаться в косяк двери на повороте. Был ясный день, и, успев умаяться от полуденной жары и съесть по мороженому, за работу они принялись ближе к шести часов вечера. Часть вещей уже успели разобрать, и пока Вэй Ин возился с составными частями нового стола, так и эдак приставляя детальки и винтики к деревяшке, Лань Чжань занялся распаковкой коробок, которые в огромном количестве только недавно привез грузовик. Они убирались второй день, и он уже успел удивиться кипе книг на всевозможных языках мира, пустым жестяным банкам ярких расцветок, коллекции магнитиков из Будапешта, Лондона, Праги и многих других заграничных городов. Вэй Ин только смотрел на все это и грустно улыбался, перебирая нажитое за многие годы скитаний то тут, то там, из дальнего края в другой, и у юноши от этой его несвойственной печали в уголках губ хотелось разрыдаться как маленькому мальчику. Настолько прекрасный, развитый во всех сферах науки и искусства человек не должен так улыбаться: ему больше шел азарт в глазах и безобидные подтрунивания. Ему хотелось стереть эту печаль, забрать себе и развеселить, заставить улыбнуться правильно, так, как мог улыбаться только Вэй Ин, терпеливо слушая его односложные ответы, и как не мог улыбаться сам Лань Чжань. Но он хотел научиться, если улыбка человека могла приносить другому такое тепло на сердце. Правда, пока что он не знал, как. Лань Чжань старается, пытается говорить больше и мысленно набрасывает заметки в воображаемый дневник, все еще боясь раскрывать брату свои переживания. Дорогой дневник, я перестал понимать себя. — Лань Чжань, иди сюда, — говорит мужчина, хлопая рядом с собой, — покажу тебе свои фотографии. Он аккуратно достает стопку альбомов и лелейно стряхивает с них мелкий сор. Лань Чжань заинтересованно смотрит и осторожно подходит ближе. Сомневается секунду-другую, а потом опускается рядом на пол, скрестив ноги по-турецки. …Не то, чтобы я себя раньше всегда понимал, но сейчас… У меня бессонница и, возможно, аритмия. Мысли пребывают в сплошном хаосе, и я, кажется, знаю причину, но не хочу много думать о ней. Хотя бы на время. С поворотом страницы перед юношей открываются бесконечные поля лаванды, старинная архитектура в стиле барокко, античные статуи и иногда — селфи самого Вэй Ина на фоне картин в галерее, Эйфелевой башни и Тайм-сквер. Мужчина много говорит и живописно жестикулирует, рассказывая историю за историей, а Лань Чжань смотрит на фото, временами переводя на него свой взгляд, и часть слов проходит мимо: в голове только серые глаза, такие живые и ясные, светятся энтузиазмом и далекими воспоминаниями. Дорогой дневник, он знает Бенни Гудмана и подарил мне две пластинки с его музыкой. Руки трясутся, может, надо подлечить нервы? — В Лондоне у меня от сырости постоянно топорщились волосы, и приходилось их каждый раз лачить так, что под вечер от количества лака болела голова. Я пытался учить польский, но запутался в этом нагромождении согласных: как они это все выговаривают? Загадка. Ой! А это Хоккайдо и самая лучшая лапшичная с самым вкусным удоном во всей Поднебесной! Тетушка, которая работает там, всегда накладывала мне порцию побольше и поила сакэ, а я помогал ей в садике рядом с кафе. Чудесная и добрая женщина, сын уехал строить карьеру в Токио, а она, бедная, осталась предоставлена самой себе. Сейчас, кажется где-то тут, — он перелистывает пару страниц, и на Лань Чжаня с фотографии смотрит лицо миловидной старой дамы, испещренное морщинами вокруг глаз, — вот, она позволила себя сфотографировать, а все упиралась и говорила, что не фотогенична. Но я ее убедил, что она прекрасна, как юная девушка, хоть и получил за это подзатыльник. О! А это из Праги: хозяин одного бара всегда наливал мне бесплатную кружку пива за рассказ о моих путешествиях… Дорогой дневник, кажется, я пропал. Почему в одиночку становится тяжело дышать и болит в груди, но тепло, когда он рядом? И Лань Чжань слушает, пытается слушать и впитывать информацию как губка, смотрит на запечатленные на пленку мгновения чужой жизни, пока Вэй Ин резко не замолкает, а Лань Чжань не замечает причину столь быстрой перемены. Снимок перед ними довольно старый: уголок кое-где помялся и краски выцвели до монотонного зеленоватого оттенка, но это не затмевало красоты двух девушек, стоящих посередине на фоне деревянной беседки. У каждой в руках по букету цветов, а на губах — нежные улыбки. Вэй Ин молчит и елейно обводит пальцем силуэт одной из девушек, поясняя шепотом: — Моя мама. Красавица, правда? И Лань Чжань бы и рад ответить, что да, красавица, потому что она и правда была красавицей, но слова не хотят произноситься, словно все разом забылись: внутри все скрутило тугим жгутом. Он смотрит на вторую девушку и пытается унять дрожь, которой пробрало кончики пальцев. Вэй Ин наконец замечает и переводит взгляд с замершего Лань Чжаня и обратно, а потом его глаза удивленно округляются и он откладывает фотографию, осторожно трогая юношу за плечо. — Это твоя мама рядом с моей, Лань Чжань?.. Дорогой дневник, я окончательно запутался, что мне делать?

***

Он сидит на веранде и глубоко вдыхает вечерний воздух, обнимая руками дымящуюся чашку с зеленым чаем и мятой. Вдалеке закат золотит верхушки деревьев и кажется, что еще немного, — и они вспыхнут и загорятся, как загорается чиркнувшая о ребристую сторону коробкá спичка. Ветер с моря приносит соленый воздух, и он закрывает глаза, улавливая в памяти обрывки воспоминаний: неясных, едва уловимых, одновременно колюще-больных и дорогих сердцу. Вэй Ин сидит напротив и смотрит нечитаемым взглядом вдаль. Недавний рассказ опустошил его разум и открыл путь к тому единению двух душ, когда каждое откровение сближает крепче самых прочных и нерушимых уз. Лань Чжань тогда произнес слов больше, чем за последние два дня вместе взятые, но ему впервые хотелось говорить — говорить много — и поделиться теми задворками сердца, куда долгое время не проникало и лучика света и где не было места никому, кроме брата, отца и дяди. Он почему-то знал, что его поймут правильно. — Моя мама всегда была очень болезненно-бледной и слабой. Отец безмерно любил ее и поэтому перебрался из мегаполиса сюда, где воздух чище и дышится свободнее. Мне тогда было от силы четыре года, но в памяти до сих пор остались ее нежные руки и ласковый взгляд. Его голос дрожит, но он отпивает чай и продолжает: — Мы с Сичэнь-гэ тоже любили ее, хоть мама не могла подолгу с нами гулять и играть, как это делали другие родители для своих детей. Брат старше и для него потеря оказалась больнее: однажды мама пошла с нами на прогулку, оставила недалеко на берегу, а сама взошла на пирс. Я помню этот момент, будто он был еще вчера: дул холодный северный ветер, воздух был влажным от брызг. Мы отвлеклись на пару минут, занятые песчаным замком, а когда обернулись, пирс оказался пуст и только омывался накатывающими волнами, которые к вечеру разошлись и достигали небывалой для маленького ребенка высоты… Искали месяц, прошерстили берег вдоль и поперек, но ни тела, ни одежды так и не нашли… Папа с тех пор уехал обратно в Пекин и приезжает к нам только на день ее смерти, стоит полдня на кладбище и уезжает обратно. С нами остался дядя: он живет недалеко и часто наведывается в гости. Его руки все еще мелко подрагивают, и он ставит чашку на столик, крепко стискивая гладкую ручку, боясь случайно разбить хрупкий фарфор. Вэй Ин накрывает его крепко сжатый кулак своей ладонью и смотрит так понимающе, что у того наконец отлегает от сердца. Браслет на запястье переливается в вечернем зареве и мягким теплом греет кожу. Лань Чжань с любовью смотрит на него и поднимает глаза на Вэй Ина: у того в волосах радостно играют солнечные блики, вид печально-задумчивый и несколько отрешенный. Он хочет было убрать руку, но ее перехватывают и сжимают сильнее: не больно, но ощутимо. Так держат за руку, когда хотят сказать «все в порядке, я рядом, ты можешь на меня положиться» без слов. Так Лань Чжаня держала за руку мама и пела на ночь песни о далеких странах и звездах. Помолчав немного, Вэй Ин говорит: — Моя мама тоже была чудесной. Папа шутил, что свою неугомонность я перенял у нее. — Мужчина на свои слова улыбается и чувствует, как его руку перехватывают и повторяют его жест, утешительно сжимая в ответ. Сокровенное в ответ на сокровенное. — Я почти не помню ее и отца, знаю лишь благодаря многочисленным фотографиям, которые делал папа… Они были прекрасной парой. С тех пор я жил у друзей семьи, но наши отношения… скажем так, мы друг друга не поняли, хоть и пытались много раз. Но это ничего, правда. У меня есть этот домик, а теперь — ты и твой брат. О большем и мечтать нельзя. — Сичэнь-гэ упоминал как-то про несчастный случай недалеко отсюда в горах… Это не?.. — Да, он самый. Дорога была мокрая, и лило так, что весь обзор заволокло дымкой… Выжил только я один. Отделался парой царапин и сломанной рукой. — Он тяжело сглатывает и шумно выдыхает через нос. Глаза влажно блестят и отражают в себе закат на горизонте. — Я не удивлен, что твой брат отнесся ко мне, как к родному. Наверняка он все понял с самого начала, но не хотел нагружать меня и бередить давно переболевшие раны. Но не будем о грустном, — он вдруг вскакивает на ноги и потягивается. — Пойдем прогуляемся? Я потом проведу тебя до дома, скоро стемнеет. Лань Чжань допивает чай и встает следом. К вечеру похолодало, и спустя несколько минут ходьбы и препираний джинсовка Вэй Ина перекочевала к Лань Чжаню на озябшие плечи. Шли они в тишине, каждый думая о чем-то своем. На пороге дома семьи Лань они молча кивнули друг другу, точно зная, что завтра их встретит новый день в совместных тихих беседах и играющих пластинок с джазовой музыкой. Ночью кошмары не потревожили обоих.

***

Месяца явно не хватит, чтобы забыть и подлечить прошлые раны; не хватит месяца и на то, чтобы смириться с утратой и стереть все напрочь из памяти. Однако общая печаль сближает даже незнакомцев. Не обязательно много говорить, чтобы понять друг друга: можно осторожно коснуться и принести чай, заваренный так, как ты любишь, с двумя кубиками сахара и лимоном; можно укрыть пледом, пока ты спишь, заснув с книгой в руках на диване, потому что всю ночь провел за чтением романа о приключениях, а потом у тебя не хватило сил дойти до кровати; можно при встрече сказать тихое «привет» и улыбнуться; можно закутать поплотнее в шарф, потому что на улице свищет сильный и холодный ветер, и никто не хочет, чтобы ты заболел; можно позвонить и спросить, благополучно ли ты дошел до дома и пожелать спокойной ночи напоследок. Месяца явно не хватит, чтобы забыть, но месяца хватит на то, чтобы породить начало чему-то новому взамен старому. После того дня Лань Чжань часто стал заходить к Вэй Ину домой, даже когда все вещи заняли свое законное место, а коробки разобраны и сложены в кладовке. Один раз под предлогом помочь в саду, второй и следующие — уже по привычке. Они не разговаривали — просто были рядом друг с другом, иногда обмениваясь односложными ответами. Старый виниловый проигрыватель постоянно крутил джаз, а окна были распахнуты настежь, и ветер доносил из садика пряный аромат лилий. Лань Чжань читал книги, одолженные ему Вэй Ином из своей «библиотеки», иногда проговаривая понравившиеся моменты вслух, под которые мужчина, выпив бокал вина, сидел рядом на диване и рисовал, расположив на коленях скетчбук. Однажды он так и заснул, слушая приятный голос, и был заботливо укрыт пледом до самого подбородка. Тогда Лань Чжань позвонил брату и, уверив его, что все в порядке, побрел ночевать в одну из гостевых комнат. Несмотря на общую усталость, заснуть ему так и не удалось, и когда часы пробили три часа ночи, он встал, накинул куртку и вышел из дома, взяв с комода запасные ключи. Близился август. Черное небо начинало потихоньку светлеть, и привычный путь до моря кажется непосильной ношей. С того самого разговора облегчение, наступившее на время, вновь сменилось тревогой. Его влекло к воде, и в любой момент, когда он случайно задумывался по пути, как-то на автомате сворачивал с нужной тропинки и шел к морю и подолгу стоял на берегу, пока рассвет не начинал пылать на горизонте. Засунув руки поглубже в карманы, Лань Чжань, насупившись от холода, как воробей на морозе, слушает звуки волн и чувствует, как его влечет туда, вдаль, подобно тому как луна притягивает к себе моря и океаны. Спустя час, а, может, даже больше, когда солнце потихоньку выползает из своего укромного убежища, он слышит тихие глухие шаги, а потом ощущает на плечах теплый шерстяной палантин. — Замерзнешь ведь так. Вэй Ин сонный, домашний и с растрепанными волосами. Прикрывая зевок рукой, он садится рядом прямо на песок, молчаливо разделяя чужую тоску и боль напополам. Лань Чжань садится тоже и укутывает в палантин их обоих. — Ты ведь знал, что я сюда прихожу ночами. — Ага, — говорит Вэй Ин, даже не пытаясь отрицать. — Когда догадался? — С того первого раза, как ты проследил за мной до беседки. Я чувствовал твое присутствие. — Он, немного подумав, закатывает рукав и показывает браслет на запястье. — Он мамин, — поясняет, замечая вопросительно поднятую бровь. — У брата такой же, но он его редко носит. Говорит, что надо уметь отпускать прошлое. Вэй Ин внимательно рассматривает камешки, аккуратно проходится по ним пальцами, а потом, окончательно очнувшись ото сна, лезет за пазуху и достает оттуда камень, точно такой же, как и на руке Лань Чжаня, разве что чуть больше в диаметре. — Как интересно, однако. Его подарила мне девочка незадолго до нашего с тобой знакомства, и я наконец понял, кого мне напоминают твои глаза.