Бумажная луна

- Значит, ты не помнишь эту песню? - спрашиваю я. Она качает головой. Мы сидим у окна и пьем чай, глядя на луны, а цветок слабо поблескивает на подоконнике. С карниза для штор свисают два зеркальных круга, ловя отражения лун своими таинственными гладкими омутами. - Никогда не слышала. - Несколько секунд она молчит, потом нерешительно добавляет: - Интересно, каково это - помнить... - Я сама успела это почувствовать только на пару секунд, - говорю я. - Это очень больно. И одновременно чудесно. Не знаю, как еще объяснить... - Значит, твоя память еще жива, - медленно произносит она, глядя на луны. - Живет где-то там, в Лесу. Порхает с дерева на дерево... Я пытаюсь представить свою птицу цвета смоли среди ветвистых пахучих яблонь. - А твоя? - спрашиваю я. - Она же тоже должна там жить, верно? Она грустно смотрит на меня и пожимает плечами. - Может быть. Но я слышала, они редко так долго живут. А у меня мою память забрали еще в детстве. - И какая она была? Твоя птица? Она хмурит брови, пытаясь вызвать в душе отголосок воспоминания. - Она была белая. Белая, как снег. - Как ты, - вдруг добавляю я, - такая же чистая, как ты. Она озадаченно смотрит на меня своими ясными глазами, такими же прозрачными, как у зверей. - Что ты хочешь сказать? - Что в тебе нет зла, - поясняю я. - Только чистота. И покой. И нежность. Ты такая же, как твои звери. Она молча перебирает в голове мои доводы, смущенно улыбается и накрывает мою ладонь своей. Внутри слабо шевелится что-то похожее на огненно-ледяную смесь боли и радости, ослепительным сполохом опалившей меня от той музыки. - Никак не привыкну к твоей манере разговаривать. Тепло ее руки. Пристальные взгляды двух лун. Их свет, что дробится в ее задумчивых глазах. - Я тоже хочу знать, каково это - помнить. И чувствовать. Она не помнит, горько проносится в голове. Она не знает, каково это - держать кого-то за руку и плавиться от этого во льду и пламени. Даже если я ее сейчас обниму, она только смутится. - Интересно, что для этого нужно сделать, - словно со стороны доносится до меня собственный голос. Вздохнув, она смотрит на луны. - Можно пойти в Лес. Пауза в пару сердцебиений. Дрожание ее ладони. - Но, если мы найдем там свои памяти и призовем их обратно, нас выгонят из Города. Допиваю чай, раздумывая над ответом, но ничего сказать не успеваю. - Как мою маму. Ошеломленно смотрю на нее. Она еще ни разу не упоминала о маме. - Ее выгнали из Города? Она кивает. - Когда мне было лет семнадцать. Она так и не отпустила до конца свою память. - Значит, - медленно говорю я, - если нас выгонят из Города, мы сможем найти твою маму? Там, во внешнем мире? И ты сможешь вспомнить себя? Она снова смотрит на меня, и я проваливаюсь в ее глаза. - Надеюсь. *** В Лесу тихо, прохладно и душисто. Листва льет на нас проясняющий мысли аромат. Зеленые кроны, не в силах удержать тяжелое золото закатного света, роняют его нам под ноги. Мы молча ступаем по земле, оглядываясь по сторонам: где-то там притаились птицы? - Я вот знаешь чего не понимаю? - озадаченно говорю я. - Почему за птицами надо идти в Лес? Почему они сами не прилетают в Город? Она задумчиво изучает взглядом плывущие нам навстречу корабли из листьев и света. - Я думала об этом. Может быть, их не пускают звери. Я останавливаюсь. - Звери?.. - Ну да. - Она смотрит на меня. - Ты же заметила, как рядом с ними спокойно и блаженно? - Ее взгляд делается таким же задумчивым, как у зверей. - Как будто они говорят тебе: во всех твоих мыслях, чувствах и поисках ценности - ни на грош. Вот я и думаю... наверное, это их безмятежное спокойствие не пускает памяти в Город. Я задумчиво шагаю дальше, обдумывая ее слова. * Внезапно до меня доносятся чьи-то голоса в тишине леса. Негромкий, но чистый звук рубиновой звездой рассыпается среди деревьев, красными искрами осыпая пространство. Рубиновой звездой? - Это птицы, - говорит она. - Они где-то там. - Слышу, - киваю я. - Интересно, как нам найти своих. - Знаешь, я робко надеюсь, - тихо произносит она, - что они узнают нас сами. Прежде, чем я нахожусь с ответом, он рождается во мне сам собой. Просто иди на свет. Рубиновые звезды приведут тебя к истине. Твоей персональной истине в форме Птицы. Летучей, как сон, невесомой, как воздух, неуловимо прекрасной, как последний закатный сполох. Единственной, моментально узнаваемой в бесчисленной стае других. - Это наши, - тихо говорю я, - вон они. Черная, как безлунная ночь, и белая, как луна в дневном небе. Я медленно протягиваю руку к своей. И, покружив немного над моей головой, она плавно опускается вниз. * ...Тоска, сдавившая душу обручами. Обугленная дыра на месте сердца, оставленная мне - кем-то, чем-то. Колючие слезы. Разъятые руки. Оглушительная, как бой часов на Башне, тишина. * ...Звуки музыки, которые расцвечивают послезакатный парк. Чудо, пламенеющим костром расцветающее передо мной. И она рядом: ее бриллиантовый смех и кудри, рыжим костром пляшущие в темном ветре. * ...Лестница. Стертые серые ступени без счета. Выше, выше... Внизу - извивающиеся стальные змеи рельс. А где-то далеко - огнедышащий, неудержимый дракон: поезд. Когда-то он принес меня сюда. Настало время встретиться с ним снова. * - Я тебя вспомнила. Ее слова доносятся через туманную дымку. - Мы знали друг друга там, в предыдущем мире. В тумане появляется слабый просвет. Ее лицо - единственное, что выхватывает мой взгляд в невнятице мира. - Ты хочешь сказать, - с трудом говорю я, - в настоящем мире. Она берет меня за руку, и внезапно это кажется самым настоящим, что случилось со мной за последние месяцы. *** Когда мы выходим из Леса, вечерняя тишина падает на нас тяжелыми струями темного, неумолимого водопада. И брусчатка холодеет под ногами. И деревья недобро топорщатся возле Башни. И Река неприветливо хмурится в тесных берегах. И во всегдашнем изгибе Моста внезапно чувствуется напряженность согнутого лука. Мы одновременно чувствуем, не озвучивая этого вслух (в этом нет нужды): Город молча выталкивает нас прочь. *** - Лестница, - говорю я, - нам надо найти лестницу над железнодорожными путями. Я попала в Город, после того как спустилась по ней. Выйдя из Города, мы оглядываемся назад. Отсюда наших окон не видно. Но чудится, словно почти совсем опустившееся за горизонт солнце шлет нам последний привет, отразившись в тех компакт-дисках, что мы подвесили на окне. Мы шагаем мимо пастбища, такого непривычно-пустого без единорогов. Ветерок качает малахитовые волны огромного моря, которое завтра примет в свои объятия все их непостижимые думы. Но мы этого уже не увидим. *** Когда мы наконец доходим до лестницы над путями, ведущей к станции, мало-помалу спускается ночь, перебирая листву на задремавших деревьях. Лестница самая обычная: старая, с вытертыми до блеска плитами, поржавевшими перилами, покрытыми мягкой пылью. Но какой бодряще, живительно настоящей кажется эта пыль под пальцами. Какими восхитительно гладкими ощущаются ступени под подошвами сандалий. - Смотри! - восклицает она. Я вскидываю голову. Там, над горизонтом, медово-желтая, как янтарь, спелая, как абрикос, круглая, как наша новообретенная радость, поднимается луна. Одна. Настоящая. Такая настоящая, что, кажется, можно потрогать ее руками. Бархатистую тишину разбивает ее задумчивый голос: - Равнина небес. Луна полноты достигла. Тропу облаков, Единственную из всех, Избрал для странствия ветер. - Сайгё, - тут же комментирую я. - Я помню, ты любишь японскую поэзию. Потому и японский флаг на футболке. Она улыбается и берет меня за руку. Лик единственной Луны, настоящей, теплой, дробится в ее глазах. - Чувствуешь? - Она как будто силится подобрать слова для эмоций, которые бьются в ней, ищут выхода, жаждут быть отлитыми в форме слов. - Да. - Мне кажется, мы чувствуем одно и то же. Кажется, Земля под нами качнулась и поплыла. Единственная Земля под единственной Луной. Наша настоящая родина. - Те башни, - говорю я, - красные, с зелеными шпилями. Знаешь... мне кажется, я вспомнила, где их искать. По крайней мере, надеюсь на это. Надежда. Наш общий компас, один на двоих. - И я надеюсь. Она счастливо улыбается, как никогда очаровательная в животворном лунном свете, сияющая, как тот золотой цветок музыкальной шкатулки. - Хочу увидеть их вместе с тобой.