Но мы обязаны, долгом и совестью связаны

Холод и испуг в его глазах — почему? Что такое? — Он был на войне. Очень долго. Это не проходил бесследно, — мягкие руки ее новой матушки (и она просит не называть ее так) распутывают ей волосы, медленно и осторожно вычесывают кленовые листья. В коридоре — шум. Топот и смех мальчика. Шуань шарахается в сторону, невольно вжимая голову в плечи. Мальчик, сын новой матушки, слишком яркий — она рядом с ним так теряется, что только молчит. К счастью, он пробегает мимо, не заходит. Мир вокруг такой хрупкий — кажется, стоит сильнее необходимого толкнуть дверь, и все рассыпется. Словно зеркало. Разобьется на тысячи осколков. Новый дом очень большой — и Шуань тихо, но уверенно путается в его коридорах. Главное — не встретить никого: все вокруг очень пытаются жалеть Шуань. А за что — она не понимает и не помнит. Осторожно выглядывает в окно — на крыльце дома высокий смуглый мужчина выстругивает деревянный меч. Это — отец Шуань. Он будто заранее чувствует ее взгляд, поднимает голову, и ей уже не скрыться от него. — Тебе нужно что-то? — она мотает головой и застывает. Потом отшатывается назад, в дом. Оцепенение никак не сходит. На кухне тихо журчит вода — новая матушка (Шуань не может звать ее Рукой-сан) готовит ужин. Шуань торопливо бежит к ней — ведь с ней так тепло. Время бежит столь стремительно — клены опадают, потом на ветках появляются почки, потом клены зеленеют — и вновь рыжеют. Матушка просыпается раньше всех, готовит еду, убирает дом, они вместе с Шуань выметают разноцветные листья с дорожки у калитки. Шуань — очень осторожно — пробует подружиться с Кеджуро. Матушка очень хотела бы, чтобы они дружили. Но тот только и может, что бегать за отцом Шуань с деревянным мечом. Это не его отец! А ее! И это нечестно, у него — есть свой! Но Шуань недостаточно взрослая и сильная, и пока Кеджуро радостно несется вперед, Шуань путается в подоле юкаты, падает. И Кеждуро с ее отцом уходят — вдвоем. Они не ждут — почему?.. Шуань, видимо, недостаточно быстрая, сильная, ловкая — и отцу неинтересна. Это и справедливо — ведь отец был великим воином. Стоит ему взять катану в руки — и по двору кружат ураганы, шторма, торнадо. К ним нельзя приближаться — они убивают насмерть. А матушка осторожно берет Шуань за руку, уводит, и они вместе шьют кимоно. Кимоно шить очень сложно и долго, и поэтому его по размерам оно — на уже взрослую Шуань. За целое лето матушка успевает покрыть вышивкой лишь один рукав — зато он чудо как красив. Но это ничего — Шуань не торопится расти. Через пару лет и она научится вышивать, и тогда работа пойдет вдвое быстрее. А у матушки скоро будет малыш — Шуань осторожно кладет руку на живот. Там — совсем крошечный ребенок. Если родится девочка, матушка назовет ее Мамокой. Шуань очень-очень хочет, чтобы родилась девочка — зачем им в доме второй мальчишка? Родился. Мальчик. Сенджуро. Шуань разочарованно хмурится. Но к счастью, он пока совсем кроха — и поэтому ведет себя хорошо. А матушка все реже и реже выходит на улицу, и кленовые листья выметать Шуань приходится одной. Матушка все шьет и шьет кимоно — рукава и пояс оби уже готовы, но самое сложное — подол юбки — лишь впереди. К чему такая спешка — Шуань не понимает, но всегда сидит рядом и помогает матушке — подает красные и белые нитки. Шуань застывает перед могилою. Шуань падает, хочет руками землю разрыть, там, под шестью футами земли — самый светлый и дорогой человек на свете. Ее руки всегда пахли травами, она улыбалась мягко, ее карие глаза светились внутренней силой — а сейчас она должна остаться под землею навеки. Ее поднимает на руки высокий смуглый мужчина — и уносит с кладбища, несет в дом. Его пальцы трясутся, Шуань спиной чувствует. Шуань с ненавистью смотрит на годовалого мальчишку. Его зовут Сенджуро. Это он убил матушку — подкосил ее здоровье, пока она была беременна им. Никто вокруг будто не понимает — и они ее, матушку, похоронили! А должны были — этого мальчишку! Не ее, нет, никогда! Темнота в памяти. Звук дождя и ветер воет. А в доме тишина — отчего? Кого хоронили месяц назад? Будто выжглось из головы. Шуань недовольно провожает взглядом плачущего Кеджуро Ренгоку. Мальчик — а ревет! Позор для семьи. Никто не трогает изящно расшитое кимоно в центральной комнате. Шуань тоже не трогает — слишком девчачье. Она осторожно, рано-рано утром, берет в руки деревянный меч, робко рассматривает его — и быстро возвращает на место, заслышав шорохи за стеной. Отец собирает зимнюю одежду, книги, и плотно укладывает в походную сумку. Он несколько раз спрашивает Шуань, нужно ли взять с собой то кимоно — и она возмущенно отказывается. Еще что! Оно — не ее. Наверняка принадлежит какой-нибудь избалованной девочке-белоручке. Новый дом. Никого, кроме отца, тут больше нет — и хорошо. Они слишком шумные, а Шуань только и может, что молчать. А шуметь нельзя — потому что тогда глаза отца испуганно распахиваются, стекленеют, и он тихо-тихо шепчет что-то про проклятое пепелище. Он вспоминает войну с демонами, и Шуань почти не может помочь. Война ведь так глубоко в его сердце, что даже сейчас он постоянно пишет письма в Штаб и отправляет с вороном. И его катана — всегда стоит наточенная, вычищенная до блеска. На ней выгравирован иероглиф «Безжалостность» — Шуань уже немного умеет читать. Видимо, демоны так жестоки, что заслуживают только безжалостности. Иначе почему когда отец вспоминает о войне — ему так плохо? Шуань быстро-быстро заваривает ароматный чай, проскальзывает к отцу, ставит неподалеку — запах яркий, помогает очнуться. Обычно помогает. Она проходит мимо катаны — и осторожно берет в руки. Тяжелая, холодная. Кеджуро Ренгоку же хотел стать мечником, чтобы сражаться с демонами? Шуань знает, что демоны едят людей, как звери-хищники. И еще у них есть Король, прародитель — самый сильный демон. И отец давным-давно, еще когда воевал, искал секретные техники фехтования, которые смогли бы убить Короля демонов. Наверное, нашел — он же великий воин, как он мог не справиться? Шуань недовольно косится на девочек из сельской школы — они постоянно говорят о ерунде. И даже — они говорят о мальчиках! Возмутительно. Такие разговоры должны быть запрещены. Между прочим, идет война с демонами! И ее отец не просто так пишет письма — ему отвечают. Один раз даже приходили мечники в черной форме с вышитым иероглифом «Истребление» на спине — и они чуть не на колени перед отцом падали и благодарили за что-то. Они звали его «Акияма-сама» — а ведь так обращаются лишь к великим самураям. Когда все книги в сельской школе оказываются прочитаны, пожилая наставница просит принести что-нибудь из дома. Грозит пальцем — только приличное! Девушкам не пристало читать бульварных романов! Что такое бульварные романы — Шуань не знает, и поэтому осторожно заворачивает в ткань «Искусство войны» и гордо несет с собой. Почему-то даже обложка пугает других девочек — ну и глупости. Нужно победить демонов, иначе они все умрут. Может, отец выживет — он же умеет управлять смертельными штормами. Почему-то «Искусство войны» у Шуань забирают. И возвращают отцу в руки. Шуань никто ничего не говорит — и она возмущенно молчит под тяжелым и печальным взглядом наставницы. Они все, все люди вокруг — странные. Они все умрут, когда демоны придут в деревню. Шуань умирать не хочет — она хочет управлять смертельными штормами. Тогда демонам не добраться до нее. Почему-то отец хмурится, когда она рассказывает ему, что тоже хочет сражаться с демонами. А дальше — лучше бы и не вспоминать. Годы лжи. Стоит забыть их. Шуань уставшими трясущимися руками сжимала рукоять катаны — ни одной ката Дыхания Ветра она не могла осилить, как бы не пыталась. Лето сменяло зиму, снова и снова — а Шуань все неверящим взглядом сверлила собственные руки. Неужто они так слабы? На что они вообще тогда годятся? Отец не уставал повторять, что у Шуань нет способностей к искусству меча. И — что людей не только на поле боя спасать можно. В ее комнате у футона — лежала книг. Почти все — о лекарском деле. Шуань тогда еще не настолько отчаялась, чтобы смотреть в их сторону. Будто кто-то каллиграфической кистью задолго до рождения Шуань вычертил ей путь. Лекарем, в госпиталь. Или в Дом Глицинии. Шуань бы поспорила с хозяином каллиграфической кисти — только вот каждый новый день и каждый новый месяц убеждали ее, что он на самом деле прав. Хоть в Судьбу начинай верить. Но ни одной ката Дыхания Ветра у нее не выходило. Она повторяла их точь-в-точь за отцом. Но шторма и ураганы не отзывались, а катана Шуань никак не начинала светиться ярко-зеленым. Каждый вечер она засыпала — и запах книг о лекарском деле щекотал ноздри, но Шуань поворачивалась на другой бок. Нет, хотя бы до следующей весны она продолжит бороться! А потом, в таком недалеком будущем, Шуань протянут письмо. Почерком отца будет выведено: «…я не мог отказать ей прямо и честно — ведь был согласен с каждым ее словом. Поэтому все эти годы учил ее неверной версии Дыхания Ветра. Ровно так рассказывал про ката, чтобы ничего у нее не вышло. Почти удалось сломить ее упорство, и Шуань неохотно начала посматривать в сторону книг о врачевании. Но позавчера все изменилось. У нее вышло открыть новую ката Дыхания Воды. Внешне — морской смерч, в высоту более человеческого роста. Состоит из множества недлинных дугообразных лезвий Воды. Режущая сила невелика, но они берут числом. Ее катана наконец приобрела цвет — синий. Цвет Дыхания Воды….» Три месяца назад отец отправил его Саконджи Урокодаки. И ей отдадут это письмо. А через дня четыре назовут катану Шуань «аномально легкой», «с технической точки зрения — чересчур короткой» и «лезвие слишком узко, должно быть шире». Более трех лет назад — отец решил ее обмануть. Защитить, якобы. Чтобы Шуань не лезла демонам в когти. Даже катана, ее клинок Ничирин — и та выкована черт знает как. В облегченной, уменьшенной версии, на заказ. Отвратительно. Шуань лучше бы умереть, чем терпеть жизнь в мире, где ей лгали, глядя в глаза. Хорошо, что жизнь предоставляла возможности. Многочисленные. Жаль, что пока Шуань их упускала. Три месяца назад отец погиб. Это из-за нее. Должна была умереть она. Шуань в полусне ворочается на футоне, снова и снова видя его смерть. Ночное небо темно, но на востоке уже заметно приближение рассвета. Шуань резко вскакивает с футона — нечто адски страшное коснулось ее во сне. Леденящая, нечеловеческая аура. Демонов сильнее Шуань в жизни не встречала. Через несколько часов ей уверенно скажут, что демон тот — наверняка Высшая Луна. Чтоб точно не остаться в живых — лучше бы Шуань вышла к нему навстречу, пока тот убивал семью Камадо. Его аура ужасала, ледяной узел панического страха крутился в животе, от тревоги и тошноты Шуань крупно трясло, а все тело покрылось липким холодным потом. К сожалению, она поступила слишком благоразумно — крепко сжала руку спящего Танджиро, изо всех сил скрывая их ауры. Демон, кажется, не заметил. Или счел, что неразумно тратить силы на столь слабую мечницу. И ушел на юг. Утро медленно заливает мир солнечным светом. Танджиро ворочается во сне — вот-вот проснется. Шуань, разумеется, отдает себе отчет в том, что струсила. Она уклонилась от сражения. Да, Шуань выбрала спрятать ауру Танджиро, спасти его — но разве уместны оправдания? Вот почему когда Танджиро просыпается, и Шуань торопливо рассказывает ему правду — он выглядит так, будто ненавидит ее всем сердцем. Он торопится, бежит в гору на пределе сил. Но в чем смысл? Все уже мертвы, спасать — некого. Да — на пороге дома мертвые тела. Шуань почти уже тянет Танджиро назад, в город, все же не для его глаз это страшное зрелище (а для ее), но тут щелчком включается аура демона. Кого-то из семьи Камадо обратили. И он медленно приходит в себя. Шуань успевает приказать Танджиро бежать прочь, сама врывается в дом. Краем глаза подмечает — Недзуко шевелится. Это она. Шуань четким ударом разбивает дверцу шкафа, и в его темноте блестит синим цветом ее катана. Рукоять приятно охлаждает ладонь. Но когда Недзуко нападает — Шуань может лишь в сторону отскочить и выбежать из дома. Танджиро все еще здесь. Он испуганно смотрит на сестру — но не со всех ног бросается прочь. Нет, он бежит к Недзуко, молит ее прийти в себя! Шуань назвала бы его идиотом — но он, к сожалению, просто слишком юн и наивен. Если она не атакует сейчас — то Танджиро пострадает. Морской смерч ревет, стихия бушует, а когти Недзуко все же успевают задеть предплечья Шуань. Но Недзуко отлетает назад, ее кровь заливает свежий снег. Танджиро, кажется, от шока дышать забывает. Недзуко Камадо на самом деле — совсем хилый демон. Только вот, Недзуко три последних месяца от Шуань не отходила, улыбалась так доверчиво, так… по-семейному. Всегда добрая, всегда ласковая. А Шуань — не всегда железная. И ее клинок все же дрожит. И руки дрожат. Сражение затягивается, Шуань и сама ранена уже несколько раз. Потеря крови чувствуется слабостью и одышкой. Кислорода в теле будто не хватает. И жидкости — горло жжет сильная жажда. Последний раз она не удержала контроля над морским смерчем — и водные лезвия полоснули по лицу. Неглубоко, кажется — но это теплое, металлическое, жидкое — пугало. Шуань ведь не умрет? А если умрет — то не очень болезненно? — Недзуко не демон! Ты… убила. Убила ее, — Танджиро больше не улыбается, он сипло кричит на нее, — что ты сделала? — Я говорила тебе. Ее — обратили, — она крепче сжимает рукоять катаны. — Нет! Стой! Не тронь ее! — Ее не спасти, лишь убить! — голос срывается, связки горят от мороза. — Тебе не знать точно! Я найду способ! — Мой отец посвятил жизнь этому! Я точно знаю… Демоны — не люди, они хищники, убийцы… — Шуань по взгляду его читает: он не верит. Не хочет верить. Отталкивает его за спину подальше. Танджиро такой светлый человек — пусть живет. Не ему умирать сейчас. Недзуко поднимается неуклюже, глухо рычит. А отец был прав — в Шуань ни капли таланта к боевым искусствам. Чего ради все это было? Она стоит напротив демона — и ничего не может. Катану занести — непосильно. Внутри Шуань — пустота. Ни воли к победе, ни воли к жизни. Руки не слушаются, все вокруг — такое ватное, как одеяло. Разум отключается. — Это из-за тебя они погибли! — Танджиро поднимается из сугроба. И он опять мешает. Мало того, что Недзуко почти восстановилась и готова к следующему прыжку — Танджиро еще и упорно пытается вырвать катану из рук Шуань. Она нетвердо его толкает, но он поднимается вновь. И он — не сдается. Тихая паническая растерянность накрывает ее тело вместе с падающим снегом. Шуань валится на колени. Тело страшно ломит от усталости. По предплечьям струится кровь — и это пугает, сильно пугает. Металлический запах наполняет нос и рот — а в животе воротит от этого. Панический страх вымораживает изнутри — будто снег идет и у нее за ребрами. Но Шуань Акияме сдаться сейчас — нельзя никак! Нужно убить Недзуко. Она должна убить Недзуко. Нет, не Недзуко — демона. Должна убить. Катана чуть не выпадает из ее ослабевших рук. Справится ли она с очередным смерчем? Или Шуань не удержит контроля и водные лезвия убьют ее саму? Будет неплохо, если так выйдет. Она уверенно последним рывком заслоняет Танджиро, а под ногами Недзуко скрипит снег — она атакует!.. Поднять клинок для финального удара — невыносимо. От любого напряжения мышц только кровь сильнее льет. Губы мелко-мелко трясутся — Шуань даже не крикнуть последних слов. Хорошо — пусть Недзуко убьет ее, пусть пожрет ее тело — но Танджиро пусть взамен успеет сбежать! Он не ранен. Кровью тут пахнет только Шуань — и только она привлечет внимание демона. Только она — а Танджиро сбежит. Поверит наконец, что не сестра перед ним — а демон, хищник. Снег скрипит еще раз. Шуань прикрывает глаза. Очень клонит спать. Шум вокруг затихает. Даже холод зимы уже не жжет тело. Скорее бы все кончилось. — Недзуко! Отпустите ее! — снег жалобно хрустит, и от звука Шуань вскидывает голову. Наконец глотает воздух. Недзуко схватили, заломили ей руки за спину. Кто-то пришел на помощь?.. Высокий человек в черной форме. Аура не чувствуется — он уверенно скрывает ее. Мечник-истребитель. Сильный, быстрый — Шуань не различает его движений, когда он выхватывает клинок из ножен. Его катана отливает синим. Больше не нужно сражаться?.. Танджиро кричит что-то, защищает сестру, а Шуань медленно пятится назад — подальше. Не слышать слов. Не видеть кровь. Не думать о том, что Недзуко через несколько секунд отсекут голову. Убьют ее. Она демон — и пощады от мечника ей не ждать. Шуань уже у угла дома, когда человек в черной форме смотрит на нее. Она почти отшатывается от взгляда — но его нахмуренное лицо на миг смягчается. Он, наверное, осуждает ее за бездействие. Она себя сама осуждает. Шуань скользит за дом, прячется от кровавой сцены. Почти бойни. Нетвердым шагом, рукой ведя по стене, добирается до черного хода на кухню — там должно быть что-то для перевязки ран. Демоническая аура — Недзуко — гаснет. Закончилось. Танджиро кричит — но слишком далеко, слов не разобрать. Шуань как в полусне распахивает дверцы полки — там есть немного лекарств. И даже моток марли — сойдет на бинты. Закатывает рукава выше локтей, жмурится, но заставляет себя открыть глаза. Кровь пугает — и боль тоже. Но сквозь стиснутые зубы Шуань заставляет себя опрокинуть пузырек обеззараживающего — на левую руку, и на правую. Капли слез текут по щекам, жгут раны на лице. Медленно осматривает руки — крови не так много, как казалось ранее. Все равно страшно — и Шуань медленно разливает остатки обеззараживающего по самым глубоким ранам. Недзуко умерла — ее демоническая аура не чувствуется. Не стоит думать об этом. Или стоит — чтоб больше не повторять ошибок. Тянется к мотку марли, осторожно, неумело — одной рукой так неудобно — перевязывает предплечья. Выходит слишком туго — и приходится распустить бинты и переделать. Всю семью убили — и Кие-сан, и детей. Сколько лет им было? Самому младшему — полтора года. Шуань ощупывает лицо — кажется, обошлось царапинами. Сама на себя злится уже за трусость, и рвано и дергано стирает марлей кровь с щек. Подумать только — их убили! Насмерть! А Шуань почти мечник-истребитель — и испуганно отшатывается от вида совсем неглубоких порезов. Ну и позор. Ей следует взять себя в руки. Тихие и быстрые шаги раздаются совсем близко. Шуань испуганно отшатывается подальше от двери, резко стирает с лица остатки слез, раны отдают острой болью, но она только крепче стискивает зубы. Вовремя она приходит в себя — в проходе застывает высокая фигура мечника. Это он спас их. — Сильно ранена? — его вопрос нетерпеливо выдергивает ее в снежное утро, в реальность. Как же непривычно слышать не-крики. — Все в порядке, — ее голос звучит так сорвано и хрипло, что Шуань сама удивляется. Лучше она солжет, чем позволит другому взглянуть на собственные раны, следы ее уязвимости и слабости. — Кровотечение остановила? — а он слишком пытлив. Шуань невольно хмурится, встряхивает руками — и закатанные рукава падают, скрывая бинты. Даже если раны откроются — никто кроме нее самой не узнает. И поэтому она решительно кивает ему в ответ. И наконец находит силы поблагодарить. — Вы спасли нас. Мне бы не хватило решимости убить ее. — Кто эта обращенная? Что за демон был здесь? — он наконец перестает так пристально сверлить взглядом ее предплечья. — Демон… — Шуань замирает, вновь чувствует фантомом ту страшную ауру, но встряхивает головой и заставляет себя говорить дальше, — я никогда не встречала никого сильнее него. Не то, чтобы у меня был опыт в сражениях с ними. И вам не стоит слишком доверять мне. Мне даже сравнить не с чем. Не верьте мне, прошу, но это может быть один из Дюжины Бесовских Лун. Мечник, на удивление, серьезно кивает ей. — Он обратил ее одну из всех, и его целью не было просто увеличить число демонов. Он хотел скрыться, показать виновной именно эту девочку. Будь здесь кто-то из новичков, в отчете Штабу было бы сказано, что очередной слабый демон набрел на отдаленный от города дом и убил всю семью. Может, ты и права. Его нужно разыскать. А он умен — Шуань сама не догадывалась. Так вот зачем Недзуко обратили, а не убили, как и всех. Она почти вслух соглашается с ним, но одергивает себя — чем меньше она скажет, тем лучше. Лучше всего — пусть незнакомец случайно будет знать, где искать Саконджи Урокодаки, расскажет ей — и уйдет. Шуань смотреть спокойно не может на свидетеля ее слабости. — Кем была эта девочка? — мечник-истребитель вновь повторяет вопрос, а она сжимает губы в тонкую линию. И к чему? Пустое сочувствие? Жалость? Пусть катится к черту и не давит Шуань на слабое место. — Обычный человек, — она заставляет голос звучать равнодушно, — она была очень добра. Даже к тем, кто этого не заслужил. — Не то, — он качает головой, — ты ведь знала ее, как она смогла преодолеть жажду крови? — Преодолеть жажду крови? Недзуко… жива? Шуань не смеет верить. Нет. Мечник перед нею — ауру скрывает великолепно, почти как отец Шуань, но он, видимо, идиот? — Вы не убили ее! Как вы могли? — Шуань хватается за рукоять катаны. И только сейчас остро-остро чувствует — на поляне перед домом две ауры. Одна теплая, человеческая, добром изнутри светится — это Танджиро Камадо. Вторая — тихая-тихая, словно человек в глубокой коме, при смерти. Недзуко. Та же Недзуко — только ослабленная, словно все силы покинули ее. — Я только сейчас заметила, — почти шепчет она, — ее ауру не отличишь от прежней. Той, когда она была человеком. Но как?.. — Поэтому не убил, — он по-прежнему серьезен. Шуань потрясенно качает головой. Недзуко смогла?.. Как?.. Отец ни разу не говорил, что демоны могут контролировать себя. Что их аура может стать… почти-человеческой. Шуань неверяще смотрит на мечника. — Она единственная, который столь хорошо контролирует себя и подавляет жажду крови, — продолжает он, — тогда она важна для победы над Мудзаном. Или же она притворяется и скрывает ауру лучше, чем четвертая Низшая Луна. В обоих случаях, ее нельзя просто убить. Настораживающе — слишком далеко он смотрит, замахивается на победу над демонами. И четвертую Низшую Луну в пример приводит — кому знать о таких подробностях? И аура его — Шуань, как не силится, не чувствует ни намека на нее. Он слишком безупречно прячет ее. — Вы не рядовой мечник, — чеканит она. — Меня зовут Гию Томиока. Хашира Воды. Это следует вернуть тебе, — кивает он и протягивает ей конверт. Сам Хашира. Шуань коротко выдыхает, на секунду замирает перед ним и недоуменно смотрит на письмо, в руки не берет — кто мог писать ей? Кому она сдалась? И почерк отца бросается в глаза — почти как порыв ветра, как нападение. Вспышка ревнивой ярости затмевает сознание. — Откуда вы знаете меня? Это писал мой отец, — она резко шагает вперед и вырывает конверт из его рук, — и писал он не вам. Хоть вы и Хашира… как оно оказалось у вас? Подобная грубость наверняка непозволительна — впрочем, Шуань еще не мечник-истребитель, и статус Хашира для нее пока (лишь формально) — пустой звук. На удивление, злость не трогает лица Гию Томиоки. — Я виделся с Урокодаки-сенсеем этим утром. Тебя считают пропавшей без вести. Письмо сенсей отдал мне для того, чтобы восстановить двенадцатую ката Воды. Он упрекает ее? Вроде нет. Но его взгляд такой холодный, стальной — может, это и от презрения. — Вот как, — и все же, Шуань из чистого упрямства продолжает, не могла же она обойти ошибку Хашира стороной, — но ката одиннадцатая, не двенадцатая. Я ошибаюсь? Звучит уже как вызов на дуэль. — Двенадцатая. А его голос слишком ровный, сдержанный. Но в самом деле — Шуань ведь права. Не двенадцатая, нет, не может быть. Разве что… — А одиннадцатая — ваша? Он спустя пару секунд кивает в ответ. Шуань осторожно и внимательно смотрит ему в глаза. А ей стоило бы извиниться. Впрочем, подождет. Томиока-сан не убил Недзуко — потому что подумал о потенциальной победе над демонами. Безупречно скрывает ауру. И — он создал новую ката Воды. Наверняка не так, как Шуань — не случайно. Нет — он долго и упорно шел к этому. Он сражался с четвертой Низшей Луной и выжил — достижение, немыслимое для Шуань. Может, за это ему и доверили высший пост. — Я не пропадала без вести, — медленно начинает она, — я бы вернулась. Но я не знала, где найти Урокодаки-сенсея, я хотела отправиться севернее и попытаться отыскать его хоть наугад, но мне нужно было остаться с этой семьей до середины следующего месяца. Один человек попросил меня. Не ему я могла отказать. Это был отец этой семьи, он недавно умер от болезни. — Что произошло три месяца назад? — Томиока-сан говорит спокойнее и будто бы мягче. Он просто не знает, что Шуань натворила. Стоит ей сказать правду, и он будет в ярости. Лживое «отца убили» почти срывается с губ Шуань, но она глотает его, и на выдохе рвано-рвано рассказывает правду. — Стая демонов. Не то, чтобы сильных. Не будь меня, отец бы легко справился, он не мог проиграть. Это все я. Получается, это я его убила? — вот и все, разоблачена. Она не удивится, если он потянется к клинку и убьет ее на месте. Он ведь Хашира — имеет право. А Шуань силы духа на сэппуку пока не хватает. — Не может быть все так однозначно, — как странно, он качает головой и хмурится, — даже желай ты его смерти, сил бы тебе не хватило. Ты не несешь ответственность за неверные решения, которые принял другой человек. О, вот как? Только откуда ему знать? Путь он и Хашира Воды — не должен позволять себе оправдывать ее! Шуань раздраженно вскидывает голову, откидывая и намек на надежду. Она — виновна. Иначе и быть не может. — Если бы меня не было, он был бы жив, — твердо повторяет сама себе. Вызывающе смотрит на него — пусть попробует переубедить ее! Но его глаза будто стекленеют, распахиваются — и он застывает. Моргает слишком редко для живого человека. — Томиока-сан? — тихо, шепотом зовет она. Не отвечает. Шуань подмечает мелко трясущиеся руки и капли пота на лбу. И губы что-то шепчут беззвучно. Опять? То же самое? Она видела уже бесконечное число раз. У отца случались эти… приступы. Или их стоило звать кошмарами наяву? Отца донимало пепелище за спиной. Пепелище кипело и обещало сжечь мир. Шуань — движения уже автоматические — тихо и осторожно поднимается на деревянную ступеньку у стены, тянется к окну у потолка — распахивает — на улице ветер, может помочь. Она тревожно оглядывается на мечника. У Гию Томиоки слишком глубокие тени под глазами — и как она сразу не заметила? Но спустя секунд пять тот жадно вдыхает холодный зимний воздух, отмирает, пару мгновений растерянно смотрит перед собой. Шуань молчит. Она не может поставить человека лицом перед его слабостью. Отцу она тоже никогда и ничего не говорила. Наверно, это было правильно. — Сильно ранили тогда? — его голос такой глухой, будто из другого мира слышен. Он еще и спрашивает? Кого — ее? Что это — сочувствие? К черту его. — Какая разница? Отец… его больше нет, — она еле-еле давит из себя слова, а слова такие тяжелые, крупные, грубые, — со мной сейчас все в порядке. — И с тех пор ты здесь? — он наконец фокусирует взгляд на ней. — Да. Мне бы идти дальше, я задержалась, нужно готовиться к финальному отбору, — Шуань о чем угодно готова говорить, кроме событий трехмесячной давности. Там — черное пятно ее жизни. Лучше бы она умерла тогда. — Следующий через четыре месяца, — соглашается Томиока-сан. — И потом еще через полгода один, — Шуань невероятную благодарность чувствует за то, что больше он не задавал вопросов, — я только не знаю, что делать с Танджиро и Недзуко. Вы оставили ее в живых сегодня — но что дальше? — Я написал Урокодаки-сенсею, он скоро будет здесь. Я думаю, он согласиться присмотреть за ней. Ее брат может делать что угодно, но он мог бы стать мечником-истребителем. Саконджи Урокодаки? Шуань критически важно поговорить с ним — может, он еще не передумал учить ее Дыханию Воды. Она с облегчением кивает. — Это правда. Он очень смел и не теряет голову. Я хочу пойти с ними. Отец хотел этого. Томиока-сан смотрит на нее, хмурится, будто сказать что-то хочет — но молчит. Резкий хлопок крыльев — Шуань рефлекторно дергается назад. И через окно врывается раненная птица. Ворон с письмом. Шуань уже видела такое раньше — отец ведь постоянно писал в Штаб. С его левого крыла мелко-мелко капала кровь, но стоило Томиоке-сану забрать конверт — и ворон гордо взмыл ввысь и вылетел прочь из дома. А письмо — вовсе безрадостное: Шуань и сама внутренне напрягается, увидев как его губы сжимаются в тонкую полосу. Ей бы хотелось спросить, что произошло, но она не имеет права — она ведь даже не мечник-истребитель. — Идем, — коротко бросает он ей, и быстро выходит на улицу. А там — незнакомый человек в маске тэнгу говорит о чем-то с Танджиро. Они стоят возле Недзуко — она жива, это правда. Не дышит, но жива. Вроде и демон — но аура человеческая. Незнакомец в маске тэнгу чуть оборачивается навстречу Шуань — и она на миг замирает. У него на поясе две катаны. Одна из них — отцовская. А такого… терпеть невозможно. Шуань крепко стискивает кулаки, собирается с последними силами, выбегает вперед Томиоки-сана, откидывает прядь волос с лица — а незнакомец будто бы гордо и надменно стоит перед нею. Она ранена — а он полон сил, но даже так, она не позволяет ни капле страха проскочить в голосе. — Этот клинок принадлежит моему отцу. Он был закреплен на могильном камне. Вы забрали его. Кем бы вы не были… Не оправдание. Тот на удивление спокойно кивает, черно-зеленые ножны из-за пояса вытаскивает и протягивает ей двумя руками. Шуань даже замирает от неожиданности. Она уже готовилась к перепалке, к драке, но незнакомец, кажется, не оскорбить ее хотел. — Тот, кто был здесь ночью, одержим местью. Оставил после себя расколотое надгробие и оскверненное тело. И до Шуань смысл слов долетает будто бы с задержкой. Расколотое надгробие. У незнакомца кимоно — небесного цвета, с вышитой пеной волн. Наверно, это и есть Саконджи Урокодаки. Оскверненное тело. Шуань смутно-смутно представляет, как выглядит мертвый человек спустя три месяца во влажной почве. Оскверненное — это какое? Что… с ним сделали? И это все — ее отец. Шуань будто ураганным порывом тянет туда, к узкой тропинке, которая ведет от дома к могиле. Собственное тело от порыва ветра падает с сторону, она с трудом успевает подставить ногу — и скорее, скорее, туда! Ее хватают за руки. Раны обжигающе молят о пощаде, но Шуань твердо взглядом выхватывает промежуток между большим и указательным пальцами соперника, резко дергает ровно на него. Чужая хватка на миг ослабевает — но вырваться не удается. Шуань чувствует, как бинты пропитываются обжигающе теплым и мокрым — ее бессмысленное сопротивление становится почти самоубийственным. Да, давайте, выдавите всю кровь из нее! Терять нечего — и Шуань умоляюще на Гию Томиоку смотрит. Он же понимает! Он же знает, как ей невыносимо! Так пусть же поможет! Но Томиока-сан сочувствующе качает головой, плотнее сжимает губы — и не говорит ничего. Не видит бесконечного отчаяния, которое разрывает Шуань. Не понимает, что могила — последнее, что от отца осталось. Он ведь тоже прошел через ад — так почему же он молчит и не шевелится сейчас?!.. Расколотое надгробие и оскверненное тело. Все — к черту! Ничего более не осталось за спиною, и Шуань лишь яростнее вырывается, словно сама уже пытается раны — сильнее повредить, а боль — усилить стократно. — Не смей ходить туда! — гремит над ее головой. — Не смейте задерживать меня! Но незнакомец стоит на ногах, не дрогнув ни на миг. И быстро и уверенно — перехватывает ее за кисти. Боль медленно откатывается назад. Лишь багровые рукава напоминают Шуань о ее несдержанности. Медленная и вязкая волна усталости сламливает ее сопротивление. И Шуань позволяет себя остановить, но взгляда не сводит с маски тэнгу. И что за человек скрывался под нею? — Его клинок сломали — вот он, его я отдаю тебе. Остальное видеть тебе не к чему, — он говорит ей тихо, но твердо. Шуань коротко и рвано кивает, признавая свое поражение — и ее отпускают. Незнакомец в маске тенгу отдает ей катану отца, и Шуань крепко-крепко цепляется за нее. — Напишешь в Штаб, — он отворачивается от ее слабости и уже Томиоке-сану говорит, — великий человек заслуживает достойного захоронения. Пусть сделают. «Великий человек» и «достойное захоронение» — режут слух. А «расколотое надгробие» и «оскверненное тело» так и звучат, и звучат в ушах Шуань. Она опускает взгляд. Жаль, потеря крови не убила ее — только во рту суше, дышать тяжелее, и щеки начинают гореть от лихорадки. Но Шуань еще стоит на ногах. — Кто напал на вас? — требовательно спрашивает незнакомец. Это он к Шуань обращается. И ей нужно что-то в ответ сказать — но как же сложно подобрать слова в этом бесконечном тумане в голове. Зря она так отчаянно боролась с ним — только раны ноют сильнее. — Мы остановились на ночь в городе, потому что метель разыгралась. Я проснулась до рассвета от того, что почувствовала… — медленно, с запинками говорит она, — это самая страшная аура. Он шел с запада. Задержался недалеко от дома на минуты три, тогда он и, — в горле застревает сухой комок и Шуань еле удерживается от слез, — и потом вошел в дом. Там он тоже долго не находился и направился на юг, к городу. Я скрыла свою и Танджиро ауры. Может, он почувствовал их. Не знаю. Ушел на юг. Ей нельзя сейчас разрыдаться. Никак нельзя. — А хозяина дома? Ты не спрятала его? — в голосе Танджиро почти чистый детский упрек звучит. Шуань чуть не вскрикивает от боли. Собой быть — невыносимо до смерти. — Нет! Мне бы не хватило сил на троих! И пустой дом, что внешне выглядит обжитым, подозрителен! — Но если бы Сабуро-сан погиб? — Танджиро только продолжает. — Демон был так силен, его нельзя было победить в бою. Он ушел на юг. Он не торопился, шел медленно, как человек. На Танджиро смотреть слишком обжигающе-стыдно — и поэтому Шуань поворачивается к Гию Томиоке. — На юге разрушены четыре Дома Глицинии, перебиты два отряда мечников, — он кивает ей. — И ты идешь туда? — голос Саконджи Урокодаки чуть дрожит, или, может, Шуань это лишь кажется. — Да, — а вот Томиока-сан отвечает твердо, решительно. Шуань чуть шагает к нему. Она слишком ярко помнит ту ужасающую ауру демона, что явился на рассвете и перебил семью Танджиро и Недзуко. Шуань молчать не может — все же, Гию Томиока не должен погибнуть напрасно. И слова почти сами рвутся из нее. — Я не могу быть уверена. Но может так быть, что это один из Дюжины Бесовских Лун. Томиока-сан, будьте осторожны. — Я помню, ты говорила, — просто отвечает он ей. Он не верит, кажется. Или смерти ищет. Или слишком в своих силах уверен. В любом случае, не Шуань гадать об этом. И поэтому она отходит, пропускает его вперед. Сил все меньше. Шуань пользуется тем, что никто ее на нее внимания не обращает, и на миг прижимает ладонь ко лбу. Горячий. И сознание все туманее и туманее. Шуань отчетливо помнит, как кутала Недзуко в темное хаори, как повязывала ей бамбук на лицо. Потом обернулась — и Гию Томиоки уже не было с ними. Урокодаки-сенсей что-то говорил про похороны семьи Танджиро. Тут уже память и сознание начинали подводить. Недзуко все еще не пришла в себя, а Танджиро, кажется, извинялся за что-то. Слов Шуань не особенно разбирала. Ее отвели на кухню, перебинтовали руки еще раз, напоили чем-то теплым. И до полудня Шуань в полусне сидела в углу темной кухни, на улице был шорох, шум. Потом за ней пришли. Недзуко осторожно опустили в большую корзину, в которой раньше носили уголь на продажу. Сверху для надежности накрыли плотной тканью, чтобы лучи солнца не добрались до девочки. И они вчетвером долго-долго — до заката — шли по заснеженной дороге. Шуань сама удивлялась, откуда у нее остались силы переставлять ноги. Но она шагала вперед, холодный ветер дул в лицо. И на вопросы, хочется ли ей отдохнуть, Шуань раздраженно мотала головой — и не останавливалась. Нечто хрупкое и почти-медитативное было в этом пути. С каждым шагом все четче в голове звучало, что через четыре месяца — очередной финальный отбор. Где-то под ребрами завязывался холодный узел: все ведь изменится — вся ее жизнь покатится куда-то в неясное и тревожное будущее. И никого не было рядом. Точнее, нет, в шаге от нее Танджиро нес на спине Недзуко, но они оба — так далеки от Шуань. Будто живут в другом мире. А отец умер три месяца назад. Шуань молча всматривалась в собственные перебинтованные руки — и в них нужно было отыскать силу идти против шторма, который на нее обрушила жизнь. Бинты белые, снег — белый, и все сливалось в равномерно белый и холодный чужой мир, где Шуань уже не найти своего места. Чувствовала ли она силу в своих руках? Или хотя бы надежду когда-нибудь такую силу приобрести? Нет, ничего — только глухие хрустящие шаги по белой дороге.