Поменяться местами

      Что мне нравилось в этом мире, так это то, что для всех я был безоговорочным авторитетом. Наруто, который в моем мире ни за что бы не стал выполнять никаких моих поручений, здесь готов был из кожи вон вылезти, чтобы мне угодить. А то, что ворчал при этом — так пусть. Мне было все равно, а Сакура быстро находила на него рычажки влияния. И да, удар у нее, судя по всему, тяжелый.       С Орочимару я проторчал до самой ночи. Мы пытались понять, что со мной не так, как так получилось, что во мне вдруг взыграла силушка, которую сейчас я не представляю, как снова активировать. Даже эту чертову печать удалось включить, после чего я потребовал немедленно ее убрать. После длительных переругиваний, приведения доводов и угроз, Орочимару, скрипя сердце, все-таки избавил меня от этой детали моего организма. Довольно неприятная процедура, хочу я сказать. После нее меня мелко потряхивало и я, шипя проклятия в адрес всех безумных ученых, доковылял до единственного в этом помещение стула, на котором тут же удобно устроился и не вставал весь последующий разговор. — Сусано — это единственное объяснение, — изрек, наконец, патлатый.       Я перевел на него ленивый взгляд, с наслаждением затягиваясь сигареткой и медленно выдыхая дым из легких. Пачку я стащил еще в Конохе (какого же было мое удивление, что тот городок, где мы все жили, назывался точно так же, как и мой родной поселок), у проходящего мимо Асумы-сенсея, просто так некстати его карман был оттопырен и оттуда наполовину высовывалась целая, еще не начатая пачка. Ну, грех было не стрельнуть, думаю, сенсей меня простит. Правда, за то время, что мы с Орочимару переругивались, сигарет уже почти не осталось. На первой Гад лишь удивленно вскинул бровь, но увидев, что я не собираюсь ничего пояснять, принял мои привычки как должное, а мне было глубоко пофиг, что он там думает. — И что это такое? — недовольно пробурчал я, уже порядком устав чувствовать себя в разговоре со Змеем абсолютным кретином. Нет, то, что этот субъект был умным… хотя нет, не просто умным — гениальным, я уже понял. У него хорошо подвешен язык, но это и не удивительно, учитывая, что он теневой правитель целой страны, пусть и маленькой. Правда, юмор у него черный, как раз то, что я люблю. А в совокупности с абсолютным безразличием к судьбе простых обывателей и тому, что не трогало лично его, создавало тот самый образ маниакального-психопата с замашками педофила. На самом деле Орочимару довольно неплохой мужик, когда не пытался отпилить кому-нибудь какую-нибудь часть тела и из праздного интереса пришить на ее место другую, совсем туда не подходящую или же не пробовал перелить одну кипящую и подозрительно булькающую субстанцию в другую, которая тоже не вызывала никакого доверия. — Совершенная защита твоего клана, Саске-кун, — не без удовольствия начал пояснять Змей, — но эта техника подвластна только тем, кто пробудил Мангекю Шаринган. Подробностей не знаю. Как ни как, секрет клана Учиха.       Бля, наверное, не надо спрашивать, что это за зверь такой, Мангоку, Манкекю… какой-тотамшаринган, да? А откуда он все это знает — тем более. Говорил мне как-то Кисаме, что у братика были недомолвки с Гадом, когда они еще за ручку вместе ходили, а сам Кисаме бегал черт знает где, и черт знает зачем по поручениям Лидера их секты. Какого именно — так и не понял. Не то Обито у них там всем рулит, не то Яхико, который здесь старательно строил морду кирпичом и не вытыкался, пока не спросят. А это странно. Я знал его, как веселого общительно паренька. Ходили вместе в одну спортивную школу. Я — мелкий ушлепок, который раскрыв рот, наблюдал за тренировкой двоих боксеров. Сколько тогда было Яхико? Лет двадцать? Не помню… Но в этом мире он казался вышедшим из фильма о зомби. От него даже тянуло каким-то странным сладковато-неприятным запашком. — Пф, — все же выдавил я из себя, лишь из необходимости как-то отреагировать на столь познавательную лекцию — Круто.       На том мы и распрощались. Я отправился в нашу комнату, думая о том, что мне теперь делать с этой новой силой, как она на мне отразится и как ее применять. За такими думами, я и не заметил, как оказался в комнате, где из полумрака на меня с претензиями налетел Наруто. Сжимая мои плечи, тряся меня, он кричал о том, что я эгоистичная мразь, что они вообще-то волновались, места себе не находили, а я сейчас так спокойненько припераюсь и не стремлюсь ничего объяснять. — Отстань, — отмахнулся я от друга и прошел к своему лежаку.       Сакура сидела у стены, наблюдая за нашей перепалкой, но вмешаться не пыталась. Бросив на нее короткий взгляд, я увидел, каким волнением и неподдельным беспокойством блестят ее глаза. Что-то во мне зашевелилось, что-то похожее на отголоски совести. Эта девчонка меня любила. Любила, черт подери. Не эгоистично, не за мою популярность, не за богатство и красоту, а просто так — без всякой причины. В этом мире у меня не было ничего, ни денег, ни имени, ни влияния и кроме смазливой мордашки я не обладал никакими положительными качествами, однако, она все равно была предана мне, как глупый щенок. И мне сильно не нравилось, какие чувства это во мне вызвало. Неприятно было чувствовать себя такой мерзостной сволочью, что не далее, чем несколько дней назад, думал, как бы бросить девчонку неизвестно где. А она пошла за мной в змеиное логово, прекрасно представляя, что нас может здесь ждать.       Контакт взглядов продлился всего мгновение, и я поспешил отвернуться, надеясь, что она не смогла прочесть ничего лишнего, всего того, что я и сам себе еще не смел озвучивать. — Завтра уходим, — бросил я, укладываясь на своем месте, заворачиваясь в одеяло, словно в кокон. — Ты знаешь, где искать твоего брата? — спросила меня Сакура. Голос у нее был немного хрипловат, будто она долго молчала. Может, так оно и было. — Нет. Мы возвращаемся обратно. Хватит с нас приключений.       Возмущенный вопль Наруто заполнил комнату. Громко крича, топая ногами и размахивая руками, мой друг пытался доказать, как я неправ в поспешности своего решения и что я глупый идиот, раз бросаю дело на полпути.       Ну, пусть идиот. Пусть слабохарактерный и бесхребетный. В принципе, это не такая уж и не правда. Просто…       Я посмотрел на них. На Сакуру и Наруто, на каждом задержав взгляд. Сакура возмущенно потирала кулаки, которые не далее чем пару секунд назад поколотили Намикадзе, на причитающего друга в попытке оправдать вспыльчивость. И я понял, что не могу тащить их на поводу у своих непонятных амбиций, подвергать опасности, где любой может всадить нож в спину и отнюдь не в фигуральном смысле. Как это сделал Дейдара, когда толкнул меня со стометровой высоты. А ведь мы просто не сошлись во мнениях! Страшно подумать, что делают здесь люди, когда у них возникает реальный конфликт. Взять хоть тех же Орочимару и нии-сана. Один не так понял другого и как итог: отрубленная змеиная конечность, изгнание, публичное порицание, всеобщая ненависть организации с попытками убить при встрече.       Меня в той секте терпели только потому, что я был братом Итачи. Потому что с порога тот заявил, что любое посягательство на мою жизнь приведет к жестокой расправе над моим обидчиком. А потом я просто влился в коллектив, который, как я понимаю, был представлен мне в меньшинстве. Где была другая часть не знаю, но подозреваю, что там такие же отмороженные ублюдки как те, с кем я успел познакомиться. А потом они не трогали меня, потому что я вносил в их повседневную жизнь хоть какое-то разнообразие, веселя народ своей неумолимой тягой к приключениям. Но долго рассчитывать на их благосклонность в отношении меня было опрометчиво. И я поплатился за это. Спасибо тебе, Тсукури за урок. Он доходчиво и предельно ясно разъяснил, что за люди здесь живут.       Все, кто выступал под именем Акацуки — были опасными преступниками. Это все я узнал от Итачи. Брат пытался мне втолковать, что с этими людьми шутки плохи, что мне ни в коем случае нельзя вести себя так, как я привык вести себя обычно. Я как всегда не послушал. Что ж, видимо, гормоны пока не бурлят в этом теле, не атакованный ими мозг не пытается каждое слово воспринять в штыки, как попытку посягнуть на личное пространство и свободу действия. Вот только мое сознание шестнадцатилетнего парня еще не успело адаптироваться под реалии этого мира, а потому во мне и есть такой дисбаланс. Вот сейчас я размышляю вполне здраво, трезво оцениваю ситуацию и понимаю, что если мы полезем к этим отмороженным ублюдкам, живыми мы оттуда вряд ли уйдем, здоровыми так уж точно. — Наруто! — осадил я друга, устав от его громкого голоса. — У тебя же есть мечта, да? А ты Сакура? Ты же хочешь в будущем выйти замуж, стать матерью…       Щеки девчонки порозовели, приобретя в тусклом свете благородно морковный оттенок, а Наруто так и вовсе стоял озадаченный, почесывая затылок, пытался понять, к чему я клоню. — Вот и подумайте, какого мы припремся в организацию, где собрался весь свет криминального мира, кушающие таких сосунков как мы на полдники? Подумали? А теперь ответьте мне на вопрос: каким ху… кхм, как мы будем с ними разбираться, когда вот даже сейчас нас сразу скрутили и притащили сюда, стоило нам ступить туда, где нас никто не ждал? — Это было недоразумение! — сразу нашелся Наруто. — Если бы мы знали, что будет так, то, будь уверен, я бы всех вынес! — Да-да. А потом прибежало бы подкрепление и уже выносили бы нас. Я даже рад, что попали мы к адекватным людям, которые поняли, что мы просто кучка детей, решивших поиграть в непобедимых героев.       На мое смелое заявление я получил полное молчание. О, по россказням моих друзей, они считали Орочимару полнейшим психопатом, а по меркам этого мира местный психопат был опасен априори, и ни в какие контакты с ним вступать было нельзя. Чревато для жизни. Что ж, я доказал несправедливость подобных мыслей.       Мы еще долго спорили с Наруто о дальнейших действиях, да так ни к чему толковому не пришли. Я был непреклонен в своем решении, а Намикадзе тоже так просто сдаваться не собирался.

***

      Я часто попадал в больницу. Причины были самые разные: переломы, измождение от тренировок, увечья, травмы разной степени тяжести… Но ни разу за всю свою жизнь среди столь большого перечня диагнозов не было нервного истощения.       Я лежал, глядя в светлый потолок, выбеленный до тошноты, и… не думал ни о чем. Просто не было никаких мыслей в голове, особенно после приезда утром «родителей». Мать сидела возле моей постели, держа мою руку так крепко, будто боялась, что я куда-нибудь убегу, если вдруг она разожмет пальцы. В ее взгляде я видел непонятную мне горечь, затаенную в глубине ее темных глаз ненормальную надежду. На что? — Ты больше не получишь ни йены, — отрезал отец, когда врач сказал, что в моей крови найдены следы разложения наркотических веществ, которые «переваривались» в организме уже около месяца. О, должно быть, они подумали, что я попал в больницу из-за зависимости, которая привела к нервному потрясению. Насколько же большие у этого Саске проблемы с собственной семье и самим собой? Страшно подумать, что он делает сейчас с моим телом, если, конечно, не успел нарваться на неприятности.       Где-то боковым зрением я видел застывшую у стены Эри. Сестренка молчала, втянув шею в плечи, ждала, пока у отца пройдет весь его запал и поток бранных эпитетов, вперемешку с угрозами, иссякнут.       А мне было плевать. Ровно, как и тогда, когда он взвинтился на меня в столовой.       Вот только взгляд матери не давал мне покоя. Так могла смотреть только женщина, мать, которая искренне переживала за своего ребенка и только ради него готова была пройти все муки бездны, лишь бы ее дитя не знало горестей. Но моя настоящая мать была не такая. Она была шиноби. С малых лет ее учили, что ради успеха миссии и блага деревни, надо жертвовать близкими и собственной жизнью. Она сквозь пальцы смотрела на то, что Итачи порой еле ноги переставлял от усталости, что я, еще не окрепший птенец, вечно ходил с переломами, но упорно тренировался, мечтая превзойти родного брата. Но она любила нас…       И только ради этого, я лениво бросил отцу: — Все это в прошлом. Теперь я другой человек. Чем быстрее вы это поймете, тем скорее мы сможем найти способ мирно сосуществовать. — Отец хотел что-то возмущенно ответить, но я жестом показал, что не закончил. — Я знаю, что на данный момент — я самое большое разочарование для тебя… отец, и мне искренне жаль, что кроме неприятностей я ничего не приношу в эту семью. Теперь все будет по-другому. Даю слово.       Наш диалог на этом не закончился. Отец пытался чего-то добиться от меня, зачем-то пытался донести до меня мысль, что я его наследник, что в будущем, я займу его место, что мне нужно учиться ответственности. Я молча терпел. Под конец, он бросил, что если еще раз он узнает, что «я» принимаю что-то не то, он вычеркнет меня из завещания, из клана и семьи, и отправит на длительное принудительное лечение.       И вот, когда «моя» семья покинула мою палату, я был полностью опустошен. В моем мире отец никогда не бранил меня. Он давал советы, наставлял на тот путь, что казался ему единственно верным, иногда показывал некоторые техники нашего клана, а я делал все, чтобы он гордился мной. Любил ли он меня? Наверное, любил. Но ценил не так, как Итачи. И это, пожалуй, было обидно. Здесь же история повторяется: Итачи гордость клана, надежда, предмет для хвастовства, я же… впрочем, то не мои заслуги. И я постараюсь исправить ситуацию.       Кстати, о брате. Вечером он явился меня проведать.       Долго стоя за закрытой дверью, он не решался постучать, а я, чувствуя его присутствие, не решался сказать, что знаю, что он здесь. Наконец, собравшись с силами, он толкнул дверь и вошел. — Как себя чувствуешь, отото? — спросил он вместо приветствия. — Жить буду, — неохотно ответил я, смерив брата хмурым взглядом. — А ты? — Хорошо.       Вот и поговорили, ксо.  — Объяснись. — Потребовал я, когда понял, что молчание уж слишком затянулось. Брат поднял на меня хмурый взгляд, пристально вглядываясь в мое лицо. Темные тонкие брови сошлись на переносице, и он поспешил отойти к окну. — Это тебя не касается, — ответил, как выплюнул. А у меня внутри от этого безразличия в голосе, будто ничего и не случилось, все клокотало от бешенства. — Да ну? Тогда не вызывай меня посреди ночи, если «это меня не касается», — холодно процедил я, сквозь сжатые зубы. Комкая в руках одеяло, я пытался держать эмоции под контролем, чтобы не сорваться, — я тебе не мальчик на побегушках. И я имею право знать, во что ты меня втянул.       Итачи обернулся слишком резко. Его низкий хвост взметнулся за его движением. В непривычно темных глазах, не горящие шаринганом, я увидел удивление. И с запозданием поняв, что тот Саске, к которому Итачи привык, так себя не ведет, так не разговаривает, но ничего менять в линии своего поведения я не собираюсь. И я ждал ответа, требовательно смотря на брата. — Я напился. Нет другой причины, — неохотно ответил он. — Врешь! — прикрикнул я раньше, чем успел одернуть себя от этой импульсивности. Да что такое? Я не помню, чтобы когда-то раньше не мог совладать с собственными эмоциями. Я все и всегда держал под контролем, а вот сейчас все буквально из рук валится, и кровь в висках стучит.       Что это? Тот пресловутый переходный возраст, о котором шепчутся мамаши на площадках и девчонки, у которых есть старшие братья? Или последствия расшатанной нервной системы того Саске?       Сделав глубокий вдох, и мысленно сосчитав до пяти, я поднял взгляд на Итачи, и не удержал короткой усмешки, дабы показать ему, что со мной у него не получиться играть в эти непонятные игры. — Если ты считаешь, что можешь использовать меня в качестве встречающего с таких гуляний, то сразу: нет. Я не идиот, каким ты, видимо, привык меня считать. И я вижу, что ты встрял по самые уши. А поскольку я уже все равно перешел дорогу Какудзу и его головорезам, то лучше располагать любой информацией о противнике, чем добывать ее из других источников обходными путями и рискуя жизнью.       Я видел, как зрачки Итачи слегка расширились, как он покачнулся, будто готов был упасть. Но плечо его коснулось стены и, наверное, только это спасло его от неминуемого падения. Зажмурившись, он потер глаза у переносицы. — Ты сунулся к нему? — он вдруг посмотрел на меня странным непонятным мне взглядом. Как давно, в той, другой жизни, когда мы еще были семьей, у Итачи был точно такой же взгляд. Взволнованный, обеспокоенный за меня, когда я попытался повторить его трюк с метанием кунаев по невидимым мишеням, но неудачно упал и едва не сломал себе шею, если бы он тогда не успел меня подхватить.       Здесь Итачи был другим. В моем мире ему было только восемнадцать. Еще не совсем взрослый, в нем оставалась подростковая угловатость, а в купе с небольшим ростом и отсутствием всяких признаков растительности на лице придавали ему схожесть с подростком лет четырнадцати-пятнадцати. Но этот Итачи… Этот Итачи был другим. Мужественный, с острыми чертами лица, цепким всезнающим взглядом, в котором была самоуверенность и гордыня, неприсущая моему брату. Он одевался не так, вел себя не так, но в отличие от моего брата… относился ко мне так, как и положено относиться старшему к младшему. — Да. — Просто ответил я. — А ты ожидал, что после этого концерта, что ты устроил, я не попытаюсь узнать о причинах?       Итачи издал вымученный вздох, на секунду смежив веки, он попытался собраться и ничем не выказать своего волнения. — Я проигрался, — наконец неохотно ответил он. — Много. Какудзу-сан не прощает долги. Он пришел ко мне в дом, они что-то сделали со мной, что-то вкололи… А потом я очнулся уже в том клубе. Я не понимал, что делаю. Твой номер был единственным, который я смог вспомнить в этом сумасшедшем бреду. Поэтому и позвонил…       Я слушал, не перебивая. Пытался понять всю масштабность задницы, в которую угодил нии-сан, а заодно втянул и меня. Я не знал в своем мире никого с именем Какудзу. Не знал и того, на что тот был способен. Но этот показался мне опасным человеком, имеющим определенную власть и состояние, что в этом мире давало право диктовать свои условия и заставлять всех плясать под свою дудку. — И почему я тебе все это рассказываю… — слишком поздно он спохватился, но, как я понял, ему нужно был с кем-то этим поделиться, иначе это свело бы его с ума. Нет. Это не тот брат, которого я знал. Этот был простым человеком, со своими слабостями, со своими законами и тараканами в башке. И… пожалуй такого брата я смогу принять. Такого, от которого я не буду ждать удара в спину. — Послушай, — наконец после долгого молчания сказал я, откидывая одеяло в сторону и вставая босыми ногами на холодный кафельный пол. — То, что я сейчас скажу… то, что я сделал… Черт…       Итачи стоял у окна. Закатное летнее солнце освещало ее фигуру, делая ее невидимой для меня. Наверное, оно и к лучшему. Глубоко вздохнув, я опустил голову, и, стараясь не думать о том, с кем разговариваю, быстро заговорил: — Подобные оскорбления, нанесенные клану Учиха прощать нельзя. Кто-то пришел в твой дом, вытащил оттуда посреди ночи, лишив тебя всякой возможности сопротивляться. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все. Держал меня в курсе. Нужно разработать план, подумать, что делать дальше, как победить этого Какузу. — Почему? — глухо отозвался Итачи. — Почему ты мне помогаешь?       Усмехнувшись, я подошел к нему и, вытянув два пальца, невесомо ткнул его в лоб. — Потому что мы — братья. А братья всегда должны помогать друг другу.