Когда иссохнут реки

—Луч! Солнечный Луч открыл глаза, чувствуя, как тишина леса — его угодий — оказалась прорезана насквозь кошачьим голосом. Он вырвался из минутных размышлений словно из холодной воды, и лес — солнечное тепло, играющая под слепящими лучами рябь рыжих осенних листьев — на тонкое мгновение показался ему в новинку. — Ты слышишь? И в правду, как он не заметил? Писк, так хорошо вписывающийся в последние в этом году птичьи трели, был им заслышен задолго раньше Печального Заката. Правда, только сейчас Луч Солнца отдал себе в этом какой-то отчет. — Слышу, — бросил он серьезно, но малозаинтересованно: то, впрочем, было наигранно. Серебристый кот, удивительно изящный, словно юркая речная рыбешка, женственный и грациозный, спустился с угловатой верхушки каменной належи к соплеменнице. Луч бегло бросил взгляд на отчаянно тянущееся к западу солнце, ловя себя на мысли, что они явно задержались на дежурстве. А Печальный Закат даже не вякнула! Тоже, что — ли, не хочет возвращаться в лагерь? Луч обратил морду свою к соплеменнице быстро поймал направление её взгляда, да и сам услышал источник звука. Отчаянный котячий писк хорошо прорывался сквозь размеренный шум чуть подсохшей к сезону падающих листьев реки. Глашатай ещё рассматривал неясное пёстрое пятно над гладью воды ниже по течению, когда Печальный Закат беглым, мелким шагом уже устремилась к нему. Темная воительница юрко выскочила с берега на мелководье, средь камней и коряг которого, омываемый мелкой прозрачной водой, застрял свёрток ткани, потянулась к нему лапой, желая подцепить когтем. — Что там? — крикнул Луч Солнца ей вслед, спускаясь по каменистым выступам в пригорке, как вдруг подруга его издал испуганное оханье: свёрток проскочил меж коряг, до этого его державших, и смело поплыл вперёд, двигаясь почти у самого дна. Печальный Закат застыла на месте, обернулась на своего глашатая, и только встретив в ответ жуткое возмущение, кинулась вперёд: впрочем, тут же навернувшись на скользкой глине. — Ай, брёвна тебе в лапы! — рявкнул Луч Солнца раздраженно, срываясь с места. В пару прыжков он преодолел расстояние до Печального Заката, обогнал её, двинулся по течению реки, держа странное, неестественно яркое для леса пятно на виду. Оно то и дело всплывало, подкидываемое случайной волной, то совсем пропадало на глубине, но глашатай никак не мог остановиться, кинуться за ним в воду: то и дело он готовился к прыжку, но река игриво уводила его цель дальше, вглубь речных земель. Он уже отчаялся, и надеялся встретить свёрток на плавнях, когда вдруг пятно пропало на глубине, и только маленький его хвостик зазывающе торчал в толще воды, зацепившись за корягу. Луч Солнца остановился у самой каймы берега, вглядываясь в реку. — Хватай, пока не снесло! — крикнул он Печальному Закату, торопливо бежавшей по ту сторону реки. Они не успели даже переглянуться: глашатай увидел лишь собственные лапы в отражении водной глади, почувствовал на боках последнее касание солнечного тепла, прежде чем провалиться в холодную осеннюю реку. Она тут же захлестнула его полностью, сжала его в объятиях до удушения, словно старого друга, но отдалась податливо под строгими, сильными движениями кошачьих лап и хвоста. Когти Луча Солнца впивались в водяную толщ, словно в бока упитанного зверя, он без особых трудов добрался до илистого дна, схватил свёрток в зубах, тут же занывших от веса их ноши, и без труда всплыл, на одной только силе лап, не иначе как рождённых для плаванья. Поверхность — размытое пятно светлых красок, показалась пред его взглядом, не раздраженным водой, разорвалась под клином кошачьей морды. Луч Солнца вцепился всеми лапами в высокий землистый берег, нащупал под собой скользкую каменную належ, упёрся на неё и вскарабкался на ещё зелёную траву, усыпанную рыжим ковром палых листьев. Глашатай дал себе всего несколько секунд отдышки, и то скорее от бега, чем от плаванья, и обнюхал свёрток, вытянув вперёд пучки усов. Яркая, тонкая ткань остро пахла двуногими даже после своего путешествия по дну реки, да и другое происхождения этой вещице было придумать сложно. Глашатай торопливо просунул морду в отверстие под потрёпанным узелком, встряхнул его несколькими резкими движениями шеи, словно свою добычу, и тот не порвался, но послушно разошелся в стороны. Взгляд кота пал на его содержимое — вздрогнул черной вспышкой, и нос его двинулся хмурными волнами. Пред лапами Луча Солнца предстали котята: два пятнистых комочка, с мелкими ушами, редкой мокрой шерсткой, хвостами, больше напоминающими обрубки, они бы вселяли умиление, если бы не факт их смерти. Глашатай замер на месте, и долго рассматривал бездыханные тельца, прежде чем наконец лапа его поднялась с земле и подтолкнула один из трупов легким, ненавязчивым движением. — Закат! Они все мертвы, — бросил Глашатай в сторону, и вдруг слух его прорезал писк. Он торопливо обернулся и увидел, как его соплеменница стояла поодаль, истекаемая в семь ручьев, словно невыжатая тряпка, склонившись над извивающимся, громко кричащим комочком. Печальный Закат поймала его удивленный взгляд, но быстро отвлеклась обратно на котенка. — Не все. Вдвоем они, словно два исполинских дерева, замерли над крохой. Серая кошечка быстро моргала по-котячьи серыми глазами, маленькое её тельце тряслось от холода и в забавном кашле, но мордочка её продолжала рябить розовым пятном языка, с которого срывался отчаянный писк. Луч Солнца всё ещё рассматривал её с интересом, когда Печальный Закат уже кинулась вылизывать малышке морду. — Как назовём? — вдруг, срываясь на лукавую улыбку, произнес Луч. Печальный Закат последний раз прошлась языком по макушке найденыша, прежде чем взглянуть на друга с искренним недопониманием. — Мы принесем его в лагерь?! — Ну, можешь тут оставить. Печальный Закат бросила на Луча испепеляющий взгляд, намекая на посредственность его шутки, после чего сложила хвост на свою находку. Котенок потянулся носом к чужой шерсти, от того даже на мгновение затих. — Долгосветненькая, — мурлыкнула довольно темная воительница. — А если это мальчик? — А? — Печальный Закат задумчиво упёрлась взглядом в землю. Луч выждал несколько секунд в тишине, но не услышал ответа, и предложил свой вариант. — Сумрачёк? — Как вариант. Они уселись кругом вокруг Сумрачка — или, может, Долгосветненькой — наблюдая за её неумелыми телодвижениями так, словно видели котят впервые в жизни. И как такая кроха пережила такую взбучку? Прирожденная речная кошка! — Ну что, — начала наконец Закат, — понесли его к Овечке, промёрзнет же. — Ага, — кинул ему в ответ Луч. Он склонился к земле, потянулся к мордочке котенка, так что тот пискнул ему в самое ухо, уткнулся носом ему в щеку… Язык Луча Солнца прошёлся по мягкой детской щеке, вылизывая короткую, редкую серую шерстку. Скопление Звёзд тут же почувствовал металлический вкус крови на протяжении всего своего языка, медленно сделал шаг в сторону от Буйства Реки. Он слизал случайно оставленные на основании усов разводы крови, размазал её по клыкам. Взгляд его, самодовольный, истончающий неслышное гордое мурлыканье, проскользил юрко по темной луже крови, быстро ползущей от бездыханного трупа, поднялся к тяжело дышащей Буйству Реки, вся морда которой, не считая того самого места на щеке, была темно-багровой от крови. — Умница, — произнес Скопление Звёзд воительнице нежно, сложив голову набок, словно гордая мать. Серая кошка не развернула даже ушей в его сторону: взгляд неморгающих глаз её, один из которых уже давно не видел света, и служил лишь белёсым напоминанием былой её красоты, был прикован к темному кошачьему телу, чья бликающая открытой плотью глотка была разорвана грубо, в долгом, но неравном бою. Её грудь содрогалась глубоким дыханием, но отдышка не сходила: Буйство Реки тонула в пучине своего гнева, и никто не собирался её оттуда вытягивать. — Милая наша, — произнес так же сладко-лживо Скопление Звёзд. Серебристый кот подошёл ближе, так что лапы его, женственно-тонкие, сами вступили в алый поток, потянулся мордой к оставленным им же старым шрамами, идущими поперек слепого глаза, заботливо слизал с них кровь. — Я никогда в тебе не сомневался. Буйство Реки хотела обратить к нему взгляд, желала наконец развернуть уставшую от драки шею, расцепить плотно сжатые в оскале зубы, но тело не слушало её. Она осталась на месте — окаменевшая, обвиняемая предками и душой убитого, в её собственном море крови, и ни взгляд её, яростно-безумный, ни стоящая иглами шерсть, ни выпущенные в пропитанную кровью землю когти не могли даже близко описать то, как же она, черт возьми, предана своему лидеру.