К услугам своего господина

Жавер резко проснулся в бледном свете рассвета. Ему показалось, что он слышит голос Мадлена, зовущий его из далекого Монрейля Приморского, за полжизни отсюда. — Жавер, — повторил мэр, и, конечно же, это был он: Мадлен, Жан Вальжан, один и тот же человек, тогда и сейчас. Тогда он был источником худших страданий и величайшего триумфа Жавера. Теперь он был любимым спутником Жавера, другом, с которым проводились дни и ночи. Если не считать предыдущей ночи, которую, как он обнаружил, он провел на коленях у их кровати, в форме, принадлежавшей инспектору Жаверу, безупречному агенту полиции, который семнадцать лет гнался за одним беглецом. Большие руки того самого беглеца сомкнулись на его плечах, нежно удерживая. — Боже небесный, ты же не простоял так всю ночь? — Похоже на то, — прошептал Жавер. Его тело казалось сломанным, болело от ночи на коленях, от синяков, оставленных его бывшим патроном в ту ужасную ночь много лет назад. Его задница болела, дырка между ягодицами горела воспоминанием. Как будто раны, полученные в Монрейле Приморском, так и не зажили, как сломанные кости, которые не были вправлены должным образом. — Осторожно, — сказал Вальжан, и его огромная сила подняла Жавера на ноги и помогла ему сесть на кровать. Затем Вальжан стал нащупывать пуговицы на мундире Жавера. — Давай избавим тебя от этой одежды… — Я могу это сделать, — сказал Жавер, сжимая пальцы Вальжана своими, как будто Вальжан все еще мог испугаться, увидев следы, оставленные Шабуйе на обнаженной коже. Он заставил себя позволить Вальжану помочь и надеть на него ночную рубашку, как на калеку. Руки Вальжана были нежны, и когда он наконец взглянул на Жавера, его глаза были полны сожаления. — Мне очень жаль, — сказал он, убирая с лица распущенные волосы Жавера. Жавер отбросил в сторону воспоминания о чужих руках в волосах и повернулся, чтобы посмотреть на него. — За что тебе извиняться? Вальжан жалобно сказал: — Прошлой ночью я был так зол и полон собственных страхов, что не подумал о том, что ты чувствуешь. Я не должен был уходить и спать в комнате для гостей. — Он осторожно коснулся щеки Жавера. — Я должен был догадаться, что что-то не так. Глаза Жавера защипало. Он обнаружил, что не может говорить. Это было невыносимо, что этот добрейший из людей, относившийся к нему с любовью и заботой, упрекает себя за то, что не может помочь с противоестественной мерзостью Жавера, с его желанием быть наказанным за все, что он сделал. Вальжан тихо спросил: — Что такое? Ты можешь рассказать мне, Жавер. Я обещаю, что выслушаю тебя. Я больше не уйду. — Я не могу, — наконец выдавил Жавер. Он отстранился от руки Вальжана. Синяки от трости его бывшего патрона, возможно, исчезли с его тела, но при этом неизгладимо запечатлели в нем тягу к наказанию, которую невозможно было объяснить. Он не был уверен, что сможет вынести этот позор. Одно было несомненно: если Вальжан узнает, насколько он на самом деле жалок, этот добрый человек не сможет больше жить с ним под одной крышей. Эта мысль наполнила его абсолютным холодом, снова вызвав желание закончить все на жадных берегах Сены. Он лег на кровать и отвернулся от Вальжана. — Пожалуйста, Жавер, — попросил Вальжан, но Жавер не ответил. Они лежали так, пока солнце не осветило небо. Его тепло не принесло облегчения ни одному из них. Наконец, Вальжан сказал безнадежно: — Я не понимаю. Достаточно ли вам моей дружбы, того, что у нас есть, или есть что-то еще, чего вы хотите, но, по вашему мнению, я не могу дать? Жавер не мог ответить. Лицо, которое он повернул к стене, было сухим от слез, которые он не мог пролить.