Приключения в Genshin Impact. Том 1.

      Джинн сидела в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Обычно она позволяла себе расслабиться только в полном одиночестве, когда никто не видит, как исполняющая обязанности магистра устало растирает переносицу. Пальцы, которыми она только что перебирала листы, замерли. Взгляд скользил по строкам уже в который раз, словно она пыталась выудить из сухих строчек доклада нечто большее, чем просто перечисление фактов. «Первая слеза — ущелье Дадаупа. Вторая — обнаружена в коконе, из которого вылупилось неизвестное существо. Третья — утеряна при обрушении логова акромантулов в Вольфендоме».       Она снова перечитала абзац о третьем кристалле, поморщившись. Дилюк, Люмин, Паймон и раненый Рэйзор — и всё это ради того, чтобы камень навсегда остался под завалами. Риск был огромен, и он не оправдался.       Затем Джинн посмотрела на стопку докладов Фатуи, лежащую на краю стола. «Слишком образцово», — подумала она, вспоминая слова, сказанные Лизе. Слишком тихо. Слишком правильно. В любой момент они могли нанести удар — и тогда весь хрупкий план рухнет.       Скрипнула дверь. Джинн не обернулась — она узнала эту походку: уверенную, слегка ленивую, с лёгким позвякиванием шпор. — Ты должен патрулировать Вольфендом, — сказала она, не поворачивая головы. — Уже сходил, — Кэйа появился в поле её зрения, бесшумно опустившись в кресло.       В полумраке его глаз блеснул холодным, насмешливым огоньком. — Ты видел их? — спросила она. — Пауков? Да. Несколько трупов лежали прямо на тропе, — Кэйа закинул ногу на ногу, его голос оставался спокойным, но в нём слышалась профессиональная цепкость. — Похоже, волки Вольфендома не собирались просто так отдавать свою территорию. После гибели Арагога они преследовали акромантулов, выгоняя их из леса. Свою роль сыграл и господин Дилюк — его огонь выжег основное гнездо, после чего пауки потеряли всякую организованность. — Много их осталось? — Достаточно, чтобы стать проблемой, если их не контролировать, — признал Кэйа. — Несколько особей заметили охотники из Спрингвейла и члены Гильдии искателей приключений. К счастью, мы успели предупредить людей, так что жертв удалось избежать. Но большинство пауков стремятся подобраться как можно ближе к руинам старого города. Похоже, они решили обосноваться там.       Джинн задумчиво постучала пальцем по столу. — Руины старого Мондштадта… Место, где когда-то правил Декарабиан. Стены бури, воздвигнутые тираном, теперь защищают тех, кто пришёл поживиться чужой болью. — она покачала головой. — Ирония судьбы. — Или закономерность, — поправил Кэйа. — Ветряной барьер вокруг руин ещё держится. Мои люди не смогли проникнуть внутрь. Но пауки каким-то образом прошли — их привлекла энергия Двалина. Искажённая, но мощная. Она словно маяк для всякой нечисти.       В кабинете повисла тишина. Джинн снова взяла в руки письмо, но не читала — просто держала, будто ища в нём опору. — Ты выглядишь менее уставшей, — неожиданно заметил Кэйа. — Несмотря на объём работы, который свалился на твои плечи. Даже цвет лица лучше, чем на прошлой неделе.       Джинн подняла на него взгляд. В уголках её губ дрогнуло подобие улыбки — усталой, но искренней. — Я не скрываю, — сказала она. — Впервые за долгое время у нас появился шанс не просто покончить с бедами Ужаса Бури.       Кэйа приподнял бровь, давая понять, что ждёт продолжения. — Фатуи настаивали на уничтожении, — продолжила Джинн, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которая заставляла подчинённых вытягиваться по струнке. — «Убейте дракона, и проблема исчезнет», — говорили они. Даже некоторые жители требовали действий. Любой ценой. Любой кровью. — Она сжала письмо в пальцах, но не смяла его. — Я отказывалась. Не потому, что не понимала опасности. А потому, что знала: Двалин — не чудовище. Он — жертва. И убить его — значит признать, что у нас не осталось ничего человеческого. — Но теперь… — Теперь у нас есть шанс освободить его, — закончила Джинн. — Не уничтожить. Освободить.       Кэйа молчал несколько секунд, а затем произнёс без тени привычной иронии: — Теми, кто дал этот шанс, стала путешественница с её необычной командой. И бродячий бард, которого все принимают за бездельника. — Да. — Джинн посмотрела прямо на него. — Благодаря им мы можем покончить с кошмаром не мечом, а исцелением.       Капитан кавалерии откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Забавно, — заметил он. — Ордо Фавониус, рыцари, защитники Мондштадта — мы не смогли. А пришла девушка из другого мира, четыре говорящие черепахи, летающая девочка и бард, который больше времени проводит в тавернах, чем на службе… и вдруг появляется надежда. — Судьба любит иронию, — тихо ответила Джинн. — Или просто не выносит, когда всё слишком серьёзно, — усмехнулся Кэйа, но в его усмешке не было насмешки. — Что теперь?       Джинн встала из-за стола и подошла к окну. Внизу, на площади, люди спешили по своим делам — торговцы, ремесленники, дети, гоняющие голубей. Город жил своей жизнью, не зная, что в тени руин древней столицы дремлет проклятый дракон, а в лесах бродят чудовища, привлечённые его болью. — Теперь мы ждём, — сказала она, не оборачиваясь. — Команда соберёт остальные слёзы Двалина. Восстановит Небесную Лиру. А когда придёт время… — Мы будем готовы, — закончил за неё Кэйа. Он поднялся, поправил перевязь с мечом и направился к двери. У порога он обернулся. — Знаешь, Джинн, ты приступила правильно, когда не пошла на поводу у Фатуи, хотя их решение выглядело более логичным. — Я не могла поступить иначе.       В библиотеке Ордо Фавониус царил полумрак. Высокие окна давно погасли, уступив место мягкому свету масляных ламп, которые Лиза зажгла ещё несколько часов назад. Воздух был густым от запаха старой бумаги, воска и тишины — той особенной, библиотечной тишины, которая, казалось, впитывала в себя все звуки, оставляя лишь шелест страниц да мерное тиканье напольных часов в углу.       Донателло сидел за дальним столом, склонившись над очередным свитком. Его трёхпалые пальцы, обычно такие ловкие в обращении с инструментами и оружием, сейчас неуверенно выводили замысловатые тейватские символы на листе бумаги. Рядом лежала раскрытая тетрадь в синем кожаном переплёте — подарок Лизы, уже испещрённая аккуратными, но ещё заметно неуклюжими каракулями.       Эмбер давно уже спала, устроившись на стуле у стены. Её голова покоилась на сложенных руках, а волосы рассыпались по столу, смешиваясь с разложенными картами. Она тихо посапывала, время от времени вздрагивая во сне — возможно, её преследовали воспоминания о сегодняшнем бое с акромантулами или о том страшном дне, когда она пряталась в шкафу, слушая, как Дилюк кричит на рыцарей.       Ара, маленький паукот, свернулся калачиком на специальной подушке, которую Сахароза принесла ему утром. Его восемь лапок были поджаты под пушистое брюшко, а шесть глаз — два больших и четыре крошечных — плотно закрыты. Иногда он издавал тихий, стрекочущий звук во сне, и тогда его усы мелко подрагивали, словно он видел что-то интересное.       Эола ушла около часа назад. Не прощаясь, не объясняя причин — просто поднялась, одёрнула плащ и исчезла в темноте коридора. Донателло догадывался, куда она направилась. В подвал, где содержался Шуберт Лоуренс. К дяде, которого она должна была ненавидеть, но не могла забыть. Её шаги были тихими, но тяжёлыми — не физически, а морально. Будто каждый шаг давался ей с трудом. — Ты всё ещё здесь, — раздался мягкий, чуть насмешливый голос.       Донателло поднял голову. В проёме двери, прислонившись плечом к косяку, стояла Лиза. Её длинные русые волосы были распущены — видимо, она уже готовилась ко сну, но что-то привело её обратно в библиотеку. Поверх домашнего платья был накинут лёгкий кардиган, а в руке она держала две чашки с дымящимся травяным чаем. — Кофе уже не советую, — сказала она, проходя к столу и ставя одну из чашек перед Донателло. — На улице глубокая ночь. От кофе только сердце забьётся чаще, а глаза сами не закроются. — Спасибо, — ответил черепаха, откладывая перо. Он взял чашку, осторожно отпил. Травяной настой был терпким, с привкусом мяты и чего-то сладковатого — может быть, мёда. — Я… просто хотел закончить этот раздел.       Лиза села напротив, обхватив свою чашку ладонями. Она посмотрела на исписанные листы, на тетрадь в синем переплёте, на свитки, разложенные веером по столу. — Буква «тау» у тебя всё ещё получается как перевёрнутая «тета», — заметила она. — Но прогресс очевиден. Для кого-то, кто всего несколько дней назад не мог отличить алфавит Тейвата от иероглифов Сумеру, ты учишься поразительно быстро. — Я привык усваивать информацию быстро, — ответил Донателло, и в его голосе прозвучала привычная, почти автоматическая скромность. — В моём мире… это было необходимостью. Я читал старые учебники, которые выбрасывали на помойку. Газеты. Иногда — технические журналы. Всё это попадало в канализацию, в наши тоннели. Раф считал это мусором. Мики — просто бумагой для розжига. А я… — он усмехнулся, и в этой усмешке не было самоиронии, только тихая, давняя страсть, — А я читал. Всё подряд. От алгебры до астрофизики. От истории искусств до руководств по ремонту бытовой техники. — И ты запоминал всё? — спросила Лиза, и её глаза блеснули в свете лампы. — Не всё, — честно признался Донни. — Но достаточно, чтобы понимать, как устроен мир над нашими головами. Чтобы мечтать… когда-нибудь выйти на поверхность не как воин, а как строитель. Инженер. Человек, который не разрушает, а создаёт. — А сейчас?       Он опустил взгляд на свои руки — трёхпалые, с короткими когтями, покрытые зелёной кожей с лёгким фиолетовым отливом. — Сейчас я учусь читать в библиотеке другого мира, — тихо сказал он. — Потому что это единственный способ понять, куда мы попали и как выбраться. И потому что… — он запнулся. — Потому что? — мягко подтолкнула Лиза. — Потому что это важно для тебя, — выдохнул он, и его лицо под маской слегка покраснело. — Я хочу понимать этот мир. Не только карты и свитки, но и… людей. Их историю. Их письменность. Чтобы, когда всё закончится, я не был просто «тем зелёным парнем, который хорошо дерется».       Лиза молчала несколько секунд, вглядываясь в его лицо. В её изумрудных глазах плясали отблески ламп, и в них было что-то тёплое, почти материнское — но не совсем. Что-то ещё. — Ты уже запомнился, сладкий, — наконец сказала она. — И не только мне.       Она кивнула в сторону спящей Эмбер, которая во сне что-то пробормотала и перевернулась на другой бок, едва не уронив стопку карт. — Твой брат Микеланджело, — продолжила Лиза, — Он стал героем для детей в Спрингвейле. Рафаэль — грозой для тех, кто посмел бы поднять руку на слабых. Леонардо… он нашёл общий язык с Эолой. А ты… — Я — «милый», — усмехнулся Донателло, отпивая чай. — И умный, — поправила Лиза. — Добрый и упрямый, как настоящий учёный.       Она замолчала, и тишина снова наполнила библиотеку, но теперь она была иной — не гнетущей, а уютной, почти домашней. Ара всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок и тихо мявкнул. — Знаешь, — сказала Донателло, глядя на спящее существо, — Он тоже учится. Ему всего несколько дней, а он уже понимает, кто свой, а кто чужой. Умеет различать интонации. И, кажется, умеет сочувствовать. — Потому что ты научил, — тихо ответила Лиза.       Она потянулась и взяла со стола тетрадь в синем переплёте, пролистала несколько страниц. — Твоя «тау» всё ещё ужасна, — заключила она. — Но остальные буквы… почти идеальны. Давай, я покажу, как правильно писать этот знак. Рука об руку.       Донателло удивлённо поднял бровь, но не стал возражать. Лиза обошла стол, встала рядом с ним, наклонилась и взяла его руку с пером в свою. Её пальцы — тёплые, мягкие, с идеальным маникюром — легли поверх его трёхпалой ладони. — Смотри, — сказала она, и её дыхание коснулось его щеки. — Сначала верхний крючок, потом плавный наклон, и в конце — завиток, как хвост дракона.       Она провела его рукой, и на бумаге появился символ — ровный, красивый, настоящий тейватский знак. — Вот так, — шепнула Лиза. — Вот так, — повторил Донателло, чувствуя, как его кончик его языка от усердия показался в уголке рта. И не понятно, усердие от чего?             Темницы Ордо Фавониус располагались в самом сердце штаба, глубоко под землёй, где даже днём царил полумрак, а воздух казался спрессованным годами. Сводчатые потолки давили, сырые каменные стены источали холод, который не могли прогнать чадящие факелы в железных держателях. Здесь было тихо — слишком тихо для места, где содержали преступников. Лишь изредка доносился звон цепей или приглушённый кашель.       Эола спускалась по винтовой лестнице медленно, позволяя шагам отдаваться эхом в пустоте. Её лицо было непроницаемо, как ледяная гладь замерзшего озера, но внутри всё кипело. Она не была здесь уже несколько дней — с тех пор, как Шуберта привезли из катакомб и заточили в ожидании суда.       Она не хотела приходить. Долг звал её в другие места, разум подсказывал, что этот разговор бесполезен. Но что-то — возможно, та самая кровная связь, которую она пыталась отрицать годами, — тянуло её вниз, в эту сырую темницу, к человеку, которого она когда-то уважала.       Стражник у двери вытянулся по стойке смирно, узнав капитана разведывательного отряда. — Леди Эола, — козырнул он. — Заключённый в дальней камере. Вёл себя тихо, без происшествий. — Открой, — коротко приказала она.       Скрипнул засов. Тяжёлая дубовая дверь отворилась, пропуская её в узкий коридор с тремя камерами по обе стороны. Шуберт сидел в последней — дальней, самой тёмной, где даже факелы горели тусклее, словно стесняясь освещать его лицо.       Он не поднял головы, когда она вошла. Сидел на грубой деревянной скамье, привалившись спиной к стене, и смотрел в пол. Его некогда безупречный камзол был измят и запачкан, волосы слиплись, а на щеках пробивалась серая щетина. Он напоминал льва, у которого вырвали клыки — ещё опасного, но уже сломленного. — Пришла полюбоваться? — глухо спросил Шуберт, не поднимая глаз. — Или, может, принесла мне официальный приговор, чтобы огласить его собственноручно? Отличный способ унизить род Лоуренсов в последний раз.       Эола не ответила сразу. Она стояла по ту сторону решётки, сложив руки на груди, и смотрела на него — этого человека, который был её дядей, а теперь стал предателем, проданным Фатуи за призрачную надежду вернуть утраченную власть. — Я пришла поговорить, — наконец сказала она, и голос её прозвучал ровно, без привычного ледяного высокомерия. — О чём? — Шуберт поднял голову, и в его глазах — красных от бессонницы и, возможно, от слёз — вспыхнула искра злобы. — О том, как ты предала свою кровь? Как променяла тысячелетнюю историю на право чистить сапоги этим выскочкам из Ордо? — Я не предавала кровь. — Эола сделала шаг ближе, её пальцы сжались на прутьях решётки. — Это ты предал. Предал Мондштадт, предал доверие, предал собственную честь — ту самую, о которой так любил говорить, когда я была ребёнком.       Шуберт дёрнулся, будто её слова хлестнули его по лицу. Он встал, шагнул к решётке, и теперь они разделяло лишь несколько дюймов холодного железа. — Честь? — прошипел он. — Ты смеешь говорить мне о чести? Честь моего клана была растоптана, когда твои драгоценные рыцари свергли Лоуренсов! Честь — это верность своему роду, своей крови! А ты… — А я выбрала служить людям, а не титулам, — перебила Эола, и в её голосе зазвенела сталь. — И знаешь, что самое горькое? Ты был прав в одном — в том разговоре в поместье. Том, который устроил для тебя Леонардо.       Шуберт замер. Его лицо, и без того бледное, побелело ещё сильнее. — Ты… ты знаешь об этом? — Я слышала всё. — Эола не отвела взгляда. — Стояла за дверью и слушала, как чужак, мутант из другого мира, пытается достучаться до тебя. До твоего разума, до твоей души. Он говорил о чести, о долге, о выборе. А ты — ты отвечал ему оскорблениями и проклятиями, потому что другого у тебя не осталось.       Шуберт отшатнулся от решётки, будто обжёгся. Он отвернулся, уставившись в стену, и его плечи поникли. — Тот зелёный урод… — прошептал он. — Он тоже говорил о выборе. Сказал, что я мог бы не потерять всё, если бы… если бы не был так слеп. — Он был прав, — тихо сказала Эола. — Прав? — Шуберт резко обернулся, и в его глазах снова вспыхнула ярость. — Он — мутант, чудовище, которое не знает нашей истории, не понимает наших обид! Что он может знать о клане Лоуренс, о том, что мы потеряли?! — Он знает о потерях, — спокойно ответила Эола. — И что значит сражаться за тех, кто никогда не скажет тебе спасибо. Да, он не знает всей истории Лоуренсов, но знает одну вещь, которую ты, кажется, забыл. — И что же? — Что прошлое не возвращается. Его нельзя купить, вымолить или украсть. Его можно только отпустить — или быть погребённым под его обломками. — Эола замолчала, давая словам осесть.       Шуберт молчал долго. Так долго, что Эола уже подумала, не уйти ли ей. Но потом он заговорил — тихо, хрипло, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Ты работаешь с ним теперь, — сказал он. Это был не вопрос. — С тем… черепахой. Синий повязка. Леонардо. — Да, — просто ответила Эола. — И он… он хороший воин? — Он не только воин. Он… пытается понять. Даже тех, кто его ненавидит.       Шуберт издал горький, надтреснутый смешок. — Значит, клан Лоуренс теперь защищают чужаки из другого мира и девчонка, которая предпочла орден собственной крови. — Он покачал головой. — Боги поистине издеваются над нами. — Может быть, — согласилась Эола.       Она отступила от решётки, разжав пальцы, которые уже успели онеметь от холода металла. — Суд будет через три дня, — сказала она, уже направляясь к выходу. — Я не могу обещать тебе снисхождения. Но я могу обещать, что справедливость будет соблюдена. Это больше, чем ты предлагал другим. — Эола, — окликнул её Шуберт, когда она уже взялась за дверную руку.       Она обернулась. — Тот разговор… в поместье. О чём он говорил с тобой?       Эола задумалась на секунду. В памяти всплыла картина: Леонардо, стоящий на пороге камеры, и его голос — тихий, но твёрдый, как сталь. «Ты выбрала свой путь, Эола. И это делает тебя сильнее, чем любой титул». — Он сказал, что я — не тень своего клана, — ответила она. — Что я сама выбираю, кем быть. И что он уважает мой выбор. — Уважает, — повторил Шуберт, и в его голосе не было насмешки — только усталое, горькое удивление. — Чудовище, которое уважает потомка Лоуренсов. Возможно, мир действительно сошёл с ума.       Она вышла, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным стуком.       Луна уже перевалила за зенит, когда Эола, погружённая в свои мысли, свернула с главной улицы на узкую улочку, ведущую к фонтану на площади. Ночной Мондштадт был тих — лишь изредка доносился лай собак где-то в отдалении да мерный шаг патрульных, обходящих свои посты.       Она не заметила Джинн сразу. Магистр стояла у парапета, облокотившись на каменные перила, и смотрела куда-то вдаль — туда, где за стенами города чернели холмы, а ещё дальше, в самой тьме, угадывалось зловещее свечение. Логово Ужаса Бури. — Не спится? — тихо спросила Эола, подходя ближе.       Джинн обернулась. В слабом свете фонарей её лицо казалось бледным, а под глазами залегли тени — работа магистра не знает выходных. Но в самом взгляде, в том, как она смотрела на подругу, чувствовалось что-то новое. Внимательное. Почти нежное. — Могла бы задать тебе тот же вопрос, — ответила Джинн. — Только что из темницы?       Эола кивнула, останавливаясь рядом. — Навестила дядю. Суд через три дня. — Тяжёлый разговор? — Не легче, чем ожидала. — Эола помолчала, потом добавила, глядя на тени, пляшущие в воде фонтана: — Но… я рада, что пошла. Нужно было поставить точку.       Джинн внимательно посмотрела на неё. В свете луны лицо капитана разведотряда казалось высеченным из мрамора — всё та же холодная красота, всё та же безупречная осанка. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, что Джинн, знавшая Эолу не первый год, не могла не заметить. — Знаешь, — Джинн оторвалась от парапета и пошла вдоль фонтана, приглашая подругу присоединиться. — Раньше ты то и дело говорила о «возмездии» и никого к себе близко не подпускала. — Сейчас я просто поговорила с дядей, — перебила Эола, но в её голосе не было резкости. — И, возможно, немного переосмыслила некоторые вещи. — Те вещи, которые связаны с нашими новыми… союзниками? — Джинн бросила на неё быстрый взгляд, и в уголках её губ дрогнула лёгкая, понимающая улыбка.       Эола промолчала, но её молчание было красноречивее любых слов.       Они вышли на центральную площадь. Статуя Анемо Архонта возвышалась в центре, и ветер, вечный спутник этого города, тихо шелестел в кронах деревьев, донося запах цветов и свежей воды. — Я хотела поговорить с тобой, — нарушила тишину Джинн. — Не только как магистр с капитаном, но и… как друг       Эола замедлила шаг. — О чём? — О твоей дальнейшей службе в разведотряде, — начала Джинн, и в её голосе зазвучали официальные нотки, которые, впрочем, быстро смягчились. — Ты прекрасно справляешься, Эола. Лучше, чем кто-либо на твоём месте. Но я вижу, как тебе тяжело. Эти взгляды, эти перешёптывания за спиной… люди не забыли, к какому клану ты принадлежишь. — Меня это не волнует, — холодно ответила Эола. — Я знаю. И это одна из причин, почему ты так ценна. — Джинн остановилась, повернулась к ней лицом. — Но я хочу, чтобы ты знала: если когда-нибудь захочешь уйти, я не стану тебя удерживать. Если захочешь остаться — я буду рада. Твой выбор всегда будет твоим.       Эола сжала губы. Такого разговора она не ожидала. — Почему ты говоришь об этом сейчас? — Потому что всё меняется, — просто ответила Джинн. — Появился дракон, появились Фатуи, появились… друзья из другого мира. Мир не стоит на месте. И я хочу, чтобы ты знала: у тебя есть право на собственное будущее. Не только на долг перед Ордо.       Они помолчали. Ветер донёс звон колокола с собора — час был поздний. — Я ценю твою доброту, но боюсь, что я не смогу оставить латы и меч. Мне ещё многим придется отплатить ордену и магистру за шанс. — Эола, — Джинн покачала головой. — Ты не обязана… — Именно обязана. Когда я пришла в орден, моя и семья и рыцари были против меня. В то время как одни требовали объяснений, другие прогоняли. Вы — единственные, кто увидел меня саму. Без титула, без клейма, без всех тех слухов, что ходят среди людей. — Каждый заслуживает шанса. Но ты не должна посвящать всю свою жизнь службе — ты сделала слишком много для города, хотя некоторые жители до сих пор не могут этого признать. — Поэтому я должна стараться дальше. Не ради их одобрения, а ради города. — Как знаешь. А теперь о деле, — сменила тему Джинн, и её голос стал деловым, собранным. — Мои люди из Гильдии искателей приключений передали тревожную весть. — Группа неизвестных пересекли границы Ли Юэ и Мондштадта? — Так ты в курсе! Тогда ещё проще. Кто-то расспрашивает о Люмин и ее друзьях. — Джинн понизила голос, хотя вокруг никого не было. — На окраине появились люди. Не Фатуи. Другие.       Эола насторожилась. — Они действуют на нейтральных территориях. — Джинн провела рукой по лицу, прогоняя усталость. — Мои информаторы сообщили, что их главаря видели в Спрингвейле. Он расспрашивал о Путешественнице и её спутниках. Кто они, где их можно найти, много ли их. — Зачем им это? — Эола нахмурилась. — Месть? Деньги? — Не знаю. Возможно, кто-то нанял их. Фатуи, может быть. Или кто-то ещё. — Джинн посмотрела на подругу. — Но я уже отправила весточку в поместье «Рассвет». Дилюк и остальные должны знать, что за ними охотятся. — Правильное решение. — И я хочу, чтобы завтра ты и Эмбер вернулись в поместье. — Джинн говорила твёрдо, не терпя возражений. — Предупредите команду. Пусть будут осторожны. Если эти люди решат напасть… — Они пожалеют, — закончила Эола, и в её голосе снова зазвенела сталь.       Джинн слабо улыбнулась. — Это я и хотела услышать. — она положила руку на плечо подруги. — А теперь иди и отдохни. Завтра у нас ещё уйма дел. — Спасибо, магистр. — Не стоит. Сейчас мы делаем общее дело.       Они ещё немного постояли у фонтана, глядя, как лунный свет дробится на тысячи осколков в водной глади. А потом разошлись — каждая в свою сторону, каждая со своими мыслями.

***

      Костер в старой каменной пещере догорал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Воздух был спертым, пропахшим сыростью, старой кровью и дешевым табаком — запахами, которые преследовали эту банду, куда бы они ни направлялись. Шестеро теней расположились вокруг огня: кто-то дремал, прислонившись к стене, кто-то молча чистил оружие, кто-то, как Гиселер, не отрываясь, смотрел на карту, разложенную на плоском камне. — Итак, — проговорил он, не поднимая головы, — что мы имеем?       Искра, сидевшая напротив, подкинула в костер сухую ветку. Пламя взметнулось, осветив её лицо. — Их четверо, — начала она, и её голос был низким, спокойным. — Зеленые рептилии, которых все называют «черепахами». Плюс Путешественница и её летающий карманный компаньон. И если верить слухам, к ним примкнул еще один тип — бард в зеленом. — Бард, — усмехнулся Кайлей, сидевший у стены и начищавший свой меч. — Серьезно? Мы должны опасаться барда? — Мы должны опасаться всех, кто связан с Ордо Фавониус, — жестко оборвал его Гиселер. — А эти ребята, похоже, с рыцарями спелись. — Не просто спелись, — поправила Мистле, сидевшая в тени у входа в пещеру. Её глаза, привыкшие к темноте, блестели, как у кошки. — Они работают на них. Помогают с драконом. А если точнее — помогают Джинн. Которая, между прочим, действующий магистр Ордо.       Кайлей скривился: — А что говорят про самих этих… чудищ? Видел кто-нибудь их в деле? — Ходят слухи, — ответил Гиселер, поднимая флягу и делая глоток. — Банда «Волчий Коготь» на них нарвалась в Шепчущем лесу. Положили всех. И главаря, и его волков. В живых никто не остался. — Кроме самого Когтя, — поправила Искра. — Он сбежал, потом его нашли Фатуи. Теперь он, говорят, работает на них. — Бонарт, — вспомнила Рееф. — Я слышала это имя. Опасный человек. Жестокий и скорый на расправу. — Был, — коротко бросил Гиселер. — Теперь он мёртв. Те, четверо зелёных, прикончили его в катакомбах под Мондштадтом, когда отбивали Небесную Лиру. — Четверо против целой банды? — переспросил Ассе, не скрывая сомнения. — Четверо против Бонарта и его головорезов, — поправила Искра. — Плюс те двое, что были с ними — девчонка-путешественница и летающая крошка. Говорят, у неё магия ветра. Не Глаз Бога, а своя, врождённая. Или украденная, не знаю. Именно она прогнала дракона, когда он последний раз напал на город. — Неважно, — отрезал Гиселер. — Важно другое. Эти «герои» теперь — люди Ордо. Мы не можем просто так напасть на них, не можем захватить, не можем… устранить. Если что-то случится с кем-то из их команды, Ордо нас не простит, а город поднимется на уши. — А кто говорил про открытый бой? — фыркнул Кайлей. — Мы не рыцари, чтобы сражаться по правилам. — Ты не понял, — резко оборвала его Искра. — Дело не в правилах. Дело в том, что их команда — это не просто кучка наемников. Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это символ. — Символ? — переспросил Гиселер, и его голос стал опасным. — Да. Тот, о котором говорит весь Мондштадт. Путешественница, сразившаяся с драконом. Черепахи, защитившие деревню. Бард, который поет об освобождении Ужаса Бури. Я бы ещё проверила, что это слухи, но одного из них видели на людях с леди Минчи, библиотекарем Ордо Фавониус. И даже если бы это было просто совпадение, они дают людям и рыцарям надежду, которой им долго не хватало. Даже Фатуи, которые имели какое-то давление на рыцарей, начинают терять контроль. — Искра посмотрела главарю прямо в глаза. — Если мы тронем их — тронем кого-то из них — нас не просто не простят. Нас будут искать. Все. Рыцари, гильдия, простые жители. Я не собираюсь, как раньше, как заяц бегать по лесам и прятаться.       В пещере повисла тишина. Даже костер, казалось, притих. — И что ты предлагаешь? — спросил Кайлей, но в его голосе уже не было прежней самоуверенности. — Я предлагаю подумать, — ответила Искра. — Мы не знаем, кто они на самом деле. Откуда взялись. Кто их поддерживает. Соваться вслепую — самоубийство.       Гиселер медленно кивнул. Он взял карту, сложил её и сунул за пазуху. — Искра права, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Мы не крысы из подвала, чтобы бросаться на приманку, не разобравшись, что это за сыр. Нужно больше информации. — Откуда мы её возьмем? — спросил Рееф. — У нас есть человек в гильдии, — напомнил Гиселер. — Пусть узнает, что за птицы эти «черепахи». Откуда они, какие у них слабости, с кем они связаны. А пока — держимся в тени. Никаких выходов на поверхность.       Он обвел взглядом свою стаю — шестерых отщепенцев, бывших солдат, наемников и просто тех, кому не повезло в жизни. — Мы — тени, — сказал он. — А тени не светят. Они ждут. И мы подождем. Когда все успокоится, когда дракон будет либо спасен, либо мертв, тогда и посмотрим, стоит ли игра свеч. А пока…       Он замолчал и вдруг наклонился, зачерпнул горсть земли и бросил в костер. Пламя зашипело, задымилось и начало гаснуть. — А пока — спать. Завтра выступаем на север. Есть одно дельце в старых рудниках. Поработаем там, пока эти герои спасают мир.       Один за другим Крысы поднимались и расходились по своим углам. Искра и Мистле — в одну сторону, Кайлей и Рееф — в другую. Ассе остался у входа — первая смена на часах.

***

      Внутренний двор поместья «Рассвет» утопал в густых вечерних сумерках. Солнце уже скрылось за виноградниками, оставив на небе лишь багровую полосу заката, которая медленно таяла, уступая место первой звёздной пыли. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и ветер — вечный ветер Мондштадта — тихо шелестел в кронах деревьев, донося запах влажной земли и увядающих цветов.       Леонардо сидел на невысокой каменной оградке, отделявшей внутренний двор от виноградников. Его катаны лежали на коленях — два идеальных клинка, подаренных Дилюком, блестели в лунном свете, отражая холодное сияние, похожее на застывшую воду. Он проводил по лезвию мягкой тканью, плавно, без спешки, словно это была не подготовка оружия к бою, а медитация.       День был тяжёлым. Поиски кристаллов, разговоры с жителями Спрингвейла, встреча с Сян Лин, которая предложила свою помощь, — всё это смешалось в усталую, но не бесполезную сумятицу. Теперь, в тишине, когда никто не требовал его внимания, он мог позволить себе передышку.       Именно тогда он заметил птицу. Сокол сидел на противоположном конце оградки, не дальше чем в десяти шагах. Леонардо не слышал, как он прилетел — не было ни шороха крыльев, ни звука когтей о камень. Птица просто… была здесь. Словно появилась из воздуха.       Лео на мгновение замер, но потом снова вернулся к своему занятию. Сокол как сокол. В Мондштадте их хватало — хищные птицы часто кружили над полями и холмами, высматривая добычу. Обычно они держались подальше от людей, но эта, видимо, была из тех, кто не боится.       Однако что-то было не так. Леонардо чувствовал это — тем особым чутьём, которое вырабатывается годами жизни в тени, когда каждый шорох может оказаться опасностью, а каждый незнакомый взгляд — предвестием удара.       Лео поднял голову. Сокол был красив. Крупный, с широкими крыльями и сильными лапами. Его оперение переливалось в лунном свете — тёмно-коричневое, почти чёрное на спине, и белоснежное на груди, с едва заметным золотистым отливом на шее. Глаза — янтарные, острые, немигающие — не отрывались от лица черепахи. Птица смотрела на него. Не так, как смотрит дикое животное, оценивая добычу. А так, как смотрит разумное существо, пытаясь разглядеть душу. — И долго ты будешь на меня глазеть? — тихо спросил Лео, не ожидая, разумеется, ответа.       Сокол наклонил голову, словно прислушиваясь. Потом издал короткий, гортанный крик — не угрожающий, а скорее вопросительный. Или утвердительный. Лео не знал языка птиц, но ему показалось, что сокол как будто здоровается с ним. — Ладно, — усмехнулся Лео, возвращаясь к полировке клинка. — Можешь сидеть. Места много.       Он провёл тканью по лезвию, любуясь игрой света на закалённой стали. Лео не знал инадзумской стали, но чувствовал в этих клинках душу — ту самую, которую кузнецы вкладывают в своё творение, когда работают не ради денег, а ради искусства.       Сокол наблюдал. Лео чувствовал его взгляд — тяжёлый, проницательный, почти человеческий. И это его… настораживало. Не пугало — после всего, что он видел за всю жизнь, птица с умными глазами была далеко не самой странной вещью. Но настораживало. — Ты не похожа на обычную птицу, — произнёс он, не поднимая головы. — Может, ты из тех, кого в вашем мире называют «духами»? Или очередной оборотень? Я уже перестал удивляться.       Но сокол молчал. Только янтарные глаза продолжали сверкать в сумерках. Лео вдруг вспомнил разговор в катакомбах — тот, что случился перед схваткой с Бонартом, который рассказывал им о ней. Веннесса. Легендарный Рыцарь-Одуванчик, освободившая Мондштадт от тирании аристократов. Её история была жестокой и прекрасной — рабыня, ставшая гладиатором, гладиатор, ставшая воительницей, воительница, основавшая Ордо Фавониус и вернувшая свободу целому городу.       Интересно, что бы она сказала, увидев, во что превратился Мондштадт сейчас? Ужас Бури, терроризирующий округу. Фатуи, плетущие интриги. Бандиты, наживающиеся на чужом горе. И горстка странных существ из другого мира, пытающихся навести порядок. — Наверное, рассмеялась бы, — тихо сказал Лео, обращаясь то ли к себе, то ли к птице. — Или обнажила бы меч.       Сокол вдруг встрепенулся, расправил крылья и издал звонкий, пронзительный крик — такой громкий, что Лео невольно вздрогнул. А потом птица взмыла в воздух, описала широкий круг над двором и скрылась в темноте, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра.       Лео провожал её взглядом, пока она не исчезла среди звёзд. — Странно, — пробормотал он, убирая ткань и закрепляя катаны за спиной.       Он не знал, что эта птица была не просто птицей. Что в её янтарных глазах горела память тысячелетий, а в каждом взмахе крыльев чувствовалась сила, способная сокрушить дракона. Он не знал, что она, Рыцарь-Одуванчик, Сокол Запада, один из Четырёх Ветров, пришла, чтобы взглянуть на тех, кто встал на защиту её города. Он не знал, что она наблюдала за ним — за этим чужеземцем в синей повязке, с двумя катанами в руках и решимостью в глазах — и, возможно, улыбнулась. — Береги их, воин из другого мира, — прошептал ветер.       Но Леонардо не услышал. Он поднялся с оградки, поправил перевязь и направился в дом.       Ночь над Мондштадтом была тихой и безлунной. Тяжёлые облака, оставшиеся после недавней бури, всё ещё цеплялись за шпили собора, но ветер — вечный, неугомонный ветер — постепенно разгонял их, открывая клочки звёздного неба.       Венти сидел на самом краю шпиля, свесив ноги вниз. Отсюда, с высоты птичьего полёта, город казался игрушечным — крошечные огоньки в окнах, тонкие нити улиц, тёмное пятно фонтана на центральной площади. Он любил это место. Здесь, наверху, ветер говорил громче, и можно было на мгновение забыть, кто ты есть.       Его пальцы бездумно перебирали струны лиры, извлекая тихие, печальные аккорды. Он не пел — просто позволял музыке течь, как воде, как ветру, как времени, которого у него было в избытке.       Мелодия была старой. Очень старой. Он слышал её в последний раз… когда? Сто лет назад? Триста? Память богов не знает срока давности, но она знает боль, и эту мелодию он бережно хранил в самом глубоком уголке своего существа.

Песнь о Веннессе.

      Та самая, которую он спел впервые в тот день, когда она вознеслась на Селестию, оставив ему на память огромный дуб, выросший на месте её ухода. Дуб в долине Ветров, что и поныне стоит у статуи Анемо Архонта, символ свободы и надежды.       Он не заметил, когда прилетела птица. Просто в какой-то момент она уже была здесь — сидела на каменном выступе в нескольких футах от него и смотрела. Крупный сокол с тёмно-рыжим оперением, блестящими, как капли янтаря, глазами и сильными, сложенными крыльями. Он не шевелился, не издавал ни звука — только смотрел. И Венти смотрел в ответ, и его пальцы замерли на струнах, потому что он узнал.       Не оперением — узнал душой. — Веннесса, — тихо сказал он, и его голос дрогнул — впервые за долгое, долгое время. — Ты пришла.       Сокол склонил голову набок, будто вслушиваясь в знакомый звук. Потом медленно, с достоинством, которое не спутаешь ни с каким другим существом, он расправил крылья и взлетел. Не ввысь, к облакам, а вниз, к Венти.       Мгновение — и тяжёлая, тёплая птица устроилась на его коленях. Венти опустил лиру и осторожно, почти благоговейно, коснулся её перьев. — Я знал, что ты не покидала их. Чувствовал. Каждый раз, когда ветер приносил запах цветущих одуванчиков с долины, я знал — это ты. Смотришь.       Сокол издал тихий, гортанный звук — не крик, не клёкот, а скорее вздох. Древний, усталый вздох того, кто охраняет этот город уже тысячу лет. — Я не ожидал тебя увидеть, — продолжал Венти, гладя её по голове. — Думал… ты теперь далеко. На Селестии. Среди богов, которые смотрят на этот мир свысока и не вмешиваются. Но ты… ты всегда была другая, да? Не могла оставаться в стороне, когда твоему городу угрожает беда.       Он замолчал. Воспоминания нахлынули — не чёрно-белые, не размытые, а живые, яркие, с запахами и звуками.       Тысяча лет назад. Лудо Гарпастум. Праздник, который аристократы превратили в фарс.       Он помнил, как шёл по улицам Мондштадта в облике простого барда, как видел голодные глаза рабов и надменные лица господ. Как услышал молитву — горячую, отчаянную молитву девушки с огненными волосами, которая билась на арене за свободу своего клана. «Боги, если вы существуете… услышьте меня. Помогите. Помогите нам…»       Он услышал. И пришёл. Не как Архонт — как друг.       Веннесса стояла у прилавка с травами, выбирая лекарство для больной сестры. Смуглая, сильная, с огнём в глазах, который не могли погасить ни цепи, ни кровь на арене. А за ним самим, тяжело дыша, нёсся Барка Лоуренс, наследник клана, с воплями о неуважении и наказании. «Держи барда!» — кричал он. — «Схватите его!»       Венти тогда, мальчишка в зелёном, украл Харпастум — тот самый красный мяч, который Барка считал своей собственностью. Просто хотел показать, что свобода не продаётся. Что праздник должен принадлежать всем, а не только знати.       Он не ожидал, что Веннесса его защитит. Что эта девушка-гладиатор, чья жизнь ничего не стоила в глазах господ, встанет между ним и стражниками.       Этой ночью он пробрался к ней в камеру. Хотел предложить побег. Но Веннесса отказалась. «Свобода, которую даруют просто так, — это всего лишь ещё одни кандалы», — сказала она. — «Мой народ должен завоевать свободу сам. Или умереть, пытаясь».       И он понял: она права. Он не мог дать ей свободу. Мог только помочь её добыть.       Воспоминание растаяло, как утренний туман. Венти посмотрел на сокола, который всё так же сидел на его коленях, не двигаясь, не мигая. — Мы свергли аристократов, — продолжил он, и в его голосе зазвучала гордость. — Ты основала Ордо Фавониус. Стала Рыцарем Одуванчик. А потом… потом ты ушла. Вознеслась на Селестию, оставив нам этот дуб. И я пел для тебя. Пел так, как не пел ни для кого.       Его пальцы снова коснулись струн лиры, и в ночи зазвучала та самая мелодия — древняя, печальная, полная любви и боли. «Она не ушла, — подумал он, глядя на сокола. — Она всё ещё здесь. Смотрит. Ждёт» — Знаешь, — начал он, сжимая пальцами гриф лиры, — я часто думаю: а что, если бы я не ушёл? Что, если бы остался здесь, среди людей, а не прятался в тени, притворяясь беззаботным бардом?       Сокол молчал. Но Венти знал — она слушала. — Я позволил этому случиться. Всему этому… — он обвёл рукой горизонт, словно пытаясь охватить невидимые глазу угрозы. — Орден Бездны, который воспользовался моим отсутствием и болью моего друга, превратив его в того, кого все боятся. Фатуи, которые шпионят, плетут интриги под носом у рыцарей, ждут момента, чтобы нанести удар. Акромантулы, которых мы загнали во мрак, выползли из глубин, потому что кто-то разбудил их своей болью.       Он замолчал, и его пальцы дрогнули на струнах. — Я всё это видел. Чувствовал. Ветер приносил мне запах их магии, их ненависти, их алчности. Но я ничего не делал. — его голос сорвался. — Я думал: «Я дал им свободу — пусть учатся жить без опекуна». Какая ирония. Я — бог свободы — стал самым безответственным из всех.       Сокол повернул голову. Янтарные глаза блеснули. — Но это не самое худшее, — продолжил Венти, и в его голосе зазвучала горечь. — не то, что я позволил злу прорасти. Хуже — что за это расплачиваются другие. Не я. А те, кого я должен был защищать… И те, кто не должны были.       Он поднялся на ноги, и ветер — его вечный спутник — взъерошил его волосы. — Посмотри на них, Веннесса. На тех, кто сейчас рискует жизнью. Рыцари, искатели приключений, да даже простые охотники... - он замолчал, но ненадолго. - Люмин… Путешественница, которая потеряла брата и скитается, надеясь его найти. Она не должна была воевать с драконом. Не должна была проливать кровь за город, которому она ничего не должна. Но она это делает. Потому что у неё есть сердце. И малышка Паймон, которая, несмотря ни на что, всегда с ней рядом, хотя очень рискует.       Он прошёлся по карнизу, и его шаги были беззвучны — даже камни под ним не скрипели. — А эти четверо… братьев из другого мира. Они даже не из Тейвата. У них свой дом, свой учитель, свои враги. Они попали сюда случайно — по ошибке, по нелепой случайности. И что они делают? Не ищут способ вернуться, не прячутся в тени, не пытаются выжить любой ценой. Они сражаются. За людей, которые смотрят на них со страхом и подозрением. За город, где их считают чудовищами. Даже если шансов на то, что они смогут найти путь назад ничтожно мало, они всё равно сражаются.       Венти остановился и посмотрел прямо в глаза соколу. — Ты видела, как они дерутся. Леонардо, который прикрывает спину Эоле, хотя она сама не просила. Микеланджело, который подошёл к Двалину — к самому Ужасу Бури — и говорил с ним, как с другом. Донателло, который ночами учит наш алфавит, потому что хочет понять этот мир, а не просто использовать его. Рафаэль, который… Да, у него скверный характер, но сердце у него тоже есть.       Его голос дрогнул во второй раз. — Они все делают то, что должен был делать я. Они рискуют, платят цену, которую я должен был платить. А я… я сижу здесь, на шпиле собора, и пою песни.       Он замолчал. Ветер стих, будто тоже прислушивался к исповеди бога. — Я не заслуживаю того, чтобы называться их союзником, — тихо сказал Венти. — Я не заслуживаю их доверия. Они верят мне, потому что я сказал, что знаю, как спасти Двалина. А что, если я ошибусь? Что, если моя лира не сможет достучаться до него? Что, если я снова подведу — как однажды подвёл своего друга?       Сокол вдруг сорвался с места. Он не улетел — он опустился прямо на перила, рядом с Венти, и его янтарные глаза оказались на одном уровне с зелёными. Ветер донёс ответ — не словами, а чувствами. — Ты глупец, Барбатос.       Венти вздрогнул. — Все эти годы ты носишь в себе вину, которой не должно быть. Ты дал людям свободу — и они её приняли. Они строили, падали, поднимались снова. Это их путь. Их выбор. Ты не должен был стоять за их спиной и поправлять каждый их шаг. — Но зло… — Зло было всегда и оно будет. Не потому, что ты плохой бог, а потому, что так устроен мир. Свет и тьма, добро и зло — они существуют вместе. Твоя задача — не уничтожить тьму. Твоя задача — дать людям силы, чтобы они могли с ней справиться.       Венти хотел возразить, но ветер не дал. — А эти чужаки… они здесь не случайно. Судьба привела их в Тейват именно сейчас, когда он больше всего нуждается в помощи. И они не жертвы, Барбатос. Они — герои. Как и все жители города, который они любят и защищают. Ты дал им то, за что стоит сражаться. — Но они рискуют… — Они знают, на что идут. Они выбрали этот путь сами. И если ты хочешь искупить свою вину — не сиди здесь и не жалей себя. Иди. Помогай. Сражайся рядом с ними. Пой свою песню так, чтобы она дала им силы.       Венти закрыл глаза. В груди — там, где у смертных бьётся сердце, а у богов — искра божественной силы — что-то дрогнуло. Стыд не ушёл. Но к нему примешалось что-то ещё. Облегчение? Надежда? — Ты всегда была мудрее меня, — прошептал он, открывая глаза. — Я была рабыней, которая осмелилась мечтать, — ответил ветер. — Ты помог мне исполнить эту мечту. А теперь помоги им.       Венти посмотрел на сокола. В его глазах стояли слёзы — не от слабости, а от той самой человеческой боли, которую он так долго прятал за улыбками и песнями. — Я постараюсь, — сказал он. — Клянусь ветром, клянусь свободой, клянусь... — я не брошу их.       Сокол кивнул — всего один раз, но этого было достаточно. А потом он взмыл в воздух, и его крылья разрезали ночь, оставляя за собой золотистый след — будто кто-то невидимый начертал на небе благословение.       Венти остался один. Он поднял лиру и провёл по струнам. Песня, родившаяся в этот миг, была не о прошлом. Не о вине. Не о боли. Она была о будущем. О свободе, за которую стоит сражаться. О надежде, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. О тех, кто приходит на смену — чужих, странных, невозможных — и всё равно становится героями.

Ветер шальной снова поёт…

Песню свою под небосвод…

Вдаль, где нет ни оков, ни преград…

Вновь унесёт маленький бард…

— Спокойной ночи, Веннесса, — прошептал он. — И спасибо. За всё.       Сокол уже скрылся из виду, но ветер донёс ответ: — Спокойной ночи, Барбатос. И не забывай — ты не один. Никогда.