Когда иссохнут реки

«Почему?» — взмаливался он, смотря на пики скал, расплывающиеся длинными, протяжными гребнями пред его глазами. Лучик ждал, пока небеса ему ответят, но тщетно: похоже, предки вели беседы только с Камнесказом. Ночь окружила его ледяным холодом гор, раскрыла пред ним звёздное полотно, сверкающее тысячами искр, что уходили за горизонт, и с искренним интересом наблюдала за своим юным гостем. Лучик чувствовал, как сам серебряный коготь ему соболезнует, как молчаливо выслушивает его мысленную исповедь, от того его гложил ещё больший стыд. У него не было сил или желания втаптывать свою обиду в мерзлую, твердую землю гор: в конце-концов, она его вскормила. Лучику было стыдно по ней ходить: позор сжирал его изнутри. «Почему я не могу быть таким же, как они?» — бело-полосатая мордочка, крошечная, изображающая глубокую детскую печаль, обратилась вверх. Должно быть, именно эти коты, там далеко в небесах, решили что он должен непременно родиться столь щуплым, трусливым и нервозным. Должно быть, они решили, что это смешно? — Я н-на вас не в обиде, — произнес он так громко, словно бы говорил с стоящим напротив котом, а не собственными мыслями и иллюзорными образами предков из Клана Бесконечной Охоты. Впрочем, можно ли сказать, что это было так же громко, как и у других клановых котов? — Я не об-бижаюсь! — уже громче, уверенне вторил он, вытянув голову к небу, но тут же стыдливо понурил её и продолжил свой путь уже молча. Они же знали, что делали. А куда он, к слову, идёт? Он был до кошмарного одинок сейчас: с одиночеством фактическим могло сравниться лишь одиночество, царящее в его груди. Скромную компанию ему составляла истоптанная сотней лет тропа, ведущая вниз, прочь от водопада, шум далёкой горной реки и купол черного как смоль неба, под которым он чувствовал себя, удивительно, защищённее чем там, под сводом пещер. В глубоком детстве его врагом, его препятствием были другие котята и особо задиристые Будущие. Лучик так и не понял, сам он с ними справился, или ему помогло время, образумевшее тех самых котов. Сейчас, когда он окружил себя только теми, кто принимал его и искренне любил, он встретился с препятствием куда более жутким. С собой. Темная фигура воспарила над ним, словно его собственная тень: то был горный орел. Его полет, шумный и низкий, оказался незамечен Лучиком. Дикая птица степенно сопровождала Будущего. Порой он смотрел на свое отражение в чистой горной воде; на свой черный силуэт в ночных лужах с идеально ровной гладью, утверждая, что ни в чем не виноват. Никто из его ближних уже давно не говорили ему, что он слаб, что он неправильный, даже не указывали на его глупое заикание. Он им верил, как верил и себе, но сомневался. В конце-концов, если бы он был достаточно отважен, как говорит его семья, стал бы он сбегать от них? Плоть лучика сомкнули огромные, твердые как скала когти: он почувствовал, как органы в его боках оказались сжаты. Ещё раньше он услышал громкие удары мощных крыльев, но не заметил птичью тень, как и не увидел его фигуры, подняв голову к небу. Его схватила сама ночная тьма. Он бы никогда не отважился сбежать от них и избавить от себя, его побег был временным, разве что на один вечер: то тоже было частью его трусости, как он сам говорил. Лучик любил их, был им верен. Так сильно, что не хотел кормиться той пищей, которую был не в состоянии поймать или защитить. Лучик взвыл от боли, заверещал как и любой кот, оказавшийся в когтях хищника. Твердая почва оторвалась от его лап и стремительно уплывала с его взора, затуманенного ужасом и жуткой тряской. Орёл схватил его, словно охотник мелкую мышку. Он что, был настолько лёгким? Орёл бы не смог поднять его соклановцев, верно? Громкое хлопанье крыльев вдруг прервалось: орел перешёл на планирование. — От-тп-пусти, зараза! — взвизгнул Лучик в таком ужасе, какой ещё никогда не испытывал. Они были так высоко над землёй, что будущий и вовсе перестал различать её от неба. А между тем мелкое, рыже-белое тельце продолжало отчаянно биться в титанических черных когтях: ему становилось тяжело дышать от давки и собственного крика. Они упёрлись ему в самую грудину, и, казалось, орёл собирался убить его прямо здесь, в воздухе, сломав хрупкую кошачью грудную клетку. Лучик испустил отчаянный визг, впрочем, очень короткий — в лёгких было мало воздуха — и забрыкался всеми лапами, пока наконец его задние лапы несколько раз не полоснули кожу под плотным, тяжёлым слоем оперения. Его убийца пошатнулся в воздухе, ударил мощными крыльями ночное небо, и вдруг жуткая боль спала, уступая место ужасному, словно сновиденному чувству невесомости: Лучик увидел яркие блики бурной горной реки, почувствовал как его лёгкое белое тельце раздувается ледяным ветром. Это продолжалось меньше секунды, но за это время будущий успел ощутить, как его сердце уходит в кончик хвоста. Следом в его лапы отдался удар, а уши заложило сперва шумом, а затем глухим бурлением, Лучик раскрыл пасть в крике страха, охватившего его полностью вместе с холодной водой. Из-под его клыков к поверхности вырвались пузыри воздуха, Будущий забил толщу воды лапами, боясь пойти ко дну, но мощное течение само подкинуло его вверх. Волна выбросила его яростно, словно старого врага: котик подскочил в воздухе, вытянув вперёд лапы и хватая кислород пастью, после чего снова провалился в мрачную пучину. «Держи задние лапы выше! Прямо хвост!» — в панике припомнил он, но река сама задавала его движения, швыряя бледное тело кланового кота из стороны в сторону. Бурление пены слилось в сплошной белый шум, не покидающий его уши, ноющие от попавших в них воды, мышцы заболели от ударов течения, и как бы Лучик не пытался взять верх над стихией, он уже был в её власти. Всё крутилось и плясало, свет луны над поверхностью и неприглядный мрак внизу сливались в калейдоскоп, земля и небо путались друг с другом, недостаток воздуха в лёгких отдавался черной пеленой в глазах. У него оставалась силы сопротивляться, но это было бессмысленно: что есть он, против реки, что течет тут до появления первых котов, снося все на своем пути? Он расслабил лапы ещё до того, как они успели обмякнуть вслед за засыпающим сознанием. Шум реки стих. Лучик отдался ей.

* * *

Он бы заговорил, если бы мог, но предки обделили его таким даром. Вот уже несколько минут Ужик стоял над белым тельцем, не в силах окликнуть его. А подходить было страшно — он не знал ни этого кота, ни его странного запаха, с вымыванием которого не справилась даже вода. Небольшие черные уши подрагивали от каждого плеска мирного потока, облизывающего тело лежащего на землистом берегу незнакомца, принимая их за движение. Тот момент, когда чужак вдруг двинулся, протягивая одну из лап дальше от воды, Ужик запомнит надолго: тогда он ощутил радость облегчения и страх одновременно. «Ты на территории племени ветра!» — подумал оруженосец, когда наконец нашел в себе достаточно храбрости выступить вперёд, словно бы чужак мог его услышать. Бело-рыжие уши отдернулись, заслышав шелест рогоза, и наконец морда кланового кота развернулась, выпуская с пасти ручейки воды. Ужик подобрался ближе, рассматривая совсем молодую мордочку кота, что был, кажется, его ровесником, но подозрительно миниатюрным, а когда поймал осознанный взгляд едва ли приоткрывшихся глаз — склонился над чужаком, что бы за шкирку оттащить его подальше от холодной ночной воды. Чужак сразу начал кашлять, разбуженный его движением, и даже сам упёрся на одну переднюю лапу, когда Ужик отошёл от него. Он долго смотрел в мокрый песок, откашливаясь и содрогаясь всем телом, пока Ужик бродил вокруг него, пытаясь узнать иноплеменного по цвету шерсти или хотя бы телосложению. «Ничего» Незнакомец поднялся и сел, тяжело дыша мелкими вдохами и выдохами. Они остались так — друг напротив друга, словно старые товарищи — мирно выжидая чего-то, пока наконец незнакомец не поднял мутный взгляд к ветровому оруженосцу. У него были поразительно красивые глаза. — П-привет, — сипло, пугливо проскрипел он. «Привет» — подумал Ужик. Он улыбнулся сонному, обессиленному, насквозь мокрому Лучику.