Между правдой и тобой

Романова прожигала своими зелёными глазами кожаное кресло этой чёртовой бэхи, за которым сидел Фёдоров. Если хватало сил, то смотрела в окно, но из него можно было разглядеть лишь размытые очертания московских окраин. Ей было плохо. В очередной раз из-за него. Кровь перестала идти, оставив за собой мерзкий след засохшей субстанции, а рукава чёрной толстовки были в пятнах мерзкого бордового цвета. Именно мерзкого, потому что это был не тот цвет, который вселял ей уверенность, если Вика, например, наденет красное платье или накрасит губы помадой такого же цвета. Губа болела адски. Отвыкла. Все её эмоции смешались в одну большую лужу, глядя на которую нельзя было понять, что за эмоции, в принципе, может испытать эта девушка. Их нельзя было рассоединить. Страх сидел в обнимку с ненавистью, грусть говорила напутственные слова любви, а та, в свою очередь, внимательно слушала это великое чувство. — Скажи честно. У тебя всегда был фетиш на публичные унижения? — С твоим появлением появился, прикинь? — А меня с твоим появлением появилась аллергия на мудаков. Бля, хорошая вещь кстати, — её защитная реакция всегда выигрывала для Романовой выгодные позиции. Всем казалось, что она сильна. Но нихера подобного. — Ещё хоть одно слово – пристрелю тебя прям здесь. — Андрюш, может ты свои детские и никому не нужные угрозы нахуй выкинешь из башки? — приняв вертикальное положения, Вика облокотилась грудью на водительское сидение и начала прожигать его взглядом через зеркало заднего вида. — Хотя, в этой башке кроме тех самых угроз ведь нихуя нет, да? Как только девушка откинулась на заднее сидение, он резко затормозил, зная, что Вика не пристёгнута. Нос мгновенно заболел от столкновения с креслом, кровь сразу же потекла почти водопадом. — Рот закрой, блять. — Какой же ты мерзкий, Фёдоров. Просто знай это. Несмотря на физическую боль и текущую из носа кровь, она знала, надеялась, что ей помогут, в очередной раз спасут. Эта надежда циркулировала по телу вместе в кровью, вселяясь в каждую клеточку тела. Просто, потому что надо. Ей в первую очередь. Звонок его телефона заставил её вздрогнуть будто сквозь эту трубку вместо голоса собеседника проходит ядовитый газ, способный её убить. Андрея он не убьёт. У него иммунитет к такой херне. — Какие люди! Давно не слышал вас! — девушка поняла, что звонит нужный ей человек, на которого она надеется. — Соколовский же тебя предупреждал, мразь, — это был Витя. Сейчас Вика благодарила Фёдорова за слишком высокую громкость. — Пчёл, мне, честно, класть хотелось на его предупреждения. Да и на твои тоже. — Блять, если ты её хоть пальцем тронешь... — Я уже, не поверишь! — он был как маньяк, которого спустя долгое время не отпустило. Этот маньяк знал, что у него жива одна жертва, с которой обязательно надо поквитаться. Только вот за что? За испорченные года? За враньё, которого, на самом деле, не было? Или просто за её существование? — Тварь, я от тебя живого места не оставлю. — А я от неё. Опять, — сейчас, смотря за этим цирком с заднего сидения, Романовой больше всего хотелось стереть с лица Земли эту блядскую ухмылку. Да это больше похоже усмешку над ними. Над их слабостью, которою он чуял за несколько километров. — Если хочешь найти её здоровой и живой, то езжай на сороковой километр от южной границы города. Там заброшенная стройка. Фёдоров сбросил звонок, предвкушая вкус своей победы. Да вот только он не знал, что их разговор с Викой, в котором он упомянул это место, был услышан Витей, Игорем и всеми друзьями Пчёлкина. Пчёлкин был на иголках. Он чувствовал себя виноватым, потому что он её оставил, потому что он не проверил наличие хвоста за ними... Это повторяющееся «потому что» разъедало его. Будто парень вместо коньяка выпил серной кислоты, которая мгновенно начала убивать его, сжигая все внутренние органы. Ему было страшно за Вику. Его страх перепрыгнул на Соколовского, стоящего рядом. Игорь крутил в руках свой ТТ-шник, бросая взгляд то на дорогу, высматривая на шоссе чёрную BMW, то на Пчёлкина, который делал то же самое. — Пчёл, едет, — голос Саши Белого заставил его выпрямится, сжимая крепче в руках пистолет. Все его друзья тоже были здесь. Услышав тот телефонный разговор, они сами вызвались им помочь. Мол «не по понятиям женщин в это втягивать». Автомобиль аккуратно остановился в четырёх метрах от трёх машин такого же цвета. Тонированные стёкла не позволяли Пчёлкину увидеть Вику, о сохранности которой он беспокоился сейчас больше всего на свете. Сейчас он впервые, возможно, испытал страх за родного человека. Нет, он всегда боялся за своих друзей, особенно, когда нёс окровавленного Сашу по лесу после обстрела на даче Царёвых. Но сейчас страх был другим – душащим, будто вместо привычного кислорода в его лёгкие поступал угарный газ от внутреннего пожара, который через несколько секунд убьёт его. Фёдоров как ни в чём не бывало вышел из машины, вызывая у всех присутствующих на этом сраном пустыре адскую ненависть, которая могла уничтожить континент, если её объединить. — Ба, а чё рожи такие? Будто на похороны приехали, — Фёдоров сейчас упивался своим преимуществом. Ведь пока Вика у него – они не будут в него стрелять. — Похороны твоими будут, если Вику не отдашь, — Пчёлкин немного дёрнулся вперёд, желая лишь прострелить башку этому психу и забрать его девушку, но стоящие по сторонам от него Соколовский и Белов схватили его за руки и вернули в исходное положения, понимая, что его вполне адекватное желание сейчас может обернуться полным провалом. Возможно даже смертями. — Ух, ты поаккуратней будь, а то она всё ещё в моей машине. Сейчас для Романовой положительную роль сыграли затонированные окна и хорошая слышимость с улицы. Она переползла к противоположной двери и медленно, очень тихо открыла её. Благо её никто не услышал, ведь сейчас Фёдоров толкал свою очередную речь, которая всем нахер не въебалась. Оказавшись на улице, Вика сразу же села на корточки рядом с машиной, прикрывая открытую ей же дверь. Романова облокотилась на автомобиль спиной, выдыхая из лёгких абсолютно весь кислород, который там мог быть. Она повернула голову влево, видя, как пять мужчин стоят напротив. Троих она узнала. Соколовский, стоящих к ней ближе всех, отвёл взгляд от, так называемой, мишени, и столкнулся с её взглядом. Его зрачки моментально расширились, он даже хотел что-то сказать, но Романова сразу же поднесла указательный палец к губам, приказывая молчать. Ведь если он сейчас хоть что-то скажет, то на этом пустыре появится очень много трупов. Вика вытащила пистолет, сразу же зарядила его. Романова понимала, что этот поступок будет слишком опасным и глупым. Он станет красной тряпкой для быка. Она аккуратно и очень медленно оказалась у багажника машины, размеренно вдыхая грязный воздух. Будто этот недо-кислород сейчас сможет заставит всех исчезнуть, а её он перебросит года на четыре назад, чтобы сказать одной из причин своих кошмаров: «Нет, не знакомлюсь». Сейчас, когда она стоит сзади него, направляя в спину Андрея дуло пистолета, в её голове проносятся почему-то лишь самые счастливые моменты с ним, хотя их, на самом деле, было немного. Она вспомнила их первый поцелуй, он случился прямо в её день рождения. То семнадцатое января она долго не могла забыть. Ей было слишком хорошо. Она очень хотела достать из своей головы эту кассету с надписью «Андрей» и сжечь эту плёнку, чтобы она не подлежала восстановлению. Но, увы. Человеческий мозг на такое способен если его носитель в глубокой старости заболеет альцгеймером или деменцией. А Вике всего лишь двадцать. Она почувствовала, как напряглись все присутствующие. Радужки глаз Пчёлкина потемнели на несколько оттенков, а взгляд врезался в девушку: именно в её разбитый нос и губу. А на его немой вопрос «зачем?» она не могла дать быстрого и содержательного ответа. Злость разливалась по его телу. Все мужчины, стоявшие напротив них, сильнее сжали в руках оружие. В чьих-то глазах читалось удивление, шок, злость, но глаза Вити выражали ещё и желание спрятать её от всего мира. — А что ты на это скажешь, м? — слишком уверенно. Может показаться, что она и в правду была готова нажать на курок, чтобы лишить этого человека жизни, но нет. В этот момент ей было очень больно. Сейчас ей казалось, что каждый, кому она доверяет, может оказаться на месте Фёдорова. Она будет в него целиться, а он – просто стоять, явно меняясь в лице: от надменно-сумасшедшего до напугано-потерявшегося. — Скажу, что ты сейчас делаешь только хуже. — Лезь в машину и вали нахер из моей жизни. И он впервые сделал то, о чём она его попросила: спокойно сел в машину и дал по газам, оставляя их позади. Он уже понимал, что в голове уже зреет план. Только вот к чему он приведёт? Вика просто стояла в оцепенении, боясь пошевелиться. Руки тряслись так, что даже пистолет выпал и рухнул на песок. Вике захотелось попросту исчезнуть. Её мирок начал медленно шататься, как карточный домик при лёгком ветерке. Крепкие руки Пчёлкина помогли ей вернуться в сознание. Он настолько сильно прижал её к себе, что девушка потеряла возможность вздохнуть. — Не думала, что с твоими друзьями я познакомлюсь при таких обстоятельствах, — по её голосу не было понятно, что она испытывает: страх или гнев, ненависть или боль. Но даже сейчас она отшучивалась. Вика была почти на грани очередной моральной кончины. — И даже сейчас ты продолжаешь шутить? — Пчёлкину в очередной раз была непонятна её реакция на происходящий почти пиздец. Ему не приводилось в жизни сталкиваться с такой моделью поведения. Никогда не приводилось сталкиваться с таким разъёбанным человеком. И, честно, он не знает, как этого человека склеить. Ни изолента, ни самый сильный зарубежный суперклей, по его мнению, не сможет это сделать. Но сейчас, стоя в объятиях Вити, Вика понемногу склеивалась. Посторонние голоса стали для неё белым шумом. Романова просто стояла, дышала полной грудью, оставляя в своих лёгких следы его парфюма и пыли, которая на этом пустыре была смешана с кислородом. Они приехали в квартиру Пчёлкина, потому что это, наверно, единственное место, в котором была уверена Вика. Романова заперлась в ванной, смывая с себя всё, что можно. Кипяток медленно стекал по её телу, пытаясь унести с собой тяжесть этого дня. Вика просто смотрела в стену. Нельзя было сказать, что она не пришла в себя, но девушка уж точно не могла здраво мыслить, потому что всё сводилось к одному – к осознанию собственной беспомощности и никчёмности. Сидя на бортике ванной, Вика просто курила. Жжение в носу приносит дискомфорт, к которому она не сможет привыкнуть ближайшие дня три, а рана на губе так и будет щипать, когда она будет курить, пить или просто улыбаться. Слёзы начали быстро и неконтролируемо катиться по лицу. Эта солёная жидкость сейчас обжигала её щёки сильнее, чем кипяток. Эти слёзы медленно переросли в истерику и сейчас Вика уже лежала на полу этой чёртовой комнаты, заглушая вырывающийся крик. Зубы впились в ладонь, оставляя на молочной коже красные, почти кровавые лунки от этого укуса. Очередной истерический срыв не должен был закончиться очередным хэппи эндом, но она многим пообещала, что измениться и больше об этом не подумает. Замыленный взгляд отцепился от бритвенного станка и зацепился за пачку сигарет, которая лежала рядом с ней на полу этой комнатки. Она села, облокотившись на белую холодную плитку. Кожа сразу покрылась мурашками. Сигаретный дым заполонил всё пространство, но дышать не стало легче. Гадкий ком из воспоминаний стоял в трахее, не давая вдохнуть испорченного табаком воздуха. Руки тряслись, будто ей опять восемнадцать лет, когда она узнала, что беременна. Когда узнала, что её ребёнок умер на семнадцатой неделе. Ей больно опять из-за того же человека. Она опять надеется, что это в последний раз. Теперь у неё есть человек, который сможет её защитить, несмотря на защиту в виде Соколовского. Ей не хватало именно такой защиты. Вика надеется, что Витя, которому она доверяет целиком и полностью, сможет сделать хоть что-то. — Её надо прятать, — холодный ум Белова сейчас был самым главным инструментом в этой ситуации. Пчёлкин и Соколовский же метались по квартире, скуривая по несколько сигарет за раз. — На время. Пока мы его не найдём. Все мужчины собрались в его гостиной, придумывая то, что сможет защитить эту девушку, несмотря на то, что некоторые видели её впервые. Они будто храбрые рыцари, которые хотят спасти прекрасную принцессу от злого дракона. Хотя, они же сами такие же? Нет, у этих пятерых парней наверное осталась капелька человечности, которая сейчас находится под тоннами упавшей на голову власти. Фёдоров сам по себе беспринципный. А тут будто бы ещё не всё потеряно. — У меня нельзя, — Соколовский, превозмогая бушующую ярость, из-за которой могли трястись руки, провёл ладонью по коротким волос, тупо пялясь на свои ноги, думая, что может помочь подавить очередной приступ ярости. — Он меня раньше всех нашёл. Значит и квартира моя уже засвечена. — У меня тоже, — Пчёлкин впервые подал голос. Последний, возможно, час в его голове крутились картинки ближайшего убийства. Летящие пули, удары ногами: сначала по почкам, а потом можно и по лицу, чтобы стереть эту надменную ухмылку с лица земли. — У меня квартира в Ленинграде есть, — её голос, немного сиплый и низкий, заставил всех обернуться. Вика стояла, опираясь на дверной косяк, который разделял прихожую и гостиную. Девушка, облачённая в чёрную рубашку, любезно предоставленную хозяином квартиры ещё три недели назад, и чёрные джинсы, в которых она и была, смотрела на них таким взглядом, что заставила некоторых поёжиться. Он был предательски пустым. — А если он тебя и там найдёт? — Соколовский, курящий в окно, тоже дёрнулся от её голоса и взгляда, но даже это ему не помешало в очередной раз сорваться на ней. — Ты об этом не подумала? Его агрессию она могла уловить за километр. Романова умело фильтровала её, только вот эта фильтрация имела отрицательный эффект. Вика будто впитывала излишества и отзеркаливала их. Но в такие моменты она была злее правообладателя оригинальной версии. — Не найдёт, — сжав зубы до мерзкого скрипа, Вика попыталась даже выпрямить спину, чтобы не уступить, но её всё равно что-то внутри отговаривало от этого. — Я ему ничего и никогда не говорила о ней. — Ох, ну как же хорошо, что ты об этом ему рассказать не успела! — Блять, Соколовский, чё ты от меня хочешь? Чё ты доебался, а? Их словесный пинг-понг заставлял некоторых переводить взгляд на неодушевлённые предметы этой комнаты. Это выматывало, честно говоря. Белов относительно давно знал Игоря, знал, что у этого парня есть проблемы с управлением гневом. Как и у Пчёлкина. Те готовы были рвать негодных сразу, если что-то шло не по плану. И сейчас, глядя на девушку, образ которой казался ему смутно знакомым, Саша увидел бурю гнева, способную уничтожить практически всё. Филатов и Холмогоров, стоящие с противоположной стороны от Белова, решили не вмешиваться. Эмоции этих двоих заполняли комнату, как вода. Это даже начинало немного бесить. Соколовский, честно, вёл себя, как тварь. — Сокол, лучше завали ебало... — Пчёлкин сжал кулаки и резко обернулся в сторону Игоря. — Завалили оба! — Романова была на взводе. Ей в адски хотелось уйти в очередной запой и забыть про всех. Поведение друга бесило и выводило из себя. Она всегда пыталась понимать его, пыталась встать на его место. Но сейчас ей хочется лишь почувствовать на языке вкус какого-нибудь высокоградусного напитка, параллельно вдыхая дым американского табака, и опять послать всё к чертям. И мстить она не хочет. Месть ей чужда. К счастью или к сожалению. — Мне нужен только левый паспорт. С Фёдоровым делайте чё хотите и сколько хотите – мне плевать. А сейчас мне нужно домой за шмотками. — Ты думаешь, что он тебя у дома не пасёт? — Пасёт, но не у того, потому что прописана ещё в старой квартире. Я не сомневаюсь в его умственных способностях и именно поэтому знаю, что он у моего старого дома, — девушка вышла в коридор и на скорую руку начала собираться. Засунув ноги в кроссовки, на которых виднелась пыль даже с высоты её роста, Вика начала шарить глазами по вешалке, выбирая, что накинуть на плечи. Открыв соседнюю дверку, Романова достала оттуда кожаный плащ Пчёлкина. Как только её взгляд зацепился за солнцезащитные очки, слух уловил шаги. — Ты одна не поедешь. — Вить... — Блять, Вик. Я тебя оставил сегодня одну и что, — Пчёлкин вцепился руками в неё и заставил девушку отвести взгляд от пустоты на него. — Пойми сейчас, пожалуйста, одну простую вещь, — Вика сжала его плечи в своих ладонях и посмотрела ему в глаза. — Ты не виноват. Вот не виноват и всё. Просто достаньте мне паспорт. Через два часа встречаемся в кафе у Ленинградского вокзала. И ещё мне нужна левая тачка, — всё также смотря ему в глаза, это говорила ему Вика, засовывая под пояс пистолет. Открытая веранда небольшого кафе у Ленинградского вокзала вмещала в себя от силы семь столиков. За одним из самых дальних сидела с виду спокойная шатенка, которая крутила в руке кружку из-под кофе, вглядываясь в остатки тёмно-коричневой гущи сквозь стёкла солнцезащитных очков. Сигарета между пальцев была только зажжена и при касаниях к женским губам заставляла её морщится. Вика отвела взгляд от пустой кружки и отвела взгляд в даль, на шоссе. Глазами пыталась найти знакомое лицо, которое заставит её ненадолго расслабиться. Милая девушка официантка подошла и спросила всё ли у неё хорошо, на что получила утвердительный ответ и просьбу принести счёт. Через три минуты за соседний стул сел тот, кого она ждала. Она надеялась, что придёт именно он. — Ты как? — Могло быть и лучше, — девушка улыбнулась и сразу сняла очки, ныряя с головой в голубизну его глаз. — Получилось? Пчёлкин достал из внутреннего кармана коричневого пиджака паспорт. Открывая его на второй странице, девушка увидела свою довольно неплохую фотографию, найденную в архивах, где чёрные волосы были чуть длиннее плеч, а голубые глаза смотрели в камеру, и быстро перевела взгляд на ФИО: Соловьёва Евгения Александровна. — Почему нужен был паспорт? — Игорь не объяснил? — Вика сняла очки и подняла глаза на Пчёлкина, который отрицательно покачал головой. — У лучшего друга Фёдорова отец – подполковник. Ему ничего не стоит объявить меня в уголовный розыск, например за хранение и распространение. Или же за убийство. — Пиздец блять. — Вить, послушай меня, — она протянула к нему свои руки, которые через секунду были сжаты до скрипа. — Когда я приеду, позвоню тебе с городского. Адрес вот, — Романова протянула ему бумажку с адресом её квартиры в Ленинграде, — когда всё закончите... Просто приедь и я всё пойму: ничего мне не говори. — Хорошо. Только я тебя прошу – никуда не лезь. Мы сами всё решим. Она кивала головой, а мозг так и подкидывал картинки окровавленных тел. Вика дёрнулась, а руки Вити сильнее сжали её ладони и он наклонился, чтобы их поцеловать. У Романовой сжалось сердце, а сама она захотела зарыдать. — Вить, будь осторожен. Я тебя прошу. Он неадекват, — Витя не отрывался от её ладоней, желая сейчас находиться дома на диване в том же положении, но сейчас за несколько минут до её отъезда они вынуждены сидеть в этом кафе, ловя на себе косые взгляды остальных посетителей, которые пришли сюда, чтобы дождаться своего поезда и уехать куда-нибудь подальше отсюда: подальше от ненавистной работы или подальше от надоевших родственников. — Буду, — он всё-таки оторвался от её нежной кожи, выпрямился и смотрел в её зелёные и такие родные глаза. — Ладно, пора, — Вика сморгнула слёзы, которые начали застилать глаза. — Да, хорошо, — Пчёлкин пытался очнуться, но у него плохо выходило. Вика встала со стула и взяла свою дорожную сумку с пола. Витя встал за ней следом и резко притянул к себе, впиваясь в её губы. Его горячая ладонь легла на её щёку, а вторая расположилась на её талии, медленно пробирающаяся под его кожаный плащ, который ей адски шёл, сжимая до хруста её талию, которая была обтянута чёрной водолазкой. Она максимально сократила расстояние между ними и прижалась к нему, обвивая свободной рукой его торс. Сейчас было хорошо, даже пульсирующая боль, исходящая от губы, не отвлекала её от этого момента. Она оторвалась от него, понимая, что надо ехать. Как бы не хотелось. — Машина моя. Номера мы поменяли. На пассажирском лежат права и всё, что нужно для постов, — Витя протянул ей ключи от своего мерса, которые она сразу же положила в карман джинсов. — Бенз девяносто пятый. Деньги в бардачке. — Вить... — Ничего даже слышать не хочу! Всё, давай, езжай. — Береги себя. Игорю то же самое передай. И не убейте друг друга, прошу, — это заставило его усмехнуться. — Не люблю долгие прощания. Вика чмокнула его в уголок губ и ушла, оставляя за собой шлейф своих духов. Пчёлкин смотрел ей вслед, видя то, как она доходит до его машины, садится за руль, медленно выезжает с парковки и набирает скорость на шоссе. Он внимательно смотрел на бумажку с адресом, пытаясь как можно быстрее запомнить: «Каменоостровский проспект 21, подъезд 1, квартира 17». В груди будто бы что-то потяжелело. В глазах мгновенно начала виднеться ярость и он двинулся в сторону выхода из этого кафе. Сев в недалеко припаркованный мерс, Пчёлкин сказал можно ехать. — Как всё прошло? — Соколовский был на иголках, но понимал, что Вика в это дерьмо не полезет. — Нормально. Как доедет, позвонит. На улице была ночь. Сменяющиеся пейзажи за окном начали ей надоедать. А она только въехала в Тверь. Работающие рестораны дали понять, что ещё не слишком поздно и можно где-то поесть, потому что в глазах начали летать звёзды. Припарковавшись у какого-то ресторана в центре, Вика выдохнула. Половина пути пройдена. Мерцающие за окном огни ночного города раздражали глаза настолько, что они начали слезиться, а цвет вен в глазном яблоке стали более видны. Вика откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и потёрла руками лицо. Судорожные вздохи наполнили всё пространство машины Пчёлкина. Вместе с кислородом из приоткрытого окна она впускала в свои лёгкие аромат его парфюма и самца, которые уже намертво осели здесь. Сейчас ей хотелось просто быть с ним и ощущать на талии его крепкие руки и нежные поцелуи в макушку. Одна слеза всё-таки скатилась по её щеке. Резко открыв глаза, Вика выпрямилась. Головокружение дало понять, что эта излишняя резкость в её движениях играет против неё. Девушка засунула в карман плаща пачку мальборо с зажигалкой. А в маленькую сумку закинула паспорт, капли для глаз, коробочку с голубыми линзами и деньги, любезно предоставленные хозяином машины. Отсчитав пять бумажек номиналом по сто долларов, Романова положила их во внутренний карман сумки и застегнула молнию на нём. Пистолет лежавший в дорожной сумке всё-таки оказался с ней. А золотое кольцо со среднего пальца правой руки перекочевало на безымянный палец той же руки. На всякий случай. Выйдя из машины, Вика вздохнула полной грудью, продолжая разминать затёкшие конечности. Она заблокировала машину и двинулась в сторону ресторана с внушительной и яркой вывеской. Ещё с улицы можно было увидеть компании веселящихся людей, у которых уровень алкоголя в крови зашкаливал, превышая все допустимые минздравом нормы. Романова громко вздохнула, но всё-таки зашла в это заведение. Администратор, стоящая на входе, мило ей улыбнулась и предупредила о пышном банкете, который мог ей помешать и о возможности нехватки мест в основном зале. Вику посадили за самый дальний стол, что не могло не устроить. Она принялась листать оставленное меню, пытаясь изолироваться от бьющей по ушам музыки. Отвратительной музыки, если быть честным. Официант подошёл быстро, что не могло не радовать. Вика назвала ему три позиции из меню, на что получила дежурную фразу: горячее ожидайте примерно через 20 минут. Крепкий зелёный чай принесли очень быстро. Сделав глоток из белого фарфора, Романова блаженно откинулась на спинку стула, отведя глаза в сторону окна. Было тихо и спокойно. Она даже не заметила как под её носом поставили тарелку со стейком из свинины и шоколадное пирожное. Когда всё было съедено, а счёт оплачен, Романова двинулась в сторону туалета. Зайдя в это маленькое помещение, Вика сразу закрыла дверь на щеколду. Она достала из сумки коробку с линзами, начиная вчитываться в инструкцию на иностранном языке. Ей понадобилось три минуты, чтобы без происшествий получить голубой цвет глаз, как у него. Через пять минут чёрный Мерседес выехал с парковки этого тверского ресторана и выехал к восточной границе города. Первый пост ГАИ был пройден успешно. Евгения Александровна едет в родной город. В Москве многие не спали. Особенно жители белокаменной бодрствовали на том сороковом километре от южной границы города. На заброшенной стройке были слышны лишь мужские голоса. Их было многовато для этого никому ненужного здания. Его окровавленное лицо им нравилось. Сначала бил Пчёлкин, потом – Соколовский. Лицо Фёдорова превратилось в кашу. Пинки были хаотичными: сначала по почкам, по спине, по рёбрам и печени, а потом и по лицу. Вырывающиеся и окровавленных губ хрипы их только раззадоривали. Они продолжали бить ещё сильнее и чаще. — Пчёл, давай заканчивать. Витя услышал звук затвора пистолета Игоря, который оторвался первым. Пчёлкин нехотя отошёл от полу-живого Андрея, который всё равно продолжал ухмыляться. — Чё, тварь. Последнее слово сказать не хочешь? Смеётся. Смеётся, сплёвывая сгустки крови на пыльный бетонный пол. — Вы ей привет передавайте от меня. А то забудет не дай бог. Первым стреляет Пчёлкин. Через секунду Соколовский всаживает в Фёдорова первую пулю из обоймы. Стреляют с остервенением, с огнём в глазах. Шестнадцать пулевых, из которых пять в жизненно важные органы и три несовместимые с жизнью, множество ушибов и, кажется, три сломанных ребра. По лицу его точно не смогут опознать. Но вскрытия не будет. Не будет похорон. Ничего этого не будет. Даже положительные эмоции и воспоминания давно растворились в памяти. Остались лишь отрицательные и больные. — Сделайте так, чтобы его ни одна собака не нашла. Три бритоголовых амбала, стоящих в трёх метрах, кивнули и подошли к трупу. Закурив, Пчёлкин отвёл взгляд от неживого тела на звёзды, прикрывая глаза из-за разламывающейся от боли головы. Он опять убил. Не человека, скорее мразь. Последнюю мразь, которой не было прощения. Вспоминая лицо Вики, в момент когда она целилась в него, вспоминая её глаза, когда она рассказывала про всё, что он делал, Витя понимает, что спокойной жизни Фёдоров ей не дал бы. Заставлял бы её страдать, получая от этого колоссальное удовольствие. — Теперь одной проблемой меньше. Соколовский встал рядом, также прикуривая от своей зажигалки. Сам он был доволен. Игорь сделал то, что хотел и хотел давно. Он отомстил за своего покойного друга и свою подругу, которая много раз была на грани жизни и смерти из-за этого человека. Он был рад и выдыхал в небо этот сигаретный дым, который был смешан с облегчением. — Спасибо. — За что? — За то, что тоже стрелял. — Вика мне далеко не чужой человек. Я видел, как она из-за него страдала. Я видел то, как из-за него погиб мой лучший друг. — Поехали выпьем что ли, — Пчёлкин щелчком откинул бычок и провёл руками по пшеничным волосам, пытаясь хотя бы так привести себя в чувство. — Я угощаю. — А поехали, раз ты угощаешь. Теперь в душе появилось спокойствие, которое эти три дня не могло прийти. Её место заняли гнев и тревога, которые сжирали изнутри, не давали дышать и не давали сомкнуть ночами глаза. Главное, чтобы с Викой всё было хорошо. — Вот скажи, Пчёл, — приехав в клуб, Соколовский сразу же заказал бутылку виски, которая уже давно опустела. Эта бутылка была третьей, — ты Вику любишь? Пчёлкин был готов на стену лезть, потому что подвыпивший Игорь начинал заёбывать. Криво усмехнувшись, Витя одним глотком осушил сто грамм напитка из своего стакана и сразу же закусил куском зелёного яблока. — Сокол... Рано ещё про это думать. — Не, ну ты скажи. Я ж любому башку за неё сверну... — Люблю, — уверенно и резко эти слова вылетели из рта Пчёлкина, что Соколовский чуть-чуть протрезвел. — Такой ответ устроит? — Устроит, — он тоже допил содержимое своего стакана и протянул Пчёлкину руку для дружеского рукопожатия. Виктор медлить не стал: тоже протянул руку. — Но смотри мне, я тебя со школы знаю. — Да блять, Сокол. Я сам себе этого не прощу. Ленинградская квартира встретила Романову лишь горою пыли и ощущением страшной неестественности. Эта квартира была олицетворением её прошлого. в ней будто витал дух мамы и брата. Ей казалось, что сейчас из кухни выйдет Камилла Павловна и скажет: «Борщ будешь? Твой любимый приготовила.». Казалось, что Саша выйдет из его комнаты и скажет: «Я рифму классную придумал. Послушаешь?». Это блядское «будто». Оно резало без ножа. В принципе как и всегда. Пыль лежала на тумбочке, на которую она положила эти ключи. Вика сразу же почувствовала, как она ударила ей в нос. Девушке сразу захотелось чихнуть, пытаясь этим чихом достать из себя эти воспоминания. Ведь ей ещё жить с этим здесь примерно недели полторы, может и две. Пчёлкин обещал приехать через несколько дней. Игорь обещал звонить. Ксюша просто ни о чём не знала и не узнает. Если Ковалёва узнает, то она просто обдаст всех матом и скажет, что «Вы просто неадекватные. Чёртовы придурки.». Ей опять было плохо. Даже конская доза алкоголя и никотина не спасала. А таблетки из принципа пить не хотела, хотя знала, что только они могут ей помочь. Уборка отвлекала. Плавные движения руками по поверхностям всех столешниц успокаивали её. Рухнув на мягкую кровать в спальне, девушка облегчённо выдохнула и направила свой взгляд в панорамное окно с выходом на балкон, где виднелся красивый розовый закат. Неделя в родном городе были спокойными. Здесь она вздохнула полной грудью. Родные улицы и места давали ей ощущение защищённости. Район Горьковской-Петроградской ей всегда нравился и любовь к нему не заканчивается даже спустя много лет. Здесь прошло её детство, не слишком радостное, но тут они, Юдины, были по-настоящему счастливы. Отец ещё был нормальным, мама была любима. А дети просто радовались этому. Внезапный звонок в дверь заставил её вздрогнуть и испугаться. Она думала: подходить к двери или нет? Колебалась девушка недолго. Тихо подошла к двери и посмотрела в глазок. Ничего кроме букета розовых пионов Вика не увидела. Повернув ключ в скважине ровно два раза, Романова открыла дверь и увидела перед собой того, о ком мечтала. — Сюрприз. Витя искренне улыбался, смотря на Вику, которая, мягко говоря, была в шоке. В глаза сразу бросилась длина волос: теперь они были гораздо короче и открывали её тонкую шею. И теперь они были чёрными. Рана на губе до сих пор бросалась в глаза, заставляя Пчёлкина сжимать челюсть сильнее. — Ты же сказал, что будешь только через несколько дней, — Вика с трудом верила, что сейчас перед ней стоит Пчёлкин весь такой красивый, статный, со своей фирменной улыбкой, с цветами. Перед ней стоит её Витя. — Так, я не понял. Ты чё, не рада? — Пчёлкин усмехнулся. — Могу уехать обратно. — Да стой ты, дурак, — Вика громко засмеялась, вызывая у молодого человека мурашки и огонь в глазах. Вика резко притянула его к себе, вжимаясь в него сильнее с каждым мгновением. Пробралась руками под его тёмно-зелёный плащ и сжимала пальцами его чёрную рубашку. Вика почувствовала его руку у себя на затылке, ощущая прикосновение его губ в районе её лба. Вот оно. Счастье. Они в том же положении зашли в квартиру и Вика, не глядя, провернула два раза ключ, который она обычно не вытаскивает из скважины. Пчёлкин положил букет на полку, на которой лежали её солнцезащитные очки, серёжки-гвоздики и кольцо. После он сгрёб её в свои объятия, не желая отпускать ни на минуту, ни на секунду. Он же ей обещал. — Я люблю тебя, Пчёлкин. Сейчас он замер. Просто продолжил смотреть в её глаза, но внутри одновременно что-то рухнуло и начало расцветать. Он не мог поверить, что эта фраза прозвучала в его жизни от девушки, в которую он адски влюблён. Эта фраза состоит всего лишь из трёх слов, но эти три слова заставили его сейчас за секунду переосмыслить всю свою блядскую жизнь. И он её любит. Но сейчас он просто не может сказать эту фразу, потому что язык будто атрофировался вместе с мозгом. И я тебя люблю. — Вика, я тебя прошу, — Пчёлкин устал. Ноги гудели, а мысли сбились в одну кучу, не давая новой информации поступить в головной мозг. Три дня потратились только на поездки по городу и по области: Петергоф, Пушкин, Выборг. Сейчас же Вика привела его на стрелку Васильевского острова. Пчёлкину всё безусловно нравилось, но прогулки окончательно выматывали. Да и погода Ленинградская, или как Вика говорила Петербургская, ему особо не нравилась: то дождь стеной, то яркое солнце, которое начинало припекать уже через несколько минут после ливня. — Давай домой. — Пчёлкин, я тебя прошу. Совсем чуть-чуть осталось. — Романова, ну твою мать. Я уже не могу ходить. — Ты ведёшь себя сейчас хуже моей десятилетней сестры, — Пчёлкин закатил глаза и почувствовал, что она сильнее сжала его ладонь и потянула вперёд, не слушая его возмущённых речей. — Всё, пришли. Девушка привела его на своё любимое место. Центр этой стрелки, прямо у водной глади Невы. Вид открывался величественный: справа был Эрмитаж, дальше виднелся Мраморный дворец, а слева была Петропавловская крепость. Вика села прямо у воды на самой крайней ступеньки. Витя сел рядом с ней. Пчёлкин закурил, вглядываясь в даль. Вика делала то же самое. Только не закурила, потому что свои сигареты она забыла дома. Сзади ходили люди, создавая шум: либо туристы, либо местные, которые наконец-то вырвались с работы и отправились отдыхать. Витя закинул руку на плечо девушки, сильнее прижимая её к себе. Она же положила свою голову на его плечо. Вика вырвала из его пальцев сигарету и притянула её к губам. Заполнив лёгкие дымом, Романова выдохнула и прикрыла глаза, растворяясь в этом моменте как дым в воздухе. Крепкие руки Вити сильнее прижали девушку к себе, заставляя её окончательно расслабиться и забыться. — Извините, — подростковый девчачий голос заставил Вику обернуться. — Вы бы не могли нас сфотографировать? — Давайте баш на баш. Я фотографирую вас, а вы – нас. — Вик, молю. Давай без фоток. У меня их теперь на десять лет хватит, — голос Пчёлкина вызвал у Романовой смех, а у девочки-подростка лишь смущённую улыбку. — Молчи, иначе в Эрмитаж пойдём. — Хорошо, — девчонка протянула Романовой плёночный фотоаппарат. — Вот сюда нажимать нужно. Вика кивнула и направила камеру на стоящую рядом семью из четырёх человек: мама, отец, брат и эта девочка. Романова грустно улыбнулась. Девушка пару раз нажала на кнопку, и когда хозяйка фотоаппарата подошла к ней, Романова отдала подростку в руки свой фотик, почти такой же. Пчёлкин подошёл к ней и обвил руками тонкую талию. Он не смотрел в камеру: смотрел на неё, не слыша всего, что говорят вокруг. Вика смотрела в камеру и счастливо улыбалась. Когда фотоаппарат к ней вернулся, Вика сказала тёплое спасибо этой девочке и они ушли. Пчёлкин сжимал её руку. — Теперь домой. Но сначала зайдём в фотоателье. Пчёлкин только недовольно вздохнул, но не отказал. Вика усмехнулась и прижалась к нему. — Я тебя тоже. Вика теперь поняла, что он чувствовал. Сердце пропустило удар, а ноги подкосились, но крепкие руки Вити помогали ей не терять равновесие. — Ч-что? — Я тоже люблю тебя. Очень сильно. В её зелёных глазах он увидел безграничное тепло и любовь. Улыбка начала расцветать на её губах. Именно за эту улыбку он готов был отдать всё, что у него есть. И отдаст, потому что любит. Вика трепетно прикоснулась к его губам, робко целуя. Витя сразу же ответил на её поцелуй, не торопясь его углублять и дарить ему страсть и огонь. Он насыщался этим трепетом и нежностью, которые ему дарила Вика. Это делало его лучше.