Хроники Меди и Грома

Когда прибывают новички, именно младшего офицера Северина посылают встретить их и проводить в казармы. Тогда это и случается. Он замирает, встречаясь с глазами цвета весенней молодой травы. И застенчивой, словно у девушки нецелованной, улыбкой. Северин никогда раньше не думал, что «как молнией поразило» — это когда внутри всё сладко замирает и что-то шепчет в самом далеком углу души: «э-т-о су-дь-ба». Потому что — Мята. Они стоят вдвоем на карауле — и новичок ежится в горном утреннем холоде, а Северин, бросив: «Неженка!» — стаскивает, оглядевшись, свой плащ офицерский — куда теплей, чем кадетский, с мехом внутри! — и накидывает на плечи ему. — Спасибо, — голос у Мяты — нежный и тихий, будто он совсем вот не может, не умеет кричать, — сэр. — Ты откуда такой, цветочек? — грубовато спрашивает Северин, старательно скрывая смущение. Хорошо, что дни под горным солнцем сделали его почти неспособным краснеть. — Сребролесье, — поясняет тот. — Сирота из ковена. — А, из новобранцев-магов?.. — тогда Северин еще ничего не знает о ведьмаках. Тогда еще само это слово не синоним к «врагу». Вторым разом становится купание в Стальной. Северин без церемоний сбрасывает плащ, стаскивает наручи и поножи, расстегивает клепки и расшнуровывает нагрудник. И замирает: Мята, не обремененный латными доспехами, уже скинул ботинки и брюки — и стоит в воде в одной нижней рубахе. Северин не может глаз отвести от тонкого, розовато светящегося под мокрой тканью, тела. «Как внутренняя поверхность раковины», — приходит на ум воспоминание из детства, когда его, северянина-горняка, дядя взял в поездку на теплое море далекой Фиарренсии. — Идите сюда, сэр! — зовет Мята, — Вода такая чудесная! Северин благодарен даже ледяному укусу горной реки: она проясняет туман в голове. И вспыхнувшие от стыда щеки: я смотрел на юношу как… на жену в первую брачную ночь! — можно списать на холод от воды. В третий раз он перевязывает Мяту — большую резаную рану на животе. И лицо у Мяты белое, а дыхание едва слышно, когда Северин прижимает ухо к самым губам. — Ты живи только, кадет… Живи, брат, — шепчет Северин, не замечая, как текут по лицу слезы. Этот дурак!.. Куда ты полез под клинок магов из Жемчужной?! Держись, скоро лекари прибудут… Живи только. Мята, Мята… Если ты умрешь — как я взгляну в глаза другим?.. Зачем мне жить, если не будет твоих глаз, наших купаний на рассвете и твоей болтовни у костра?.. В четвертый случается весна. Они в увольнительной в горах — и Мята валяется на траве, рубашка распахнута по жаре, плащ смят и скомкался, он улыбается своими невозможными губами — пухлыми и алыми, будто он их вечно кусает. И жмурится довольно, тянет руку и отхлебывает одуванчиковое вино из общей бутылки. И черемуха осыпает его белыми душистыми цветами. И когда он вытягивает вверх руки и потягивается, оголяя живот, где жуткая рана стала толстым розовым шрамом, Северин не может противиться искушению весны — и протягивает руку, и поглаживает живот. А Мята не то стонет тихо, не то мурлычет нежно. — Еще, — на выдохе просит он. И Северин пойман его глазами, этой нежно-коварной травой, пьяный без вина, склоняется и целует — полоску шрама, вздрагивающие от щекотки бока, безволосую плоскую грудь. Мята протягивает руки и вплетает пальцы в его остриженые по офицерскому манеру волосы, притягивает к себе — и целует сам. И на вкус он — одуванчиковое вино, и вишневый табак, и листья мяты, которые он жует после курения. Кажется, они даже не говорят после. И Мята смотрит на него светло и грустно, будто знает что-то и это что-то давит ему на плечи. Мята не отходит от него ни на шаг, кутает в своем тепле и любви надежнее офицерского плаща. Но ни один из них так и не произносит тех слов. Северин думает: итак ведь понятно… Что думает Мята — ему неведомо. Но ведь это взаимно? Кончтся их служба, ведь вскоре подпишут «жемчужные» капитуляцию — Дом Грома почти отвоевал Черную Пустыню! — и вот тогда!.. Но приходит пятый год. Пожары, поражения, кровь, смерти. И предательство того, кто был большим, чем брат по Дому. … Северин бродит по саду смоковниц, снова перебирая в уме старые дни. Девушка, Хедвиг, молча идет рядом. А потом вскрикивает радостно вдруг, побежав вперед: — Черемуха! Как я давно ее не видела! Весна! Весна! Северин отворачивается, стискивает пальцы в кулаки. Человеческие на правой и мутировавшие в птичью лапу из-за налагаемого магией Кровавого Ворона проклятия — на левой. Когда-то он тоже радовался пришедшей весне… Но теперь в его сердце лишь пепел. И ничто уже не расцветет там. — Глядите-ка… — он оборачивается резко — и сердце до боли заходится, когда Хедвиг, стоя на коленях, склоняет голову и целует нежные зеленые листья. — Глядите: мята! Совсем юные ростки! Глядите, какое чудо! Северин закрывает глаза. Дитя-Пламя… Неужели ты и вправду можешь принести надежду даже таким, как я?..