Золотая рыбка

      Вечер опустился на город незаметно — мягкий, сероватый, без выраженного заката, будто даже небо понимало, что сейчас лучше не шуметь красками. Соня ехала домой тихо, почти не замечая дороги. За окном скользили огни фонарей, редкие прохожие, мокрые тротуары, но всё это казалось чем-то далёким, как будто происходило не с ней, а в чужом фильме, который идёт фоном. Виктор встретил её у подъезда — без слов, только крепко прижал к себе. Она стояла неподвижно, руки повисли вдоль тела. Ей казалось, что если она обнимет его в ответ, то сломается — рухнет прямо здесь, на сыром бетоне. Он понял это без объяснений.       — Пойдём, рыбка… домой пойдём. — Квартира встретила тишиной и запахом ужина. Где-то на кухне тикали часы. Дверь в детскую была приоткрыта — Вика спала, раскинув руки, ресницы лежали тенью на пухлых щёчках. Родители Виктора тоже спал. Соня остановилась в дверях, глядя так долго, что Виктор подумал, будто она вообще забыла, где находится. Он осторожно взял её за плечи:       — Хочешь, я принесу воды? Чаю?..       — Нет… — тихо покачала она головой. — Я… просто хочу посидеть. — Они прошли в гостиную. Соня опустилась на диван и медленно, словно выполняя ритуал, сняла с пальто платок, который надевала на похороны. Платок пахла дымом и влажной землёй. Она положила его на колени, провела пальцами по ткани и неожиданно вздрогнула — будто дотронулась до ожога. — Я всё ещё слышу, как землю бросают… — прошептала она. — Этот звук… он как будто внутри остался.       Виктор сел рядом, но не притрагивался — дал ей пространство. Она сама подползла ближе, положила голову ему на плечо, как маленькая девочка, что ищет защиты.       — Он был живой ещё недавно… — голос сорвался. — Живой. Ругался на Рустама, возился с этими дурацкими договорами. Злился на себя, мол что сам отпустил такого хорошего юриста, как я. Звонил мне ночью, спрашивал про Вику… — она сжала пальцами ткань платка. — А я видела, как его опускают в землю. Как будто время взяло — и вытащило его из мира. — Виктор выдохнул, обняв её одной рукой:       — Сонь… ему там будет легче. Он… достойно ушёл.       — Нет! — она резко подняла голову. — Он не должен был уходить! Это не смерть от болезни, не старость… Его убили. Просто… забрали. Потому что кому-то так удобно. — Она сжала кулаки. — Как будто люди — это расходники. Как будто можно вот так выстрелить — и всё. — Виктор видел, как дрожат её плечи, как будто в груди собралась буря, которую она отчаянно пытается удержать.       — Ты вернулась — это главное. — Он говорил тихо, ровно. — Я уже попросил Шмидта. Он будет рядом, пока ты не оправишься. Пока мы все не оправимся.       — Я не хочу оправляться, — Соня закрыла лицо ладонями. — Мне страшно. Страшно, что завтра может быть ещё кто-то. Что Вику могут вырасти в мире, где её родных просто… грохнули. А мы — только плачем. И живём дальше.       Виктор молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать — её боль была слишком глубокой, чтобы лечить словами. Через минуту она встала и пошла к ванной. Долго мыла руки — будто смывала с себя землю, чужие слёзы, запах дороги. Виктор ждал у двери, прислонившись к косяку. Когда она вышла, волосы влажные, глаза покрасневшие, он тихо произнёс:       — Хочешь, мы поедем завтра с родителями поедим на дачу? Или останемся здесь, вдвоём? — Соня покачала головой.       — Нет. Я хочу… чтобы всё было как обычно. Я должна привыкнуть. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И я не забуду, Вить. Ни имени, ни лиц. Я не уйду от этого. Не смогу. Он был мне братом. — Он опустил взгляд. Он понимал. Слишком хорошо. Соня подошла к детской, потянулась к ручке — и остановилась на мгновение. — Знаешь… — голос её был тихим, но твёрдым. — Я думала, когда засыпали могилу… что смерть — это как тишина. А сейчас понимаю: тишины нет. Она идёт со мной. Пока я не сделаю то, что должна.       Виктор услышал в этом обещание. И понял — ей не нужна была месть. Ей нужна была справедливость. По-восточному. По-человечески. И в ту ночь, когда Соня наконец легла рядом и попыталась уснуть, её пальцы всё ещё судорожно держали край белого мусульманского платка. Как будто, пока она держит его, Фархад остаётся здесь — и не исчезает в полной темноте.

***

      В холле стоял привычный запах кофе и дорогих бумаг — тот самый аромат, который Соня всегда связывала с работой. Но сегодня он будто резал горло. Виктор держал её за руку — аккуратно, почти незаметно, но достаточно прочно, чтобы она не рухнула духом. Когда они вошли в общий зал, где размещались отделы и где обычно собиралась верхушка, Белов обернулся первым. Он стоял возле огромного стола, окружённый двумя помощниками, которые что-то говорили ему вполголоса. Увидев Соню, он приподнял бровь — не особенно удивлённо, скорее… демонстративно.       — О! Сама госпожа Пчелкина… — произнёс он с издёвкой, растягивая каждый слог. — А я уж подумал, что вас пора объявлять в розыск. Где пропадали так долго? — Соня остановилась. Рука Виктора невольно чуть сильнее сжала её ладонь, предупреждая. Но она выдернула руку — мягко, но решительно.       — Вы серьёзно, Саша? — её голос был ледяным, спокойным, но в этой спокойности слышалось такое давление, что оба помощника рефлекторно притихли. — Я хоронила вашего лучшего друга. — У Беловa дернулась челюсть, но он сохранил маску безучастности. Соня шагнула ближе — будто бросала вызов. — Или у вас… — она наклонила голову, глядя ему прямо в глаза, — не нашлось времени даже на то, чтобы проводить Фархада в последний путь?       Помощники неловко переглянулись. Виктор не вмешивался — он знал, что это её бой. Белов усмехнулся, но получилась не усмешка, а что-то сухое, тугое, раздражённое.       — У меня выборы, Соня. Каждый день расписан. Я не могу сорваться в любой момент и лететь на другой конец континента. Мы же взрослые люди — давайте без драм.       — Без драм… — повторила она тихо. — Конечно. Что там похороны друга… Мешают графику. — Белов отвернулся, будто закрывая тему.       — У нас работа, — бросил он помощникам, полностью игнорируя её колкость. — Вернёмся к обсуждению. — Он показал, что больше ничего не скажет. Что эмоции для него — не валюта. Что Фархад… просто исчез из уравнения. Виктор подошёл к Соне и положил руку ей на спину.       — Пошли, — негромко сказал он. Она развернулась, не удостоив Белова больше ни взглядом. Они прошли по коридору, где ещё висели фотографии с прошлогодних корпоративов. На одной из них — Фархад, смеющийся, обнимающий Виктора и Сашу. Соня задержала взгляд — сердце кольнуло, как будто иглой вживую. Виктор заметил, но ничего не сказал. Только осторожно коснулся её плеча, предлагая движение дальше. Они вошли в свой кабинет. Тяжёлая дверь закрылась, отрезав их от офиса и чужих лиц. На столе лежала стопка договоров — аккуратно сложенных, подготовленных Шмидтом и юристами. Часть из них нужно было перезаключить, часть — перепроверить, часть… зачистить. Виктор выдохнул и сел за стол. — Ну что… начнём? — спросил он мягко. Соня молча кивнула. Она села напротив, достала красную ручку и первый договор. Но прежде чем открыть документ, она тихо сказала:       — Пусть даже никто больше и не вспомнит о нём. Мы — будем помнить. И работать… тоже будем. Но не забывать. — Виктор посмотрел на неё долгим, тёплым, уважительным взглядом.       — Я всегда с тобой, Сонь. В любом из этих боёв. — Она слабо улыбнулась — первый раз за несколько дней. Они раскрыли папки. Кабинет погрузился в шорох бумаги и негромкие комментарии. Впереди их ждала большая, опасная работа. Но сегодня — они делали её вместе.

***

      Дверь квартиры едва успела закрыться за Соней и Виктором, как в коридоре показалась Алла Дмитриевна — усталая, но светящаяся счастьем. На руках она держала Вику, их маленькую копию, которая радостно хлопнула в ладоши при виде родителей.       — Ну наконец-то! — улыбнулась Алла, передавая девочку Соне. — А мы тут весь день как белки в колесе. Эта ваша принцесса не даёт ни минуты расслабиться.       — Правда? — Соня поцеловала Вику в щёку, и девочка радостно захихикала. — И что же вы делали?       — Всё! — Алла подняла руки. — Рисовали, танцевали, играли… Паша даже домик ей собрал из стульев и одеял. Чудо, а не дед. — В этот момент из кухни вышел Павел Викторович — в домашних штанах, рубашке и в тёплых вязаных носках, которые Алла каждый год вязала сама.       — Не преувеличивай, — проворчал он, но глаза улыбались. — Нормальный день. Внучка у вас энергичная, но забавная. Даже спать уложил без капризов.       — Ого, пап, — Виктор ухмыльнулся. — Вот это талант. Мы бы и за три часа не уложили.       — Потому что вы её балуете, — сурово заключил Павел Викторович. — А я — с характером. — Все дружно рассмеялись. Соня прижалась к Виктору, чувствуя, как в доме снова поселилось что-то живое, настоящее, родное. Хоть на мгновение — без боли, без похорон, без напряжённых разговоров. Алла Дмитриевна ушла на кухню ставить чай, а Павел Викторович внезапно поднял взгляд на сына — внимательно, как будто что-то взвешивая. — Витя, — произнёс он небрежно. — Поможешь мне фильтр на балконе поправить? Опять слетает.       Это прозвучало слишком непринуждённо, чтобы быть настоящей просьбой. Виктор понял сразу: обрывистый взгляд, сжатые пальцы… отец что-то недоговаривает. Он кивнул.       — Пошли. — На балконе было прохладно, пахло утренней пылью и старой смолой деревянных перил. Павел Викторович закрыл дверь, на секунду оглянулся — чтобы убедиться, что Алла с Соней не слышат — и только потом заговорил.       — Виктор… — голос его стал ниже. Он стер с переносицы воображаемую пылинку. — Тут одно дело… Неприятное. — Виктор сразу напрягся.       — Что случилось? — Отец помолчал. Он так делал всегда, когда подбирал слова, чтобы не держать сына в неведении, но и не напугать лишним.       — Сегодня утром… — начал он. — Почти сразу как вы уехали. Я вышел в магазин. Молоко кончилось, внучке же кашу варил. — Виктор не перебивал. Он уже чувствовал, куда ведёт эта история. — На обратном пути, — продолжил отец, — меня остановил один мужчина. Сказал, мол, знает тебя… хотя я его не знал. И попросил передать тебе… ну… «привет Белову и всей честной компании». — Виктор замер. Грудь будто залили холодом. — И ещё, — добавил Павел Викторович, опуская глаза, — передал соболезнования по поводу смерти Фархада. — Повисла тишина. Густая, неприятная, как туман на кладбище. Виктор наконец заговорил:       — Пап, ты его запомнил? Лицо, голос… хоть что-то? — Но отец покачал головой — виновато, почти стыдливо.       — Нет, сынок. Плохо запомнил. Всё было слишком быстро. Он стоял против солнца — глаза резало. Да и я… — он развёл руками. — Не придал значения сперва. Только потом подумал… это неправильный «привет». — Виктор внутренне сжался. Да, слишком неправильный. Слишком точный. Слишком… театральный. Так умеет передавать только один человек. Каверин.       — Пап, — тихо сказал Виктор, — если этот человек ещё появится… сразу звони мне. Не думай, не фильтруй — звони. Понял?       — Конечно, — серьёзно кивнул отец. — Но ты скажи… это опасно? --Виктор посмотрел на него — на уставшего, но крепкого отца, который никогда не лез в его дела, но всегда стоял горой. И впервые за долгое время сказал честно:       — Да, пап. Опасно. — Павел Викторович нахмурился — не испугался, но стал строже. Почти солдатский взгляд.       — Тогда береги Соню. И внучку. Всё остальное — разберёшься. — Эти слова ударили сильнее, чем угрозы Каверина. Виктор кивнул.       — Обязательно. — Отец хлопнул его по плечу — жёстко, по-мужски — и пошёл обратно в дом, как будто разговор был самым обычным. А Виктор остался на балконе ещё на две минуты, глядя в темноту. И впервые за последние дни понял: Каверин начал игру по-крупному. И Фархад — был только первым звонком.

***

      В офисе стояла суета — помощники метались между кабинетами, группа политтехнологов спорила о формулировках для дебатов, секретарь раскладывала по столам новые отчёты. Белов, не выспавшийся, злой и раздражённый, отмахивался от всех подряд. Он повторял одно и то же:       — Мне нужны цифры. Цифры, а не ваши предположения! — Когда дверь его кабинета закрылась, он наконец позволил себе упасть в кресло. Схватил стакан виски и залпом выпил. Лёд звякнул о стекло. — Эти выборы меня в могилу сведут… — пробормотал он. Телефон на столе вздрогнул, высветив неизвестный номер. Белов, скривившись, всё же взял трубку. — Белов, слушаю. — Тишина. Потом — лёгкий смешок. Не громкий. Скорее… издевательский.       — Александр Николаевич, — протянул знакомый голос. — Я смотрю, вы не слишком-то торопитесь выполнять то, что вам советуют умные люди. — Белов побледнел.       — Каверин… Что тебе нужно?       — Я же говорил, — спокойно продолжил тот. — Что передам «привет» ещё раз. И вот — передаю. — Стук в дверь. Два коротких удара. Белов обернулся — автоматическим движением. На пороге стоял один из охранников офиса, высокий, молодой парень. Но глаза… глаза были какие-то пустые, стеклянные.       — Александр Сергеевич… Вам это передали. — Он протянул кулёк. Белов медленно взял. Развернул. И побледнел. В пакете лежал осколок лобового стекла, заляпанный буро-красными пятнами. Настоящими. Живыми. Голос Каверина в трубке стал почти ласковым:       — Это — со вчерашней машины одного из ваших спонсоров. Я предупреждал. Если вы не выйдете из гонки… эти приветы будут всё громче. — Белов вцепился в стол рукой.       — Ты… Ты же обещал не трогать моих людей!       — Я ничего не обещал, — легко возразил Каверин. — Я лишь сказал, что всё зависит от вас. А вы меня, кажется, не слышите. — Он помолчал. — Но ничего… У меня терпение хорошее. Пауза. — Надеюсь, у вас тоже.       Щелчок — и линия оборвалась. Белов не сразу отпустил телефон. Он смотрел на кровавый осколок, как на смертный приговор. Ледяной пот выступил на лбу. Охранник, поняв, что больше не нужен, тихо вышел. Белов выдохнул — резким, рваным рывком.       — Чёрт… ЧЁРТ! — Он ударил кулаком по столу. Папки разлетелись, бумаги посыпались на пол. Его помощники, услышав шум, осторожно выглянули в кабинет, но увидев лицо шефа — побледнели и поспешили закрыть дверь. Белов сжал пакет с осколком так, что костяшки побелели. И впервые за долгие годы ЕГО самого пробила дрожь. Он понял: Каверин не блефует. И следующим «приветом» может стать кто-то гораздо ближе.       Соня шла по коридору офиса, держа в руках кипу свежо-распечатанных договоров. После долгой дороги и похорон Фархада ей казалось, что стены офиса словно давят на неё — слишком много воспоминаний, запах кофе, стук клавиш… всё напоминало, что жизнь продолжилась, а она — всё ещё между мирами. Надо просто работать, сказала она себе. Работать и держаться. Она свернула к кабинету Белова — уточнить подписи в одном из договоров. И в этот момент дверь резко распахнулась. Белов выскочил в коридор — бледный, как простыня, с бешеными глазами. Его рука всё ещё дрожала. В другой он сжимал какой-то маленький пакет. Он не заметил Соню сразу.       — Ты… Ты понимаешь, что он… что он… — прошептал он, глядя на охранника рядом. — Это уже… это уже не предупреждение… — Соня застыла. Виктор говорил ей про «приветы», но… видеть вот так, своими глазами… Белов наконец заметил её.       — А. — Он резко отвернулся, будто пряча лицо. — Пчелкина… Чего вы хотели? — Соня, почувствовав холодок между лопаток, шагнула ближе.       — Документы… Александр… — Она нахмурилась. — Что с вами?       — НИ-ЧЕ-ГО, — резко бросил он. Слишком резко. И Соня, волей или неволей, увидела, что именно он так отчаянно прячет за спиной. Краешек полиэтиленового пакета. И внутри — осколок стекла, испачканный кровью. Соню бросило в дрожь. Она вспомнила звонок Каверина. Его слова: самые страшные выстрелы — в городе. Белов, поняв, что она увидела больше, чем должна, выдохнул — тяжело, почти сдавленно. — Это… ничего. Рабочие дела. — Он попытался улыбнуться, но получилось только хуже. Соня шагнула ближе и заговорила тихо, но твёрдо:       — Это Каверин, да? — Белов резко вскинул на неё глаза. Они были красные, злые и в то же время… напуганные.       — Это… не ваше дело, Пчелкина.       — Как НЕ моё? — она стиснула зубы. — Он уже приходил ко мне. И к Виктору. Он знает, где мы живём. Где спит моя дочь! — Она дрогнула, но голос не сорвался. — Если вы что-то скрываете — мы все под ударом.              Белов отвёл взгляд. Соня поняла: ТАК она его ещё никогда не видела. Не уверенного Сашу Белова, который держит район в кулаке. А человека, стоящего на краю пропасти. Он выдохнул почти шёпотом:       — Он убирает всех, кто рядом. По одному. — Пауза. — Фархад… был первым. — У Сони будто провалилось сердце.       — Так… — прошептала она. — Значит… это был не случайность. — Белов прикрыл глаза.       — Нет. — Он открыл их снова — холодные, ясные. — И если я выйду из гонки — он начнёт давить на тех, кто рядом. — Он сделал шаг навстречу Соне и сказал почти отчаянно: — Поймите… Я держу его внимание на себе. Если я отступлю — он ударит по вам. По Вите. По ребёнку. Он уже начал. — Соня побледнела. Тишина между ними стала тяжёлой, как свинец. Виктор появился в коридоре как раз в тот момент, когда Соня делала шаг назад, потрясённая, а Белов прижимал пакет к груди.       — Рыбка, ты чего? — Виктор подошёл быстрее, чем успел подумать. Соня не успела ответить — Белов бросил:       — Просто… разговор. — Но глаза его говорили другое. Пчелкин мгновенно это понял. Он посмотрел на Соню, потом на пакет в руке Белова.       — Что случилось? — требовательным тоном спросил Виктор. Белов сжал губы. И в этот момент Соня впервые в жизни услышала настоящий страх в его голосе:       — Витя… Кажется… мы все вляпались так глубоко, что даже я уже не вижу выхода.