Аутофобия.

      Гоголь никогда не являлся олицетворением чего-то, что хоть краем глаза, кончиком волос или простым прикосновением подушечки пальца, могло казаться адекватностью. Ни-ко-лай. Твоё ли таковое имя, странник? Ты ли это? Нет, ты лжёшь, если отвечаешь кивком. Это имя твоей оболочки. А как зовут тебя?       От меня оторвали кусок. Я не помню кто я. Кто я? Как я здесь оказался? Где мать? Где отец? Я…у меня нет прошлого? У меня нет меня? Детства? Что я?       Гоголь не был ничем абсолютно. Нет, даже не «никем», а просто—пустота. Он рыдал, он стоял над раковиной и давился собственной кровью. Да какого хера ты, ублюдина пепельная, сгоревшая да отравленная, никак не обратишься к специалистам к своим приступам?! Но кисти дрожат, да дрожат, блять, так, что слабая раковина дряхлой квартиры какого-то там деда по линии отца, шатается и выплескивает сгустки крови прямо на пол. Гоголь смеётся. Разносится нездоровый, звонкий и фальшивый хохот по всей ванной. Ах, да как же плевать, кто его услышит. Сдохнуть бы поскорей.       Опекун. Ох, каким же славным был тот прекрасный пожилой человек, протянувший руку помощи давно уж померкшему янтарю. Глаз его, что не был окровавлен и лишён зрения, так фальшиво засиял, когда седой мужчина сжал в своей ладони тонкие бледные пальцы подростка. Да, блять, он снова сфальшивил. Ебаная фальшь, он просто решил надругаться над каким-то музыкальным инструментом, начал рвать струны эти чертовым смычком, натянув конский волос так, что струна порвётся и вскроет сонную артерию пепельному парнише собственнолично.       «— Ох, малец мой милый, чего ж сидишь на холодном асфальте, в столь дождливую погоду?» — молвит старик, заправляя грязную, пыльную и окровавленную прядь волос за ухо. Мальчишка мокрый, мужчина тёплый. Контраст температур, мировоззрения, и конец. Николай понял. Блять-блять-блять, слишком поздно все понял. Но жилище теперь есть. Но это слишком опасно для старика.       Гоголь не рыдал. Он брызгал капли воды, в перемешку с кровью, на зеркало, размазывал своё отражение алой жидкостью и хохотал. Что есть мочи, надрываясь от приступа панической атаки и ебучего туберкулёза. Но смеялся, громко, звонко, чтобы каждый в этом жалком мире прозрел, глухой оцепенел от услышанного, чтобы каждый узнал: Николай Гоголь—конченный псих!       Васильевич, кличка ему такая, был нездоров. Был собственником, причём каким, причём нездорово одержимым. Глядел на девушку своего опекуна, точнее, уже на женщину, примерно такого же возраста, как она. Эта мразь мило ему улыбалась, одаривала поцелуем своих губ с отвратительной розовой помадой, в щёку. Яновский-Гоголь цепенел, с каждой новой тактильной близости его неродного родителя и его же супругой, сжимал запястья в кулаки до хруста пальцев и содранной в кровь кожи на ладонях от прелюдий собственных ногтей. Николай не хотел отдавать его старика кому-либо. Он уже забронирован, занят, его уже не отнять. Если сам «Nikorai Gōgori», со своей дурьей нервной системой и идеями, и мёртвыми душами в почках, с камнями по соседству, уже приобрёл мысленно себе человека, никто не посмеет его отнять. Ни один живой объект, блять-сука-блять, не имеет права трогать его вещь! Старик его! Только его, плевать в каком плане. Нет, не в романтическом, но лишь его, его внимание принадлежит только во власти Яновского, ему уже не помочь. Прости, старик..не смог.       Убей. Гоголь не мог этого терпеть, каждый вечер, ебучий шёпот: «Убей противника, устрани помеху. Старик только твой. Он не должен возиться с другими.» В пол летит тумба, с люстры падают все хрустальные висюльки, которые, явно висели там по ошибке, раз комнату теперь селит Гоголь, ни с кем не разделяя. Руки дрожат, окровавлены, по щекам текут слёзы, по подбородку капли крови, а после и вовсе каждый предмет, что видел один янтарный глаз, летел в стену, абсолютно каждое, что стоит в комнате. Яновский падает на пол, попадается дряхлая дощечка, что держалась в полу на соплях. Шмыганье носом, и бедный отрубок дерева летит в окно. Скажем спасибо на том, что оно было открытым. Снова вешаете руками на лестнице, отрубленный провода и разодранная в клочья комната.       Старик заходит в комнату..погром, хохочущий, но захлебывающийся в собственных слезах Николай на полу дрожит, сдерживая порыв агрессии, смеха и всего вместе смешанного. Но изумрудные глаза пожилого не злятся, в них отражается сострадание, сочувствие и испуг. Мужчина падает на колени перед сорвавшимся с кружочка надписи «пределы разумного» подростка, быстро подтирает слезные дорожки, дорожки крови на подбородке, гладит по волосам и прижимаешь себе. Васильич нескончаемо доволен. Цель достигнута. Старик снова лишь его.

***

      — Снова ничего не слышу. У меня все в порядке, — Гоголь заливается звонким смехом, хватаясь за сердце, дабы не словить приступ кашля. В кармане у мальчика револьвер, под лопаткой канцелярский нож, а на руках красуются обильные слои бинтов. Хитрый янтарный глаз светится на психотерапевте, у которого уже невольно дрожат руки. Он боится своего клиента больше, чем огня. Ведь Гоголь боится себя. — Я тут слышал..Вы нагрубили моему опекуну, вытребовав деньги?       — Что? — мужчина пятится назад по креслу, прислоняясь лопатками к спинке сиденья. Блять-блять-блять, какие же эти глаза выразительные, какие же эти эмоции неподдельные.. Гоголь просто тает. Какой же человек непрогнивший, искренний, о-господи-боже, Николай готов сладко простонать столь чистой сахарной душе на ухо, только бы тот истратил больше энергии на неугомонного демона, что прижился во мраке души сией Николаевой. Пепельный прижимает терапевта к спинке, глаз ярко светит азартом, а после парень заливается нездоровым смехом.       — Нарисуй мне шрам, мой милый, — Яновский облизывает губы, доставая из кармана на спине идеально наточенный концелярский нож. Можно и подумать, что новый, но вот, кровавые капельки вместе с элементами ржавчины на стыке между лезвиями, явно его выдаёт. — Рисуй, падла. И не ёрзай, — снова нездоровый хохот, и скромное моргание пепельными ресницами. — Если об этом узнаёт кто-то кроме крыс в Вашем заведении — я прикончу тебя быстрее, чем ты до двух досчитаешь, скот. Дерзай.       В запястья дрожащего от настигающей паники психотерапевта располагается канцелярской оружие, после чего аккуратный взмах наточенной железки по коже левого глаза Николая, и вот, сам Яновский-Гоголь, поражён запястьем психотерапевта, а лезвие рассекло кожу целиком. Но янтарный глаз, что не слеп, задорно сияет, а после ледяные шершавые губы Николай прикасаются к каждой костяшке на запястье психотерапевта.       — Спасибо. Вы подарили мне желаемое.       Психотерапевта не стало следующим же утром. И Яновский явно не был таким невинным в данной ситуации. Ведь никто не узнаёт, кто вытолкнул своего терапевта из окна.       Гоголь не контролирует себя. Один раз нарвался против закона, убив человека, и, слава богу, не раскрыли..что же делать сейчас? Он сидит в ванной с дрожащими коленями, с трупом какой-то девушки, что начала приставать к прекрасному образцу старика. Даже имени не знает, но не смог сконтролировать.. сидит со вскрытыми венами девушки в поле зрения, со слезами на щеках и нездоровой улыбкой. Николай не знает, что ему делать. Куда её деть? Куда спрятать труп? Скинуть? Опекун ещё не пришёл…запястья начинают дрожать. Только не сейчас! Кашель, нехватка воздуха, кровь на полу, а после плевок сгустком в изувеченный труп женщины. Гоголь скинет её. Скинет с окна, время позднее, труп найдут к утру, времени до прихода папеньки предостаточно, чтобы стереть абсолютно все следы убийства. И Николай так и поступил… Дрожащие руки скидывают бездыханное тело с окна, слышится «шлеп» и хруст поломанных костей. Зато безболезненно. Гоголь плачет, но не от печали. Ему забавно с самого себя. По многоэтажке вновь проносится нездоровый хохот.

***

      — Заходил следователь из полиции, пока ты спал, ранним утром, — заводил шарманку старик, заваривая «внуку» травяной чай с отварами успокоения гормонов. Голос хриплый, уставший. Похоже, о личности погибшей седого уже оповестили. — Под нашими окнами нашли труп девушки, изувеченный. Детективы прокомментировали это как удачную попытку суицида, улик нет, — мужчина удрученно вздыхает, массируя собственный висок. — Твой терапевт по такому же принципу мёртв. Может, ты что-то знаешь, Николай?       — Бред, отче мой родимый! — Гоголь охотно выхватывает кружку травяного чая, залезая в тумбочку для поиска сахара в кубиках. — Понятия не имею про что ты.       — Я понимаю! Не хватало мне ещё убийцы в доме, знаешь ли! — отшучивается старик, так же выкидывая пакетик трав из своего чая. — Сахар на полке.       — Благодарю! — Николай улыбается.

А убийца в доме уже завёлся, дорогой отец.

***

      Николай не помнит, как это произошло. Но голос в голове, галлюцинация в зеркале, дают о себе знать. В подвале, позади валяется задушенный труп девочки, что случайно столкнулась со стариком. Стоит зеркало, но Гоголя в зеркале…нет. Это не он.       — Ублюдина! Что ты такое, блять?! Какого черта ты так смотришь?! — пепельный напугано смотрит на своё отражение. Или, уже не своё. Шизофрения разыгрывается различными красками, отражение не показывает Гоголя. Тот Николай, что за стеклом, он улыбается. Коварно и нездорово, и тут уже ему действительно становится страшно до холодка меж костяшек. Янтарный глаз меркнет сколь тьмы, сердцебиение учащается, Николай пятится назад, дальше от своего отражения.       — Я — то, чем ты являешься, монстр, — заговаривает отражение с шизофреником, прикасаясь подушечками пальцев к границе между зеркалом. По ту сторону, слышится все обычайный нездоровый смех, от которого звенит в ушах. Это Николай. Нет, не он, или…? Кто это? Что это? Что такое Николай?       — Нет, я не мог! — Гоголь хватается за топор, сжав между пальцев до хруста тупой конец оружия. — Не мог же…       — Что за объект валяется у тебя за спиной, мой милый? — отражение игриво подмигивает, пальцем указывая в человека позади сквозь зеркало. Яновский знает, что это оно. Во что оно превратилось, это «оно» — есть Гоголь, но Николаю уже больно, несмешно.. Он хочет спокойствия. Впервые. Не шума.       — Я знаю, чего ты хочешь, ведь я есть ты, дорогой Николай, — отражение пятится, нет, даже, летит прочь от перегородки между зеркалом и Гоголем. — Убей источник проблемы. Устрани старика.       — Завали ебало, мразь! — топор летит в зеркало, стекло вдребезги разлетается частицами по всему телу Николая. Убить…старика…убить. Источник проблемы. Он прав, блять-блять-блять. Чушь!

Завали ебало!

Чушь!

Лжец!

Чушь!

Не посмею!

Я помогу тебе!

Завались!

      Гоголь упал. Он не смог. Он послушал. Блять, нет, почему он, почему ему всё это. Почему он родился, как он родился, зачем от родился, где он родился, дай Боже, сделали бы аборт, ебланы-ебланы-ебланы!? Николай не смог. Николай не справился, не справился. Он повторяет это шепотом, всем телом погружаясь в осколки зеркала. И на одном из них — результат шизофрении. Отпечаток руки.

***

      — Николай? — старик настороженно хмурит брови. Взгляд выглядит напуганным.       — Извини. Это я убил.       Это всё, что помнит Яновский.       Нет, не стоит описывать отрубленную седую голову и выброшенное в лес тело отца. Гоголь плакал? Рыдал. Он послушал, он пожалел. Галлюцинации в отражениях только мило улыбнулись. Бензин, хлопок от колпачка, заливание тела ядовитой и вонючей жидкостью. Цепи на груди, сдавившие легкие старика напрочь, старый спички, разжигание источника огня и…пожар. Но Васильичу плевать настолько, что он даже не одарил труп своим привычным сумасшедшим смехом. Он просто рыдал, молча, всхлипывая местами. Яновский сдался, бросил вещи, взяв самое необходимое, вместе с пенсией старика. И уехал. Уехал в другой город, заперев квартиру навсегда. Улик не найдут, как и трупа, уж об этом «второй Николай» оповестил. Больно? Больно. Плевать.

***

      — Я вызываю полицию, подонок! — кричит брюнет с легким просветом аметистового оттенка в волосах, хватаясь за мобильный. Николай снова… снова. Просто снова. Блять-блять, нож? Как похуй. Ему уже все равно, что будет. Или нет..? Он не контролирует это, он преподносил нож к шее бедного сотрудника, который, не то, что боится, но явно его настораживает происходящее. И черт же, Гоголю весело. Он нездорово улыбается, наплевав на полученные пощечины. Аметистовые глаза впервые выражают тревогу, напряжённость. Девушка сзади довольно скоро запирает абсолютно все окна в офисе, в который так удобно устроился работать серийный убийца. Имя жертве — Фёдор. Имя помощнице — Агата. И плевать, что было и что будет, Яновский на секунду осмысливается. Глаз заметно тускнеет и тут же зрачок заливается бликами ужаса, глядя на Достоевского. И, кажется, он понял. Брюнет понял, что произошло. — Успокойся…ты здесь.       — Врёшь, — тут же язво отвечает Гоголь прислоняя нож к горлу Фёдору. Но не давит. И взгляд аметистовых глаз тускнеет от тех бликов страха. — Подонок? Я — подонок? Тварь, мразота, мозгоебина бесполезная, отвергнутая, я никогда не был подонком! — Гоголь в миг достаёт револьвер из кармана и подтирает собственные слёзы гнева рукавом. Смеётся. Стреляет, и слышится визг Агаты Кристи, что тут же подбегает к Достоевскому, который упал на пол от полученного выстрела в ногу. Гоголь выдавливает последние слёзы, и улыбается. — Я не убил. Хотя и мог.

***

      — Вы убили больше 70-ти человек, и оправдываете это..обычной симпатией к старику? — девушка на допросе тяжело сглатывает, глядя на крепкие наручники, что так негармонично смотрелись на тонких запястьях Яновского. Пепельный же только улыбается, слабо подтянув уголки у губ свободным пальцем и показывая все свои позитивные взгляды на происходящее. Девушка настораживается ещё больше. Хитрый прищур Николая настораживал все сильнее, пока его лицо стало непоколебимо серьёзным.       — Да. Это «они» сказали мне начать убивать, ради старика. Но я уже сказал, старик — источник проблемы. Так сказало зеркало, — Николай виновато опускает взгляд в пол.       — Завтра расстрел, — перебивает девушка, поднимаясь со стула. — Ни одного адвоката не подкупить для такого дела. Не пытайтесь.       — Мне и не нужно, — пепельный улыбается, сплетя пальцы своих рук. Давно пора.       6 лет в тюрьме ничем Николая не одарили. Только ещё большими страданиями от компании в роль «сам с собой». Его глаза не светятся давно, померкли, как и сам их хозяин, что по горло в чужой крови. Каждый день лишь постукивание ногтей и стены, о решетку, но тюрьма лишила вольную птицу клетки. Жаль. Очень жаль, что жизнь так и заканчивается. В темнице.       Который сейчас час? Яновскому плевать. Уже плевать. Его разум поглощён компанией одиночества, его мысли уже слишком глубоко зашли. Он действует по примеру чёрной дыры, поглощая в себе только дурь общества, вытряхивая всё разумное, что в нем осталось. Долго трупов искали, глупые мальчишки-полицейские. Поэтому казну и откладывали. И что же, вот так все просто? Тебя проклянут, и никакое оправдание в качестве шизофрении тебя не спасёт. Это конец. И Гоголь понял. Проиграл. Это непроглядный мрак.       — Гоголь. Господин Гоголь, — слышится полушёпот из тьмы коридоров. Охранник на ночной смене? Николай лениво поворачивает голову, направляя свой взор на парня по ту сторону решетки. Час, похоже, поздний, раз все здание озарено тусклыми лампочками. Перед ним предстал парень с двухцветными волосами, — лиловый и белый, — в форме детектива и забавной шляпкой, со значком искателя приключений. Такие в лагере раздают. — Ох, Николай, наконец я нашёл Вас. — незнакомец расцветает в мягкой улыбке. Гоголь тает, на полном серьёзе глядя на него и не моргая. Нашёл? А он искал?       — Мы знакомы? — Васильич вопросительно пожимает плечами и проворачивает голову на бок, подробно разглядывая нового собеседника за столь долгую мглу времяпровождения в одиночестве, наедине с галлюцинациями.       — Ещё нет, точнее, скорее, знакомы односторонне, — двуколор открывает ключом решетку, после проходя в камеру. — Звучит странно, но ты ведь желаешь свободы, я прав?       — Я опасен на свободе, знаете ли, — Гоголь горько усмехается. Он поистине неконтролируем на свободе, без контроля и ареста. Он нуждался в своём командире, дабы не погибнуть во мраке ночей и серийных покушений. — Но ответ наверное, положителен.       — Я детектив. Считай, твоя афера с казнью уже отменена мной, — незнакомец отпирает замки на наручниках с приятным щелчком, после скидывая с себя клетчатую накидку.       — Не боитесь? — Николай встаёт с пола, по привычке пялясь на окно, заделанное решёткой. — Нет, не своей задумки, а меня.       — Нет, — парень выдыхает, протягивая руку. — Сигма. Твоё имя мне известно.       — Прелестно, — Гоголь загадочно улыбается.

***

      — Сигма-а, я не хочу спать, это скучно, — Гоголь подозрительно хитро щурит взгляд на люстре. Но двуколор, похоже, его планов и мечтаний не разделяет, поэтому пепельный получает хлопок по макушке, будучи уже и без того лежавшим на чужом плече. — Больно. Умру сейчас от боли, что делать без меня будешь?       — Из-под земли достану, — детектив поправляет очки, что съехали к переносице, переворачивая страницу книги. Николай продолжает трепать чужое плечо и страдальчески хныкать о своей скуке. — На люстру даже не смотри.       — Вырви мне глаза, — Гоголь смеётся, глядя на шрамы в районе вен. После быстро проносит взгляд по всей комнате. — Ой-ой, посмотрел, Сигма-Сигма!       — Завтра на работу, клоун, — парень откладывает книгу на тумбочку и снимает очки. — Только попробуй проспать или не разбудить меня.       — Звучит та-ак заманчиво, мой милый мальчик! — Гоголь улыбается и вздыхает, переводя взгляд из стороны в сторону по всему, что видит его единственный зрячий глаз.       — Гоголь, Гоголь.. — вздыхает Сигма, отведя взгляд в пол и пальцами зарываясь в пепельную макушку рядом. — Если я просплю тебе все равно не поздоровится. Хотя тебе и за твоё существование достанется скоро, амёба.       — Ох, мой милый Сигма! — восклицает клоун, поворачиваясь лицом прямо к детективу. — Не злоупотребляй так уж своим положением! Я все ещё могу убить тебя! Правда? Как думаешь, что будет, если вырезать твою грудную клетку и посмотреть на ещё бьющееся сердце в момент твоей полусмерти? М-м?       — Заманчиво, Гоголь, заманчиво. Но пока я не уйду на пенсию — я запрещаю меня убивать, — Сигма расцветает в слабой улыбке, после пальцами щупая выключатель прикроватной лампы.       — Договорились! Твоя пенсия — твоя смерть! — Гоголь кладёт ладони на щёки детектива и мило улыбается, на что двуколор ворчливо вздыхает и прикасается губами к носу серийного убийцы. — Интересно, какова будет твоя смерть? Я могу убить тебя во имя свободы, сжигая на костре..или найти медведя… Похоже, весь вечер будет наполнен прекрасными рассуждениями касаемо смерти. Забавно. Жаль вот только, что детективы не уходят на пенсию. Вот же олух.