Когда иссохнут реки

Его голова шла кругом — темное, багровое небо сверху, алые лужи крови снизу, на земле. Полёт Сипухи встал, напрягая ноющие мышцы, и едва удержался на длинных лапах — его тело вдруг стало куда тяжелее и неустойчивее. — Хватит! Буйство Реки сорвала его речь на полуслове увесистым ударом в самую челюсть. Он принес с собой сперва ноющую головную мигрень, а следом — искрящееся, острое раздражение свежих царапин. В глазах потемнело, и Полёту Сипухи на момент показалось, что он приблизился к желанной смерти. Желанной? Он хочет, что бы это прекратилось именно так? Фигуры вокруг медленно, но приобрели прежний вид. Впрочем, Полёт Сипухи все равно боялся поднять к ним взгляд: он знал, что всё племя стоит вокруг и только ждёт, как бы презрительно соскалиться на него. Он боялся их морд, от того крутил головой, что бы знакомые черты превратились в размытую кашу, но это не помогало ему убежать от жуткого позора, сковавшего его тело ледяным холодом. Он был мерзок сам себе, но умолял друзей и близких о пощаде — воин в нём умер, и осталось только животная жалость к своему существу. — Хочешь к папочке?! — насмешливо ответила ему кошка, слизывая кровь с усов. Толпа ей вторила. Они бродили вокруг воина кругом: безумный поток шкур сливался в пестрых танцах, и только горящие осуждением глаза смотрели четко на него, исследуя каждый сантиметр грязного, чужого, порочного тела. — Прекрати это, Буйство! — рявкнул требовательно Полёт Сипухи, обращая исполосованную, залитую кровью и слезами морду к подруге, — ты клялась, обещала! Его надежду убили, его верность оказалась растерзана, а любовь мучительно утоплена на дне реки близ лагеря: Сипуха смотрел в глаза Буйства, глаза сидящего на самой верхушке скалы Скопления Звёзд, и не видел в них ни капли стыда за их ложь. Он был в гневе за свою истоптанную гордость, но куда больше терялся в страхе. Буйство не ответила ему, лишь кинулась вперёд. Полёт Сипухи попытался увернуться, но чья — то голова боднула его, бросая под когти воительницы. Он не успел вывернуться и посмотреть, кто это был: жуткая боль пронзила всё тело, исходя от схваченной клыками шеи. Они оставили его, они отвернулись от него: это продолжалось так долго, и ещё никто не вызвался ему помочь. Они врали ему всё это время, у него никогда не было друзей. Театр, организованный для его собственного ада, и постановка, которая кончится совсем скоро. Полёт Сипухи вскинул голову, пытаясь вырваться из захвата, хрип вырвался из его горла, лапы вразброс уткнулись в землю, стараясь отцепить от себя Буйство. Разноцветные глаза, налитые кровью, обратились с немым вопросом к звёздам. Предки точно должны быть где-то там, за кровавыми облаками, темными разводами полумрака, так почему же сейчас они не помогут ему, не прекратят эту пытку? Они ненавидят его, потому что он полукровка? — Ты не должен был рождаться! Он воспользовался моментом, когда Буйство расцепила зубы — вырвался и кинулся в сторону, набираясь воздуха, но наткнулся на бушующую толпу соплеменников. Вестника Полёт Сипухи не увидел, но почуял, когда тот бросился на него вместе с остальными: ещё чья-то шкура, ещё пара лап… Тьма перед глазами сгущались, когти и клыки окружали его, рвали шкуру, так что Полёт Сипухи вдруг сам стал явлением страдания и страха. Жуткий вой вырвался из его глотки, лапы замотались в воздухе, по земле, но ни один из его коготков ни на кого не наткнулся: он был беспомощен пред безликой, но такой знакомой толпой, запах которой он знал так хорошо. — Хватит! — вновь рявкнул воин сипло, из последних сил, после чего его голос, отдельно от разума, сдался, срываясь на вой. Толпа отступила, но не из жалости, а по своей чудно́й природе. Полёт Сипухи приподнялся, сплевывая кровавую пену, попытался встать. Кость его задней лапы была вырвана из сустава, и висела в конечности мертвым грузом, концентратом телесной боли. — Ты и твой мерзкий папаша. Он восседал на скале как тогда — так же гордо, с тем же праздником. Полёт Сипухи смотрел на него с земли, беспомощный, в животном ужасе: словно это его сбросили со скалы, а не Духа. Глупая шутка: Дух был там, сверху, прямо сейчас. Да, отец был на скале, вместе со своим верным глашатаем, как раньше. Кровь с его бездыханного трупа стекала в озерцо под скалой, окрашивая её в мутный розовый цвет. — Прости, Полёт Сипухи, — произнес Скопление Звезд, лукаво складывая чистую лапу на насквозь промокшую кровью голову своего деда, изуродованную, с оторванными под корень ушами, — ты добрый малый. Так вышло, что не все сразу могут тебя принять, увы. В его словах не было ни тона сожаления: только издёвка. Он находил это забавным, и самого Сипуху считал анекдотичным недоразумением: гнусным плодом мерзкой, порочной любви, выжившим по стечению обстоятельств. Он никогда не должен был рождаться, Свет никогда не должен был встретить Духа, Сипушка не должен был выжить, и сейчас вся его семья исправляет ошибки чужой бурной молодости. Полёт Сипуха стал первой из ошибок. Они убили их, что бы он стал последней. — Почему?! — взвыл воин в морду своему предводителю. Это был глупый вопрос, Полёт Сипухи знал на него ответ. От того, должно быть, Скопление не ответил, а толпа продолжала неясно реветь. Он различал в ней отдельные голоса, звучащие сквозь писк нудящей головы: бас Змея, задорный крик Туманной Оси, самый искренний и яростный рёв Буйства Реки. Ей был дан выбор между Сипушкой и размытым образов идеалов, принципов, существующих только на словах. Она сделала выбор мгновенно — его опасения, которые он старательно усмирял ради неё, были правы всё это время. — Ты лжец, — ахнул гневно Полёт Сипухи, после чего сорвался на жуткий вой боли, в бегстве от которого упёрся головой в землю, пропитанную его кровью. Она стекала с его боков, тонкими каплями копилась на дне пасти, заливалась в его органы, избитые десятком лап, всецело его ненавидящих. Слова не вязались, хотя Полёту Сипухи было, что сказать. Разглядывая собственную оголенную плоть на изорванных лапах, он в стонах проклинал Скопление Звёзд за то, что он сделал ради власти, оплакивал погибших отцов, изливал одинокому ветру свою боль, которую не может выслушать никто. Никого в этом лесу не интересовало его горе, ведь весь лес не считал его за кота.       Сквозь плотную, темную пелену он видел танцующие вокруг него пятна, чувствовал как его тело, отдельно от разума, отдает последние силы, впиваясь когтями в бока Буйства, что рвала его холодеющее тело, ощущал запахи соплеменников, что рассматривают его с презрением и счастьем избавления. Его сковал ужас — Полёт Сипухи знал, что умрёт, как умирал каждый день, но страх его являлся не перед смертью, а перед повторением его пытки, что длится с самого его рождения.

* * *

— Почему папа плачет? Дикий жар держал его в своих тисках — Полёт Сипухи тяжело дышал открытым ртом, пытаясь избавиться от образов, бегающих перед его глазами. Они были закрыты, но воин чувствовал телом, как лежащая у спины Буйство Реки вдруг встала, позволяя холодному зимнему ветру коснуться пятнистых боков. — У Полёта Сипухи жар, Пчёлка. Иди спать, тебе нельзя в воинскую палатку. — А я могу ему помочь? — Каменное Сердце уже дал ему трав, милая. Утром всё пройдёт. Палатка на момент погрузилась в тишину. Полёт Сипухи начал погружаться обратно в кошмары, изнывая от горящего тела, не находя иного избавления, кроме как во сне, но в тот же миг он услышал сердитый топот мелких лапок по травяной належи палатки. Мелкое тельце кинулось к нему, и Полёт Сипухи прижал его к себе передними лапами, словно единственное возможное спасение, да так, что Пчёлка даже ухнула. Он не знал, легла ли Буйство Реки на то же место за его спиной, ведь уснул до того, как она закончила усердно вылизывать его горячий лоб прохладным от зимнего мороза языком. Провалившись в сон, Полёт Сипухи более не встретился ни с чем, кроме благородной, целительной тьмы — его личный ад пал.